Помоги проекту - поделись книгой:
Началась подготовка к предстоящим боям. Старшина Любимов много рассказывал о 163-м ИПТАП, в котором он служил чуть ли не с 41 — го года. Тогда полк был вооружен «сорокапятками» на конной тяге. В одном из боев полк был полностью уничтожен. Его штаб сдался в плен, а старшина вынес из окружения Знамя полка и журнал боевых действий.
Вот он меня учил. Как? Когда нас отвели на формировку, он мне говорит: «Лейтенант, где воевал?» — Я ответил. — «Ну, тогда ты ни хрена не знаешь. Давай, рой себе ровик и садись, я тебя буду учить». Отрыл я ровик, сел. Он берет немецкий автомат и очередь по ровику, где я сижу. Кричит: «Где я? Высунись, я не буду стрелять». — «А я откуда знаю?» — «Слушай еще раз». Вот так, пока не научишься определять, откуда стреляют. Эти знания необходимы, поскольку очень часто уцелевшие батарейцы оказывались в немецком тылу, и им приходилось выбираться из окружения. Вот так он меня обучил, а потом, когда он погиб, я уже учил.
Вскоре мы прямо с завода получили пушки ЗИС-З, затем прибыли новенькие американские «студебеккеры». Укомплектовали огневые расчеты. Расчет состоял из пяти человек: командира орудия, наводчика, заряжающего, двух подносчиков снарядов. Все номера расчета были взаимно заменяемые. Сил этого расчета едва хватало поднять станины пушки и посадить их на крюк «студебеккера», при условии, что самый тяжелый из расчета как противовес висел на дульном тормозе орудия.
Получил я и личное оружие. Но если штабные командиры имели пистолеты TT, то я получил наган, который так проржавел, что у него не вращался барабан, и сколько я ни жал на курок, выстрелить так и не смог. Однако вскоре я раздобыл трофейный «вальтер», и жить стало легче. Огневые расчеты получили автоматы ППШ. Приходилось ли ими пользоваться? Да… был случай такой. Не хочется про это говорить… Под Ковелем поползли на нейтралку за картошкой и наткнулись на боевое охранение. Немец, дурачок, бросил в нас гранату. Был бы умный — сидел бы и не показывался. Но, видать, повоевать хотел, хотел убить нас, да недобросил. Потом он высунулся посмотреть, и я по нему очередь дал. Потом подползли — он лежит весь в крови. Меня всего трясло. Я не знал, куда деваться… неприятно…
У меня появился ординарец, который носил для меня с кухни обед и выполнял разные поручения. Командиром полка стал подполковник, а вскоре полковник Архипов С.П. Только недавно я из документов узнал, что он был Героем Советского Союза. На фронте он звезду не носил, и мы не знали, что он Герой.
После полного укомплектования полк побатарейно своим ходом выступил в поход в направлении на город Ковель. По дороге нас обстреляли из засады автоматчики. Мы быстро соскочили с машин, старшина определил, откуда ведется огонь, и несколькими выстрелами заставил их замолчать. В этом месте на деревьях весело несколько плакатов: «Смерть Гестапо и НКВД!»
В одной деревне войска НКВД вели зачистку. Я зашел в один дом, где майор вел допрос молодого человека. Показывая рукой на окно, в котором виднелась наша колонна машин с орудиями, он сказал: «Против кого вы воюете?! Ведь эта сила!» Молодой человек ответил: «Мы войдем в историю!»
По дороге нас почти не кормили, а у населения можно было раздобыть только молоко, все остальное они прятали. Но такая была атмосфера подозрительности, что, даже беря молоко, заставляли хозяев пить первыми — опасались отравления… В одном доме, хозяин которого с семьей ушел с немцами, в хлеве было две свиньи. Одну из них я пристрелил. Пока ехали, ели сырую свинину, и даже командир полка прислал своего штабного офицера, который попросил заднюю ногу, но ему дали только половину…
Какова роль командира огневого взвода?
— Моя задача правильно выбрать позицию, правильно поставить пушки. Ведь наши снаряды пробивали броню танков только с близкой дистанции, а это значит, у танка появляется шанс раздавить орудие. Поэтому позицию надо выбрать так, чтобы было легко замаскировать орудие, а танку было сложно его раздавить. Я любил ставить орудия между крупными деревьями, которые танк заведомо не свалит. Кроме того, я считал своей обязанностью выпустить первый снарад и уничтожить первый танк. Если нам удавалось подбить один-два танка, то остальные начинают обходить наши позиции. Конечно, они нас засекали и начинали обстреливать. Ну а как только первая болванка над нами прошла — мы все по ровикам разбегаемся, ждем, когда он попадет. Но они уже вперед не идут — боятся опять напороться, начинают обходить. Это давало нам время перевязать раненых и похоронить убитых. В каждом бою мы теряли людей.
— Как оборудовалась огневая позиция?
— Мы рыли орудийный окоп глубиной сантиметров пятьдесят и диаметром метров пять. По краю насыпали бруствер. Подсошники вкапывали брусья или небольшие бревна так, чтобы они могли в них упираться. В противном случае орудие будет откатываться, даже если сошники вкопаны. Для снарядов отрывался погреб метрах в двадцати, и к нему рыли траншею. Слева и справа от орудия отрывались ячейки. В левой ячейке устанавливали трофейный пулемет, а в правой сидели часовой и наблюдатель. Выбрасывали нас на огневую обычно под вечер, и за ночь мы успевали все это отрыть и замаскировать. Работали все, невзирая на чины и регалии.
Первый бой мы приняли под Ковелем. Немцы пытались деблокировать окруженную в районе города группировку, и нас выдвинули на танкоопасное направление. Под вечер заняли огневую позицию. Мой взвод прикрывал дорогу. В том месте, где мы расположились, она делала крутой поворот на девяносто градусов. Примерно в трехстах метрах от дороги, на опушке хилого лесочка росли два больших дерева. Первое орудие своего взвода, с которым я находился, я поставил между этими деревьями. Второе орудие комбат приказал поставить метрах в пятистах за поворот дороги. Туда же ночью подошли гвардейские минометы «андрюши». За дорогой виднелись разрушенные каменные дома, а чуть дальше возвышалось строение, напоминающие цех завода, откуда периодически взлетали осветительные ракеты и стрелял пулемет. За нашими спинами шли канава и насыпь с разрушенной железной дорогой, рельсы и шпалы которой стояли практически вертикально, образуя как бы забор. Утром после налета авиации справа по дороге в нашем направлении пошли немецкие танки, а с фронта, со стороны завода, прячась за домами, пошла в атаку пехота. С большого расстояния с дороги немецкий танк стал бить в направлении реактивных минометов и попал в одну установку, которая взорвалась. Как потом стало известно, слетевшая с направляющей ракета попала во второе орудие моего взвода, уничтожив его вместе с расчетом. Когда танки поравнялись с нашей позицией, мы сожгли два из них, но третий открыл по нам огонь. Появились раненые. Мы попрыгали в ровики, где и сидели, пока огонь не прекратился. Танки на нас не пошли, а свернули с дороги в поле и ушли в наш тыл. День мы просидели на своей огневой позиции. Бой сместился влево, дорога опустела. Вечером ребята потащили раненых в тыл, а я остался прикрывать их переход через железную дорогу. Ребята вернулись обратно ночью со «студебеккером» из другой батареи. Под обстрелом мы с большим трудом прицепили пушку. Я не успел схватиться за борт машины, как получил в живот осколок от разорвавшегося недалеко снаряда. Меня погрузили на машину и отвезли в медсанбат. Пришел доктор, посмотрел и говорит санитарам: «Несите его в мертвецкую». Я пытаюсь говорить, но боль дикая, пена изо рта, говорить не могу. После его слов я потерял сознание. Очнулся в мертвецкой, когда стали выносить покойников. Один пожилой санитар говорит: «Гляди-ка, этот смотрит!» — «Чего смотрит?! Валяй его». Однако они меня отнесли в операционную, пришел доктор, посмотрел и говорит: «Надо же, не подох!» Прооперировал он меня. Лечили меня довольно долго, но, не долечив, отправили в полк. Я приехал забинтованный, мне необходимо было регулярно ходить на перевязку. Командир полка меня пожалел и, когда со штаба бригады пришел запрос направить боевого офицера в штаб 47-й армии в качестве офицера связи, то он направил меня. Из полка мне дали ординарца Соседкова и шофера с полуторкой, в штабе добавили двух красноармейцев. Вроде давали и броневичок, но потом передумали, и мы остались с одной полуторкой. Обосновались в сарае, где также находился хозяин с семьей, адом занял большой чин из политотдела армии с охраной. Мы его никогда не видали, да и в сарае бывали редко, так как постоянно мотались с поручениями и пакетами.
Во время одной поездки была у меня интересная встреча. Как-то, в поисках адресата, которому требовалось вручить очередной пакет, мы заехали на шоссе, окончившееся тупиком, в конце которого стоял дворец. Около дворца было полно кустов малины. Ребята были голодные, говорят: «Командир, давай поедим хоть малины». Я разрешил, но сказал, что можно, но только по одному и с автоматами. Они по очереди сходили, поели малины. Вдруг из дворца выходит пан и, выяснив, что я офицер, приглашает войти. Я не стал отказываться, и он провел меня в залу на первом этаже. В широком кресле сидела пожилая пани. Я поздоровался, она по-русски пригласила меня сесть в соседнее кресло, покрытое белым чехлом, и спрашивает: «Вы не из Липецка?» Ответил, что, к сожалению, сам из Москвы и в Липецке не бывал. Она огорчилась, сказала, что родилась в Липецке. Немного поговорив, я попрощался с хозяевами и, уходя, заметил, что на белом чехле остался след от моего грязного обмундирования.
Вечерами при штабе устраивались танцы, но я туда не ходил. Почему? Я тебе расскажу. В первый день, как я прибыл в штаб армии, я нашел озеро, снял свою потрепанную гимнастерку, штаны, обмотки с ботинок, постирал-помыл, конечно, без мыла. Все это разложил, высушил. Потом все это надел и посчитал, что я кум королю. Пошел в штаб, а там, слышу, музыка играет. Какой-то солдат идет. Я спрашиваю: «Что там такое»? — «Да там танцы». Подошел, смотрю, офицеры танцуют, все такие шикарные. Одеты стильно, сапоги у них хромовые, блестят. Во ребята! Красавцы! Я смотрю, сидит симпатичная связистка. Одна. Я думаю: «Ну вот эта одна, я к ней и подсяду». Подсел к ней, говорю: «Вот у вас тут и танцы, так хорошо». Еще что-то сказал, потом предложил познакомиться. Она сидит, молчит, ничего не говорит. Ну, я тогда поближе подвинулся, приобнял ее, говорю: «Давайте познакомимся с вами». Она мягко взяла мою руку, положила мне на колено и говорит: «Слушай, у меня от больших звезд отбоя нет, а ты с маленьким лезешь». Все! Больше я туда не ходил. Один только раз сходил посмотреть американский фильм, и все. Надо сказать, что ненависти или черной зависти к этим холеным штабным офицерам я не испытывал. У меня было острое желание быть на их месте. Спать в тепле на чистом, а не во вшах, в. грязном окопе, хорошо и регулярно питаться, красиво одеваться. И чтобы поменьше было смерти вокруг. Так что когда через месяц пришел приказ вернуться в полк на должность командира взвода, мне было горько и обидно. Как же я устал от всех этих боев, грязи, крови, смертей! Ну что это?! Что за жизнь?!
В полку я узнал, что в одном из боев погиб старшина Любимов.
В 1944 году обстановка под Варшавой была сложной. Нас перебросили в район города Лигионува. В одном из боев на высотке под Лигионувом я потерял наводчика орудия Митю Долинского и заряжающего Цая… Митька, как и я, был москвич. Мы с ним дружили. Так он любил стрелять из пушки! Парень — ой-ей-ей! Он сидел в ровике. И откуда ни возьмись, реактивный снаряд, и прямо в ровик. Когда я туда заглянул, меня поразила эта кровавая масса и почему-то сверху нее медаль «За отвагу». Все, не стало Митьки Долинского. Так я его и засыпал в этом ровике.
В 2005 году в День Победы я оказался в Варшаве и благодаря помощи посла РФ смог побывать в г. Лигионув, где нашел могилу мной захороненных Долинского и Цая. Город я не узнал, трудно было определить, где эта высота — на западе, севере или востоке. Помогли местные жители, пан Р. Бескульский и гимназисты из местной школы. Оказывается, все эти годы они заботились о могиле, и не только оградили захоронение четырьмя бетонными столбами, но и вырезали на выросшем дереве христианский крест.
Как-то вызывают меня в штаб полка и отправляют в распоряжение Войска польского командиром взвода формирующегося артиллерийского полка на самоходных установках СУ-76. Там я нашел троих красноармейцев, механиков-водителей, что пригнали несколько самоходок. Через некоторое время нас одели в конфедератки и шинели английского сукна. Помню, я пошел в поселок. Иду, и вдруг открывается окошко, высовывается полька и говорит: «Вот це не польское войско! Прошу, прошу, пан!» Я зашел. Она чего-то щебечет, усадила меня, а я чувствую себя неудобно — с сапог грязь течет, под шинелью у меня наша красноармейская гимнастерка. А тут она в окно увидела, еще идет один — поручик. Она опять: «Мощное польское войско, пан поручик». Тут заходит настоящий поляк. По-польски режет исключительно. Она его тоже усадила. Они ко мне вдвоем обращаются — я ни пру ни ну. Думаю, надо сматываться, и потихоньку вышел в коридор. Смотрю, у него такая конфедератка красивая, с орлом и лакированным козырьком. Я ему свою конфедератку оставил, его надел. Шинельку тоже поменял. Вышел и пошел. Прихожу, ребята ахнули: «Ох, пан поручик!» Поступил, конечно, скверно… Вообще, отношения у нас с ними были так себе. Мы их называли «пшешики», а они нас «лаптюхами».
Как-то раз я решил обкатать одну из самоходок. Поехали в городишко, который был наполовину занят немцами. Когда ехали по улице, впереди нас стал пересекать перекресток немецкий танк. С малого расстояния мы его подожгли. Мы остановились у какого-то дома. Гришка, механик-водитель, говорит: «Пойду в подвал слажу, сок поищу». — Местные консервировали соки, а для нас это было в диковинку. — «Ну пойди, поищи». — «Пойдем вместе. Ты меня прикроешь». Пошли. Вошли в дом. Я чувствую, что здесь кто-то есть. Спустились в подвал, соков там нет, но кто-то живой есть. Мы подумали, что немцы. Гриша кричит: «Хальт!» А из-за стенки выходит полька или немка, хрен ее знает, и двое маленьких детишек. Она садится за столик у полуподвального окна и с испугом смотрит на меня: «Капут, капут!» Я сел напротив. Сижу и говорю: «Сейчас кончится война, поеду домой в Москву, женюсь». Она то на меня смотрит, то в окно, а там дымит этот немецкий танк. Гришка ее спрашивает: чего, дескать, смотрите в окно? Это мы его сейчас долбанули. Она и говорит: «Только что на вашем месте сидел обер-лейтенант и говорил, что война кончается, что он приедет в Берлин, женится… А теперь вы из Москвы сели на его место и о том же… Интересно, жив он или погиб?» Гришка говорит: «Это можно посмотреть». Они с Гришкой сходили, посмотрели, там никого не было — экипаж сбежал. Они такие довольные пришли. Мы недолго посидели и поехали в расположение части. В расчете этой самоходки был наводчик Гуйман. Только мы вернулись, звонят из штаба, говорят: «За Гуйманом отец приехал. Он, крупный врач, хочет забрать своего сына». А мы сидели с ним, из котелка кашу ели. Я ему говорю: «Слушай, за тобой отец приехал. Иди в штаб». — «Я не пойду, боюсь». — «Ну чего ты боишься? Я тебе дам сопровождающего». — «Я боюсь. Я не дойду». И не пошел. Наступила ночь. Среди ночи меня будит солдат: «Лейтенант, Гуймана убило». Он сидел рядом с самоходкой. Прилетел снаряд. Разорвался прямо у его ног и снес ему голову. Почему не пошел вечером? Может быть, дошел бы… Помню, когда нас перебрасывали на новое направление, посмотришь на ребят — у всех серые лица. Какие-то ненормальные. Еще такой случай. Когда-из одного боя вышел, зашел в дом. По стенам зеркала висят. Я вошел, а в зеркале увидел незнакомого человека, схватился за «вальтер», он тоже… Только потом себя узнал в отражении, а уже приготовился стрелять. Представляешь, до какого состояния можно довести человека?!
— Как складывалось отношение с мирным населением?
— Мародерством и насилием занимались тыловики. От своих ребят я такого не видел. Те, кто был на переднем крае, население, как правило, не обижали, и население к нам неплохо относилось. А вдруг случится так, что тебя ранят и ты попадешь в окружение? Кто, кроме мирных жителей, тебя укроет? Вот это заставляло тех, кто был на переднем крае, не заниматься ни насилием, ни воровством. Конечно, мы шомполами искали спрятанные припасы, выкапывали и, естественно, поглощали. Без этого никак не обойтись. У меня был случай, когда я потерял двух человек, за что меня чуть не судили. Вызвали меня как-то к комбату. Я пришел. Комбат говорит: «Вот пришли из полка два разведчика, с рацией. Возьми их и иди на окраину вот этого городишки, установи связь с пехотным комбатом». Осень, дождичек моросит, мы лесочком пошли. Вышли мы к этому городку, прошли его, вышли на окраину, нашли там действительно батальон, который и батальном-то не назовешь — в нем не больше двадцати солдат было. Все передали, как положено, и пошли обратно. Эти два разведчика, ребята разбалованные, говорят: «Давай сейчас зайдем в дом, «бимбер» найдем, колбасу. Мы знаем, где они все это прячут. Выпьем и пойдем обратно». Я на это и поддался. Зашли в дом, они раз-раз, в печку залезли — «бимбер» достали, с чердака колбасу и хлеб притащили, спустились в подвал, сели, едим. Они пьют, я нет. Уже темнеть стало, я говорю: «Ребята, хватит, вы уже лыко не вяжете». — «Пошли!» Выходим из дому, а навстречу немец: «Хальт!» — мы обратно. В окно смотрю, стоит кухня немецкая — уже немцы вошли! Батальон наш уже смотался. Немец орет: «Хальт! Хальт!» Но не стреляет. Мы в подвал, а сельский такой городишко, у этого дома сзади огород: картошка, еще посадки какие-то, а сзади забор. А у забора сарай. Через подвальное окно выбрался и по грядкам ползком, ползком. Ребята за мной. До сарая доползли, я на него только залез — по мне очередь. Я свалился на другую сторону. Во дворе началась стрельба, черт-те чего. Я подождал — ребят нет. Ну, я и пошел. Стемнело, но луна светит вовсю. Иду по улице в тени забора. На другой стороне улицы стоят сгоревшие дома. Слышу — шлеп-шлеп — кованые сапоги. Немцы! Или мне показалось, не знаю. Я к забору прижался, и вдруг открывается дверь в этом заборе, и кто-то рядом со мной выплескивает на улицу воду. Я рванулся в эту дверь. Там стоит парень, вылупил на меня глаза. Дверь закрыли, за ней — шлеп-шлеп-шлеп — прошли. Я вошел в комнату. За столом сидит пан и паненка — девочка, кушают суп. Я сел за стол, взял тарелку, ложку, налил себе из кастрюли супа и тоже стал есть. Они на меня смотрят. Я поел и думаю: «Что же мне теперь делать? Эти меня боятся — кричать не будут. Куда мне идти?» Я пана спрашиваю: «Где немцы?» — «Кругом немцы». — «Как мне выбраться отсюда? Где можно мимо них пройти?» — «Я не знаю. Кругом немцы. Пан офицер, вам не уйти. Если вас у нас поймают, то и нас расстреляют. Мы уходим». — «Нет, я вас не отпущу». Поляки между полом второго этажа и потолком первого делали такие схроны. Туда прятали запасы еды, вещи, женщин или беглых. Я вышел в коридор, посмотрел и понял, что такое укрытие у них есть. Залез по лестнице, выломал доски — действительно спрятаться можно. Я взял эту девушку, говорю: «Лезь!» Она не лезет. Я ей пистолетом по голове — лезь! Она залезла. А пану говорю: «Я ее взял в заложницы. Если ты меня выдашь, я ее тоже прикончу. Жду тебя вечером. Приходи и принеси мне гражданское». Девочка заплакала, пан тоже, но делать нечего. Я следом за ней залез, пан забил гвоздями это убежище и ушел с сыном. Мы с ней лежим. Немцы где-то бродят, слышны обрывки речи. Походили и ушли, все тихо. Мы с этой паненкой даже разговаривать стали — делать-то нечего. Я ее заставил запомнить мой адрес, чтобы в случае, если меня убьют, она сообщила родным. Ночью пришел пан, принес гражданскую шляпу, плащ. Я спустился, надел этот плащ, под плащ автомат, вместо фуражки шляпу надел, и мы с ним пошли. Идем мимо немцев. Они: «Хальт!», он что-то им по-немецки отвечает. Ничего, прошли. Он меня довел до болота, указал направление, и я пошел. Вижу, что осветительные ракеты за спиной остались, а я все иду, вышел в какой-то лесок, слышу: «Эх, в бога мать!» — ну, значит, свои. В полк пришел — меня сразу СМЕРШ: «Где ребят потерял?» — «Они нажрались пьяные, что, я их тащить должен?! Что выдаете таких людей?!» — «Ладно-ладно, проверим». Когда город мы взяли, мы с ним поехали на «виллисе», нашли этот дом, забор, сарай, с которого я прыгал, и пана этого к тому же нашли. Он этого пана при мне назначил начальником полиции этого городишки, а мы пошли дальше.
С формированием нового полка дело обстояло плохо, не приходило пополнение, не было и самоходок, и я, немного передохнув в тылу, был отправлен в свой огневой взвод.
Зимой мы держали оборону, разместившись в домах и подвалах, брошенных местными жителями. Помню, с востока дул холодный, сильный ветер, шел снег. На переднем крае наступила тишина с редкими обстрелами со стороны противника. Мой огневой взвод получил пополнение: командира орудия Захарова, наводчика Ермоленко, наводчика Варлашкина, командиров орудий Холецкого и Масюка.
Два орудия заменили, одно по износу ствола, другое из-за попадания снаряда. Всего за время моего пребывания в трех огневых взводах было списано более 12 орудий,'но ни одно не раздавлено танком или брошено.
После нового года полк выстроился в колонну, мимо которой прошло в маскировочных халатах новое командование: командир полка, подполковник Бондаренко, комиссар Царюк и начальник штаба Холоденко.
Реку Вислу мы форсировали по льду. Остановились в поселке на дороге в Варшаву, которая лежала в развалинах.
Ночью на «студебеккере» я был в Варшаве, так какдо этого получил письмо из дома, где большой друг моего отца просил меня найти его дочь, которая проживала там на Маршалковской улице, дом 2. Варшава была пуста и горела. Дом я нашел, но там никого не было.
Полк в составе танковой колонны двинулся по дороге, проходившей параллельно реке Висла в направлении города Быдгощ. Пленных было много. При въезде в Быдгощ колонна подверглась обстрелу из пулеметов и автоматов из придорожного поселка. Командир орудия, старшина Холецкий, развернул орудие и открыл огонь по чердакам ближайших домов, но был убит. После боя мы похоронили его у башни крепости. Под прикрытием подошедших танков колонна вошла город. Немцы не сопротивлялись.
Полк двинулся к городу Штетину. По дороге вместе с нами шли беженцы и гражданские разных национальностей, работавшие на немцев. Развернувшись у Штетина, полк вел огонь с закрытой позиции по мосту, по которому отходили из Пруссии немецкие войска. Вокруг наших батарей было очень Много семей немецких беженцев, безоружных немецких солдат, потерявших свои части. Отношение с ними было мирное, они нас даже подкармливали и рассказывали, что Гитлеру капут, что с января в Берлине его нет, он не выступает по радио. Они очень боялись, слушая по радио Геббельса, что их всех отправят в Сибирь. После ликвидации этого узла обороны по понтонной переправе мы переехали Одер.
Последний бой с немецкими танками мы приняли в Померании подДойч-Кроне. Нам было приказано занять позиции за фольварком Хлебово. Мой взвод замыкал колонну полка. Примерно за километр до фольварка колонна была встречена пехотинцами, которые махали руками и кричали: «Куда вы прете?! Там немцы!» Шедшие первыми батареи успели свернуть вправо от дороги и скрыться в лесу, а по нашей открыли огонь немецкие танки. Машины первого взвода, пытаясь съехать вправо от дороги, застряли в кювете. Я вылез из кабины и дал знак второму орудию съехать с дороги влево и занять позицию за буртом с картошкой. Там же занимало позиции подразделение «катюш», намеревавшихся открыть огонь по фольварку. Сам же проехал немного вперед, где виднелся съезд с дороги вправо от шоссе. Мы подогнем отцепили орудие, откатили его к лесу, заняв позицию между деревьями, сбросили ящики со снарядами. Впереди виднелась траншея, упиравшаяся одним концом в дорогу, а другим в озерцо. Наводчик, старший сержант Варлашкин, заметив, что в траншее полно немецких солдат, открыл по ней огонь, и те побежали, неся потери. Мы с Варлашкиным стали разворачивать орудие в сторону приближавшихся немецких танков, и в этот момент болванка оторвала ему ногу ниже колена. Я стащил его в канаву, наложил жгут из брючного ремня. Нога у Николая висела на сапоге, из которого текла кровь. Я взвалил его на спину и пытался оттащить от орудия, но тут подоспели ребята и потащили его дальше к «студебеккеру». Вернувшись к орудию, я увидел, как немецкий снаряд попал в одну из установок «катюши», и они, подрываясь, по очереди были уничтожены, там погибло и мое второе орудие с расчетом. В это время в проход между дорогой и озером в атаку на позиции нашей пехоты пошли немецкие танки и самоходки. Подпустив их метров на 200–300, я в борт сжег две машины, а остальные повернули обратно.
После разгрома танковой группировки в Померании наш полк маршем был направлен к Берлину. На наших глазах немецкая армия разваливалась. Повторялся наш 1941 год, но наоборот… Немцев так было много, что их уже не брали в плен, и они колоннами шли в неизвестном направлении. На этом марше наш взвод потерял командира орудия Масюка. Он стоял ночью на посту у дома, где находился командир батареи. Мимо него прошла колонна, и один из нее подошел к Масюку прикурить. Поняв, что перед ним немецкий офицер, он взял его в плен и завел в дом. Пока комбат допрашивал обер-лейтенанта, Масюк разбирался с отобранным у того парабеллумом и сам застрелил себя.
Во время подготовки наступления на Берлин окончательно решился вопрос о переформировании полка в тяжелый самоходный. Мы успели получить четыре самоходки ИСУ-152, «коровы», как их называли, и я стал командиром одной из них. Мы были приданы штурмовым группам, которые состояли из пехотинцев, саперов. Когда начались бои за Берлин, мы в составе штурмовой группы шли по улицам и в основном вели огонь из пулемета по открытым окнам верхних этажей и по подвалам. На нашем направлении сопротивление было разрозненное и слабое. 1 мая мы двигались к центру города по одной из улиц. Неожиданно нашу самоходку крутануло. Я вылез из люка, чтобы посмотреть, что произошло. Гусеница была сорвана взрывом снаряда или мины. В этот момент недалеко разорвался снаряд, и осколок ударил меня по коленке, разбив коленную чашечку и порвав связки. Я упал. Меня подхватили ребята и оттащили в подвал, где перевязали. Ребята наложили шину из двух палок, завязали их проволокой и попытались меня научить ходить с этим приспособлением. Но я не смог. В этом подвале я пролежал до вечера второго мая. Ребята бегали, помню, принесли сигары, французский коньяк. Потом притащили целый бидон. Говорят: «Мы тебе мороженого принесли». Дали ложку, я, когда ковырнул, попробовал — оказалась известка. Они сами не попробовали, перли-перли — мороженым угостить! Вскоре меня отвезли в госпиталь в Потсдам. Немецкие врачи сделали мне операцию и вставили протез коленного сустава. После излечения я был демобилизован в 1946 году из рядов РККА по статье 1А. Ходить я мог, только опираясь на палку.
Пришел в свой институт. А мне говорят: «На тебя данных нет, что ты у нас учился. Мы эвакуировались, все потерялось». — «Простите, что же мне делать?» Пришлось заново сдавать вступительные экзамены. И надо сказать, что, к своему удивлению, хотя прошло четыре года, я их сдал. Окончил Московский инженерно-строительный институт им. В.В. Куйбышева, проектировал и строил в электронной, затем в авиационной промышленности многие оборонные предприятия по всему Союзу.
Какое было отношение к инвалидам войны? Это был тяжелый период. Люди без рук, без ног побирались в электричках. Пенсия была маленькой. Семьи отказывались от калек. Приходилось слышать упреки: «Зачем вернулся? Ты должен был там погибнуть, а ты пришел». Столько ненависти было, откуда только, я не понимаю. Первое время после войны фильмы снимались только о генералах, совершавших невероятные подвиги. Вот ты спрашивал, как я отношусь к фильмам «На войне, как на войне», «Горячий снег». Как к детективу, как к историческим романам. В них нет ничего из того, что было на самом деле. Ну посуди сам, как можно было поставить орудия в ряд, как это сделано в фильме Бондарева? Танки с флангов бы зашли и подавили бы их. Они же не смогут через друг друга стрелять! Генерал ходит, ордена раздает — галиматья! У нас командир полка, и тот не показывался. Даже комбат старался метрах в трехстах с машинами находиться.
— Война снится?
— Сейчас нет. А на первых порах, когда я только вернулся домой, снилась. Все вроде хорошо, засыпаю. Снятся какие-то травинки, и вдруг разрыв. Я просыпаюсь в холодном поту, дышать нечем, воздуха нет — все, отдаю концы. Года три мучился, а потом прошло. А потом все ушло, забылось, ни о чем я не вспоминал. Это под старость чего-то я разговорился.
Дорман
Моисей Исаакович
В июне сорок первого мне исполнилось 17 лет. За несколько дней до начала войны я окончил школу-десятилетку № 1 в городе Первомайске и получил аттестат зрелости. Решил поступать в Ленинградский Военно-механический институт. 20 июня выслал документы, но даже уведомления не успел получить. Первые дней десять после начала войны мы имели информацию о происходящем на фронте только из газет и радио.
С начала июля наш город непрерывно бомбили, поскольку в нем находился штаб Юго-Западного фронта, железнодорожный узел, стратегический железнодорожный мост через Южный Буг. Так что немецким авиаторам целей хватало. Когда жителям Первомайска стали свободно выдавать разрешения на эвакуацию, то выехать из города уже было невозможно. Поездов для беженцев не было. Отправляли только эшелоны с заводским оборудованием и воинские составы. Несколько дней подряд мы приходили на полуразрушенную бомбежками станцию, но нас гнали отовсюду, объявляя, что этот эшелон «спецзаводской», а тот — «особый», куда беженцам доступа не было. Иногда уже готовый к отправке эшелон попадал под очередную бомбежку. Уцелевшие после нее вагоны цеплялись к воинским составам. Попасть на поезд не удавалось. Я с моими пожилыми родителями, младшими братом и сестренкой, старенькой бабушкой, после каждой неудачи, измученные и обессиленные, возвращались домой, а наутро снова шли на станцию, пытаясь вырваться из города на каком-нибудь поезде. Никогда не забуду того ощущения надвигающегося ужаса и безысходности.
С 23 июля по Первомайску поползли слухи, что город полностью окружен. А 26 июля случайно услышал, что со станции отправляется последний заводской эшелон. Вся семья побежала на станцию, находившуюся в трех километрах от нашего дома. Пока добежали, два раза попали под бомбежку. Заводской эшелон был составлен из открытых платформ, плотно заваленных станками, деталями машин, ржавыми балками, электромоторами, грубо сколоченными ящиками. Все железнодорожное начальство и охрана станции уже сбежали, никто нас с платформ не прогонял. Город продолжали бомбить. Рядом с нами дымились развалины разбомбленного локомотивного депо.
Эшелон не двигался с места — не было паровоза. Мы молили бога только об одном — чтобы бомба не попала в железнодорожный мост. Иначе — конец всем надеждам спастись… Ночью через город торопливо прошли толпы отступающих красноармейцев, какие-то обозы. Это было не отступление — бегство… Станцию снова и снова бомбили. Тяжелые часы ожидания какого-то чуда… На рассвете откуда-то внезапно появился старенький паровоз «Щука».
Наш эшелон прицепили к этому паровозу. Железнодорожные пути на мосту через Буг были целыми, но, видимо, ненадежны. Эшелон двигался очень медленно, поминутно останавливаясь. За первые сутки мы проехали всего десять километров. А дальше нам предстояла тяжелая дорога на восток. Бомбежки, обстрелы, тяжелые бытовые условия и голод на протяжении всего пути. Многие из нашего эшелона потерялись в дороге, заболели, отстали. Многие пристали к нам на бесчисленных вынужденных остановках — окруженцы, беженцы, отставшие от своих эшелонов… Двадцать дней длился этот путь до Волги. В Ртищеве наш эшелон разгрузили и направили беженцев дальше, в глубь страны. Наша семья попала в город Лысьва, а потом я уже один скитался по стране. Казань, Магнитогорск… Испытаний на прочность хватало с лихвой.
В середине 1942 года узнал, что Ленинградский военно-механический институт, в который я отправлял документы, находится возле Перми, в Мотовилихе. Я поехал туда. В октябре месяце добрался до института. Меня зачислили на артиллерийский факультет. Институт хоть и считался военным и даже давал «бронь» от призыва в армию, но все учащиеся ходили в гражданской одежде.
Сильный голод, по карточкам студентам выдавали 400 граммов хлеба на сутки… Проучился я там до начала декабря. На группу было всего шесть парней, и кроме меня, все остальные ребята были детьми преподавателе института.
Решил уйти на фронт. Получил в институте справку об отчислении и снятии с «брони», явился в военкомат и стал проситься добровольцем. Прошел за полчаса все обязательные комиссии и был направлен в 1-е Ростовское артиллерийское училище (1-е РАУ), готовившее командиров противотанковой артиллерии. Что представляло из себя училище? Училище принимало участие в летних и осенних боях на Кавказе, понесло большие потери под Моздоком и в конце 1942 года РАУ было переведено в глубокий тыл, обосновавшись в затерянном уральском городке Нязепетровске на севере Челябинской области. Оно разместилось в огромной полуразрушенной церкви, постройки еще, наверное, демидовских времен. В училище было три дивизиона, в каждом по три батареи. В батареях было примерно по 120 курсантов. Артиллерийский парк училища состоял из 45-и 76-мм пушек и 122-мм гаубиц. Вся артиллерия в училище была на конной тяге.
Обучение артиллерийскому делу и все практические занятия для курсантов проводились на «трехдюймовках».
В училище отбирали курсантов с образованием не ниже семи классов.
Больше ни на что не смотрели. Я попал в 38-й учебный взвод. Большую часть взвода составляли 18-летние ребята, вчерашние школьники и студенты.
Было человек десять бывших уголовников, молодых и наглых, попытавшихся сразу установить тюремные порядки на батарее. Была группа местных уральских жителей, все старше тридцати лет. На курсе было несколько взводов, полностью укомплектованных фронтовиками, направленными с передовой на учебу в училище.
По большому счету добрых воспоминаний о училище у меня не осталось. Прибыл в Нязепетровск, провел в училищном «карантине» несколько дней. В первый же день пребывания у меня украли все вещи, в том числе мои единственные ценности: самопишущую ручку, подаренную мне на окончание школы, большую редкость по тем временам, и, что еще обиднее, отцовскую реликвию — наградные отцовские серебряные часы «Павел Буре», с гравировкой «За отличную стрельбу», полученные им в 1916 году.
Эту потерю я воспринял с большой болью, как дурное предзнаменование. 15 декабря 1942-го нас вывели из карантинного барака, сводили в баню. Всю свою гражданскую одежду мы по указанию какого-то офицера «добровольно» сдали в «Фонд обороны», о чем подписали какую-то расписку на тетрадном листе. Выдали нам изношенную форму х/б, куцые истертые шинели и истоптанные ботинки с обмотками. Рвань, а не обмундирование…
Зима 1942–1943 года была на Урале очень суровой. Морозы нередко достигали пятидесятиградусной отметки. Ночью температура в церкви, где жили курсанты, не поднималась выше ноля. Вода в ведре за ночь превращалась в лед. При Советской власти церковь превратили в склад сельхозинвентаря, здание обветшало, дуло из всех щелей. Каждую ночь перед сном нас заставляли бежать 8 километров в ближайший лес, брать на лесосеке бревна и тащить их в училище. Каждый был обязан принести бревно 2-метровой длины. Трехэтажные нары, мешки-матрасы, набитые соломой. Постоянное ощущение голода. Скудный паек военного времени — капустный суп, мороженая картошка. Хлеб — стыдно сказать — делили по тюремному обычаю. Один из курсантов отворачивался и называл того, кому надо отдать следующую пайку. Попасть в наряд на конюшню считалось за счастье, там можно было жмыха поесть! Вне строя и вне казармы курсанты были обязаны передвигаться только бегом. Дисциплина в училище была «драконовской». Давили нас нарядами за малейший намек на нарушение устава или за самую незначительную провинность. Мой взводный, лейтенант Шорников, вернувшийся после боев на Кавказе и стремившийся снова вернуться на фронт, был уважаем курсантами и вел себя достойно. Хороший парень, он неоднократно подавал рапорты начальству с просьбой о направлении в действующую армию. Мы ценили его порыв. Достойное впечатление оставил командир батареи Паришкура. Опытный и справедливый офицер. Вызывал уважение замначальника училища, немец полковник Лампель. Импозантной личностью был наш начальник училища, комбриг, по фамилии, кажется, Кудрявцев. Из бывших царских офицеров. Породистое благородное лицо, борода-эспаньолка, внимательный строгий взгляд, особая выправка и лоск.
Был в училище один неприятный момент. Атмосфера в училище была достаточно антисемитской. Нас во взводе было семь евреев. Так почти каждый день возникали драки и стычки с «уголовниками» на национальной почве. Да и отдельные командиры у нас отнюдь не были интернационалистами. Стоим в строю, а в нескольких метрах от нас командир соседней курсантской батареи, заливаясь от смеха, рассказывает офицерам, как он «на Кавказе жидов грабил». Нормально? Представляете мои мысли в ту минуту? Никаких увольнительных, выходных или каких-либо «развлечений». Тупая повседневная муштра. 12–14 часов напряженных занятий в день. Курсанты, угнетенные холодом и голодом, с большим нетерпением ждали окончания училища как избавления. Не успевающих в учебе отчисляли из училища и отправляли на фронт в сержантском звании. И на таком фоне прошли девять месяцев моей учебы в училище.
Если оценивать подготовку в училище, то полученный объем знаний был, конечно, мал для фронта. На передовой пришлось многому учиться заново. Готовили нас на «полковушках» образца 1927 года. Стреляли мы мало. Зачетные стрельбы от каждой батареи провели всего по несколько человек. Я был «стреляющим», корректирующим огонь, только один раз. Стрельба по макетам танков, которые тянули на тросах, была только два раза. Немецкие танки мы видели только на картинках. А ведь для того, чтобы воевать в противотанковой артиллерии, нужен опыт. Ведь борьба с немецкими танками, даже для служивших в ИПТАПах или в ОИПТД, не была постоянным уделом. Фронтовая жизнь показала, что кроме уничтожения немецких танков, не менее важной задачей для противотанкистов является поддержка пехоты «огнем и колесами». Понимание реальной обстановки, динамики боя, а также «чувство местности» приходят только в деле, в бою и, к сожалению, не сразу. А все эти училищные занятия по тактике….
Учили нас стрельбе с закрытых позиций. Я за полтора года на передовой ни разу не вел огонь с закрытой огневой, все время только на прямой наводке.
Все эти трудности курсантской жизни помогали преодолеть настоящие друзья, которых я нашел в училище. Мы держались вместе: Николай Казаринов Костя Левин, Валентин Степанов и я. После окончания училища сложилось так, что на фронте мы с Николаем попали в один противотанковый дивизион, а Костя с Валентином — в другой. Николай Казаринов призвался в армию из Йошкар-Олы. Очень душевный и справедливый человек. Погиб в бою местного значения 25/Об/1944 у села Пистынь. Батарея, в которой служил Казаринов, отбила атаку мадьярской пехоты. После боя произошел внезапный артналет, и Николай был сражен осколком снаряда. Я лично хоронил друга в яблоневом саду на окраине села. Солдаты дали три залпа из карабинов, а я машинально выпустил из пистолета всю обойму…
28 апреля 1944 года под Яссами подорвался на минном поле другой мой друг и однокашник, москвич Валентин Степанов.
Костя Левин, севастополец, бывший студент-медик. Талантливый поэт, человек сложной судьбы. В конца апреля сорок четвертого года под Яссами немецкий танк раздавил его пушку. Осколком снаряда Косте перебило ногу у самого колена. Нога висела на сухожилиях. Левин пытался отрезать ее перочинным ножом, но сил у истекающего кровью Кости на это не хватило… Он, теряя сознание, успел доползти до своих. После войны безногий инвалид Костя Левин поступил в Литературный институт им. Горького. Его незаурядный поэтический дар был отмечен многими именитыми литераторами. Но, когда началась «кампания борьбы с космополитами», после долгой бесчестной, гнусной и бездушной травли Костю, одного из лучших студентов, боевого офицера и инвалида войны, исключили из института. После этого жизнь у Кости сложилась очень тяжело… Яркая личность, человек чести. Мой самый близкий, мой последний друг юности ушел из жизни 19 ноября 1984 года. Добрую память о нем, о Николае и о Валентине я храню всю свою жизнь…
Вернемся в училище. Летом 1943 года нас перевели в военный городок на окраине Челябинска, в так называемые «Красные казармы». Там, по окончании ускоренного курса, нас и произвели в офицеры — присвоили звание младшего лейтенанта.
Последнюю неделю перед выпуском нас стали меньше гонять и третировать, у нас появилось ощущение некоторого раскрепощения, освобождения от грубого ежедневного гнета. Вдень выпуска перед нами выступил начальник училища. Помню дословно его прощальное напутствие: «Поздравляю вас с первым офицерским производством! Родина скоро поручит вам своих сынов. Помните, солдаты должны видеть в каждом из вас не только своего начальника, которому обязаны беспрекословно подчиняться, но и пример для подражания. Любой ваш поступок будет на виду, все заметит внимательный солдатский глаз — и доблесть, и трусость, и заботу, и пренебрежение. Если вы хоть раз струсите или проявите непорядочность, то лишитесь уважения солдат, ваших товарищей по оружию, обесчестите свое имя и покроете позором офицерский мундир. Лучше смерть, чем такой позор!»
Перед отправкой на фронт нам выдали офицерские гимнастерки, кирзовые сапоги, солдатские ремни и новые шинели. Сначала выпустили из училища и отправили на фронт взводы, состоявшие из бывших фронтовиков.
В октябре 1943 года нас, примерно 300 человек свежеиспеченных младших лейтенантов, посадили в «телячьи вагоны» и отправили в действующую армию. Доехали до разбитого Харькова. Здесь попали в 38-й отдельный дивизион офицерского резерва (ОДОР) под командованием майора Титова. ОДОР восполнял потери в офицерском составе в артиллерии 38-й армии. В этом резерве я провел полтора месяца. Эти месяцы мы жили по принципу — «Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут!»
Только в декабре 1943 года я попал на фронт, в 14-й отдельный гвардейский воздушно-десантный истребительно-противотанковый артиллерийский дивизион — ОИПТД, во 2-ю гвардейскую воздушно-десантную дивизию. Так началась моя фронтовая служба.
В состав дивизиона входили три батареи, в каждой по два огневых взвода. Взвод управления был только при штабе дивизиона. В каждой батарее было по четыре 45-мм орудия образца 42-го года и примерно 25–30 человек личного состава, включая водителей. Орудия были на механической тяге, мы передвигались на «виллисах». Осенью сорок четвертого «сорокапятки» нам заменили на 76-мм орудия ЗИС-З, а вместо «виллисов» дивизион получил машины «додж 3/4». На батареях не было своих связистов или разведчиков, все они находились в дивизионном взводе управления. В штате дивизиона числилась рота ПТР из 12 противотанковых ружей, ноу нас эта рота была источником пополнения для замены выбывших из строя бойцов артиллерийских расчетов и по прямому назначению использовалась редко. При штабе дивизиона был еще взвод боепитания, примерно десять человек. Дивизионом командовал гвардии майор Федор Кузнецов. Поскольку дивизион наш был отдельным, то права командира ОИПТД приравнивались к правам командира полка. В штабе дивизиона помимо командира было еще несколько офицеров-управленцев — замполит Кудрявцев, адъютант старший Макухин, заместитель командира Вишневский, начальник боепитания, начфин, он же начальник ОВС-ПФС, помпотех, «начмед»-военфельдшер. Ну и штабной «коллектив» — писаря, почтальон, химинструктор, две девушки-медработницы, парторг, снабженцы и прочие «придурки». В дивизионе было две рации, но они никогда не работали, и я даже не вспомню, были ли у нас вообще радисты. Всего у нас было около 180 человек личного состава.
Как я уже сказал, на вооружении дивизиона состояли длинноствольные пушки 45-мм, образца 1942 года, конструкции генерала Крупчатникова. Мы называли эту пушку — 45 мм/68 калибров. Легкая, весом всего в 570 килограмм. Два-три человека с легкостью перекатывали «сорокапятку» по полю. Пушечка низенькая, как у нас говорили — «можно землю подковать». Откидные щитки, один центральный и два боковых. Скорострельность пушки до двадцати выстрелов в минуту. Теоретическая дальность стрельбы по танкам — 1200 метров. «Сорокапятки» отличались высокой точностью стрельбы. Прицел был обычный, не «панорамный». Расчет состоял из пяти-шести человек — командир, наводчик, заряжающий, двое правильных, они же — подносчики снарядов. Для борьбы с танками пушка 45-мм была малоэффективна. Вероятность подбить из «сорокапятки» немецкий средний или тяжелый танк была близка к нулевой. После первого же выстрела эта пушка себя демаскировала, и если в это мгновение расчет попадал под прицел немецкого танка — шансов выжить у него не оставалось. Ни единого…
Наши пушки-«сорокапятки», по идее, предназначены и приспособлены только для стрельбы прямой наводкой. Поэтому мы всегда располагались близко к немцам, на самом передке, в боевых порядках пехоты, на открытых позициях. Наши пушки почти всем хороши — маленькие, легкие, точно бьют, легко маскируются и незаметны, пока, конечно, не стреляют. Недостаток у них один — слабоват огонь. Мы довольно эффективно подавляем близкие огневые точки, легкую бронетехнику и одним своим присутствием ободряем пехоту, укрепляем ее боевой дух, то есть «поддерживаем огнем и колесами». У каждого расчета был запас противотанковых гранат и пулемет ПД для борьбы с немецкой пехотой и свое стрелковое оружие. Вот, в принципе, и вся короткая характеристика отдельного дивизиона ПТА.
— Были ли какие-то ограничения в использовании боекомплекта у «сорокапятчиков»? Создавался ли неприкосновенный запас снарядов на батареях?
— Никто не создавал НЗ, и на открытие огня мне не требовалось разрешения командира дивизиона. Я не помню, чтобы у нас была катастрофическая нехватка снарядов. Было достаточно осколочно-фугасных снарядов, бронебойных, подкалиберных. Старались побольше запастись картечью, поскольку с немецкой пехотой лоб в лоб приходилось сталкиваться очень часто. Картечь и подкалиберные — снаряды ближнего боя.
На осколочно-фугасном снаряде свинчивался колпачок, и получался осколочный снаряд. Были картечные снаряды в картонном корпусе, начиненные стальными обрезками, гайками и гвоздями. На «виллис» обычно грузили восемь снарядных ящиков — половину боекомплекта, среди них обязательно картечь!
По расходу снарядов можно полностью представить картину прошедшего боя. Вот у меня сохранилась запись из записной книжки Кости Левина о расходе снарядов на орудие в бою 25/04/1944. Всего орудие выпустило 66 снарядов, из них — 28 осколочных, 7 картечей (значит, немецкая пехота была совсем близко, не далее 200 метров), 21 бронебойный, 10 подкалиберных (значит, отбивали танковую атаку с близкого расстояния). В конце войны нас заставляли собирать и сдавать стреляные снарядные гильзы, цветной металл был в стране уже в дефиците.
— Как подготавливали орудия к бою?
— А они у нас всегда были готовы, дивизион могли в любую минуту перебросить на очередное «танкоопасное направление», и мы «с колес» сразу вступали в бой. В обороне орудия мы проверяли и готовили очень тщательно. Но в наступлении времени на дотошную выверку прицела зачастую не было. Поэтому наши пушки были всегда в полной готовности. Всегда обязательно чистый ствол.
— Нашивки ПТА в дивизионе носили?
Поделиться книгой: