«Если», 2006 № 12

Если он ее найдет.

Хныщ вспомнил того себя и засмеялся.

Сейчас для него пройти двадцать километров — раз плюнуть.

Да и тридцать тоже.

И ночевать в лесу без костра — милое дело.

Нарежешь лапника, бросишь на землю и спишь.

Но тогда было страшно, даже когда он нашел нужное место и увидел уже знакомый черный лаз.

Было тихо, река блестела в странном розовом свете.

Птицы примолкли, Хныщ подумал, что он здесь абсолютно чужой.

Тогда он впервые и вспомнил, как мать в детстве говорила ему, что время — это всего лишь коврик перед дверьми, о который ты вытираешь ноги.

Наверное, здесь время было другим.

Оно было тишиной, розоватой водой реки, тягучим воздухом, в котором застревали странные белые облака.

Хныщ зачем-то потрогал серьгу, которую вставил в мочку правого уха как раз за пару месяцев до того дня.

Да, это было двадцать лет назад — ему как раз исполнялось тридцать.

За прошедшие годы золото не потускнело.

Борода стала седой, а вот серьга блестит так же, как и раньше.

Волк проснулся и подошел к Хныщу, потерся головой о его руку и сел рядом.

Волк не походил на волка, в нем чувствовалась другая кровь — короткая вьющаяся шерсть, большая лобастая голова. Скорее, что-то от природных волкодавов, хотя Хныщ плохо разбирался в собаках.

Друг, посланный богом — так сказать правильнее всего!

Захотелось музыки, он потянулся к полке с компакт-дисками и начал перебирать их один за другим. Лучше послушать какой-нибудь джаз. Как правило, это музыка без слов, с годами очень трудно вспоминать мелодии со словами, они растворяются и исчезают, лежат в коробочках мертвым грузом.

А тут смотришь на диск, и что-то вспоминается.

Хныщ попробовал напеть, Волк начал поскуливать в такт.

— Это саксофон, — сказал серьезным голосом Хныщ, — а вот сейчас должен вступить контрабас.

Контрабас заиграл «бу-бу», «бу-бу», Волк перешел на фальцет.

— Ты не собака, — уважительно сказал Хныщ, — ты сопрано-саксофон!

Волк залаял.

— Ну вот, — сказал Хныщ, — и доиграли!

Пора было убирать компакт-диск обратно в коробочку и собираться по делам.

Это так до сих пор и называлось: «по делам».

Ставить ловушки, ловить рыбу. Изредка наведываться в город.

И еще много самых разных дел: например, доставлять себе редкое удовольствие и подглядывать за этими сумасшедшими, что живут в холмах неподалеку.

Там есть женщины, старые и молодые.

Там есть дети.

И с ними — эти странные существа, немного смахивающие на кошек.

Но лучше всего смотреть на женщин.

Иногда Хныщ понимал, что больше не может, и тогда ему стоило колоссальных усилий не поддаться этому желанию.

Он доходил до невидимой границы между его холмами и другими. Устраивал себе лежбище, настораживал лук и лежал в укрывище, думая о том, что станут делать те мужчины, если он захватит одну из их женщин.

Хотя чего тут думать — устроят на него охоту и убьют.

Их много, а он один, пусть даже у него и есть Волк.

Пес посмотрел на него и пошел к выходу из пещеры.

Хныщ взял лук, колчан со стрелами и длинный, хорошо заточенный нож.

Чтобы смотреть на женщин, надо подготовиться — нарезать лапника и устроить себе гнездо.

Лежбище, гнездо, укрывище.

Темную дыру, прорезанную во времени, сам он живет в одном времени, эти женщины и мужчины — в другом.

А все они родом из того, где можно было кликнуть мышью и подмигнуть незнакомке, хотя Хныщ уже плохо помнит, как все это было на самом деле.

Волк стоял возле входа в пещеру и к чему-то принюхивался.

Что-то принес ветер, и это что-то заставило Волка насторожиться.

Кто-то пришел в их холмы, оставалось проверить, друг это или враг.

Хныщ свистнул, Волк сорвался с места и уверенно побежал в сторону мертвого города.

Седобородый мужчина с серьгой в ухе легко зашагал следом.

4.

— Где ты был? — спрашивает Монка.

Видно, что она сердится. Котоголов прыгает ей на плечо и будто шепчет что-то на ухо.

Мне хочется сказать, что я спал. В общем-то, это правда. Еще можно рассказать Монке про сон. Только сны я обязан рассказывать Старшей Матери, а та сейчас в ярости. Ведь я ушел еще утром, а явился заполночь — она даже велела мужчинам собираться на поиски. И дело не в рыбе, которую я не принес. Просто так не бывает, чтобы кто-то ушел и не вернулся к обозначенному часу. Нельзя. Мы живы лишь потому, что соблюдаем правила — собственно, это и есть первое правило, которому нас учат с детства матери света.

Монка гладит котоголова, тот что-то все шепчет и шепчет ей на ухо.

Наверное, рассказывает о том, как его унес поток и как я бежал по берегу, падал, поднимался и снова бежал. А поток нес его безжизненное тельце, и ему было страшно.

Хотя я не думаю, что котоголовам бывает страшно. Или весело. Они ведь не люди, это мы боимся темноты и веселимся на карнавале.

Это тоже входит в правила: бояться темноты и веселиться на карнавале, только этому нас не учат. Другое дело — охранять свет, бочки всегда должны быть полны, в бочках всегда должен быть огонь.

— Тебя накажут! — говорит Монка.

Я покорно киваю головой, стыдно смотреть ей в глаза.

Мне вдруг безумно захотелось рассказать ей о том, как из тающих клочьев тумана вышел мужчина с седой бородой и как собака, которая бежала чуть впереди него, направилась прямо ко мне.

В левом ухе мужчины посверкивала золотая серьга, он смотрел на меня и что-то говорил, а я ничего не слышал: будто клочья еще не до конца растаявшего тумана глотали его слова — он открывал рот, слова влетали в туман и исчезали, пока наконец туман совсем не растаял, и тогда я услышал странную фразу, лишенную начала:

— … а дальше…

— Я заблудился! — невпопад ответил я.

— Ты с тех холмов? — спросил после паузы мужчина.

Я кивнул.

Котоголов сидел на пожухлой траве рядом с большим лобастым псом, и оба они зачем-то смотрели в сторону серых теней все еще не растаявшего вслед за туманом города.

— Вы никогда не приходите сюда, — сказал мужчина, — вам сюда нельзя!

— Я заблудился, — повторил я, а затем сбивчиво начал рассказывать о том, как еще утром пошел с котоголовом ловить рыбу, и как прилег на солнышке и меня разморило, и про то, как котоголов внезапно свалился в воду и мне пришлось бежать вдоль ручья, который внезапно стал речкой, а потом и рекой.

— Тебе надо обратно?! — то ли спросил, то ли утвердительно сказал мужчина.

— Они меня потеряли, — тихо проговорил я и подумал, что Старшая Мать обязательно будет сердиться, но больше всего мне стыдно перед Монкой, которая и послала меня ловить рыбу.

— Я тебя провожу! — сказал мужчина, а потом вдруг спросил: — Тебя как зовут?

Я замялся.

Нам нельзя было называть своих имен никому, кроме тех, кто жил с нами в одном жилище. Это тоже было правило, установленное матерями света еще задолго до моего рождения. По крайней мере, они сами говорили так, а еще учили нас тому, что имя означает всю нашу будущую судьбу.

— А что значит «Тимус»? — спросил я Старшую Мать сразу же, как только услышал на занятии про имя и про судьбу. Она отвесила мне подзатыльник, и я решил, что пока мне просто нельзя этого знать, как нельзя знать, к примеру, и то, что было в то время, когда все было иначе и был искусственный свет.

— Меня зовут Хныщ, — сказал мужчина. А потом показал на собаку и добавил: — А его — Волк!

Я продолжал молчать. Котоголов посмотрел на меня, и мне вдруг показалось, что он улыбнулся.

— Не хочешь, не отвечай! — засмеялся мужчина. И вдруг громко свистнул.

Пес сразу же вскочил и подбежал к хозяину.

— Пойдем, — сказал седобородый, — мы тебя проводим!

И он, не оглядываясь, зашагал в сторону леса, пес бежал впереди, а котоголов — рядом со мной, временами то ли исчезая, то ли просто сливаясь шкуркой с жухлой осенней травой.

Мне хотелось рассказать обо всем этом Монке, но я не мог.

Еще одно правило: мы никогда не должны разговаривать ни с кем, кроме тех, кто живет с нами в одном жилище.

От них всегда исходит угроза, угроза же означает опасность, опасность может принести смерть.

Наша задача — жить и спасать свет.

Мы живем лишь ради этого, хотя только матери света знают, как делать так, чтобы свет был.

— Ты сегодня будешь сторожить бочку, — вдруг сказала Монка, — это просила передать тебе Старшая Мать!

Старшая Мать даже не захотела разговаривать со мной. Она просто велела передать Монке, что я наказан и что я буду сторожить бочку, а это значит: всю ночь не спать и смотреть, чтобы огонь не был ни большим, ни маленьким и чтобы он горел ровно, и временами надо будет брать ведро с вонючей жижей и добавлять ее в бочку, чтобы огонь не гас.

— Иди поешь, — сказала Монка, — и не попадайся Старшей Матери на глаза!

Мне захотелось плакать.

Ведь я ни в чем не был виноват. В конце концов, я мог плюнуть на все и не нестись спасать котоголова, который сейчас все шушукается и шушукается о чем-то с Монкой. Мерзкая тварь, отвратительное создание, гад хвостатый, слова возникали во мне сами по себе, мне хотелось подобрать с земли каменюгу покруче и швырнуть в звереныша.

Хотя он тоже ни в чем не был виноват.

Мы с ним оба не виноваты, но меня посылают сторожить бочку.

А котоголов останется с Монкой, и она будет гладить его по голове, а он тихо и сладко урчать, и на его мордочке опять появится странное выражение, дающее сходство с маленьким ребенком.

Котоголовам можно все. Ведь только они знают, где и в каких ямах плещется темная жидкость, которой наполняются бочки.

И где надо ловить рыбу.

И как снимать боль.

Когда кто-нибудь заболевает, то один из котоголовов вспрыгивает на больное место, и через несколько часов боль отступает.

— Пора, — говорит мне Монка, — дождавшись, пока я доем оставленный мне кусок мяса. — Тебе пора сменять Белку.

Белка — моя ровесница. Мы недолюбливаем друг друга, ей не нравится, что я вижу странные сны и что Старшая Мать временами просит их рассказывать.