Помоги проекту - поделись книгой:
Журнал
«Если», 2009 № 04
ПРОЗА
Святослав ЛОГИНОВ
Сикораха
— Ишь ты, какая сикораха{1}… Перед самым носом болтается и не боится.
— Чего мне бояться? Повредить мне ты не можешь, и я тебе ничего сделать не могу. Погляжу на тебя, да и полечу дальше.
— Умненькая сикорашка… Только ты, милая моя, ошибаешься. Я тебе повредить могу очень существенно. Такое могу устроить, что от тебя даже бледного пятна не останется. Лапой прихлопнуть тебя невозможно, и огня ты не боишься, прозрачненькая ты для огня, а про ментальный удар ты слыхала? Он как раз против таких, как ты.
— Э-э!.. Не надо! Я лучше пойду…
— Да уж ладно, виси, не трону. Поболтаем, раз ты такая храбрая, что ко мне заявилась. Небось вопросов у тебя множество, все хитро обдуманные, с виду разные, а на деле — об одном: как бы меня со свету сжить. Ну, давай сюда свои вопросы, все равно ничего у тебя не получится, я и сам себя со свету сжить не могу. Вечность — это такая штука, что ни за какие конечные сроки с ней не управишься. А я, видишь ли, — ограниченный в пространстве осколок вечности.
— Я думал, ты огнедышащий дракон…
— Видали, думал он… сикораха ты и есть сикораха, и мнение твое стоит не больше, чем твоя жизнь. Вот вы назвали меня драконом, и что от этого изменилось? Как был я воплощением вечности, так и остался. А кем я кажусь таким, как ты, — мне вовсе не интересно. Вас во внимание принимать — никакой вечности не хватит. Вас проще не замечать.
— Не сочти за обиду, но этим твоим словам я не верю. Каждую неделю ты являешься из своей пещеры и обрушиваешься на ближние и дальние города и поселки. Ты убиваешь людей, уничтожаешь стада и жжешь посевы. Такое нельзя делать, не замечая тех, кого губишь.
— Каждую неделю ты, сикораха, выходишь из своей норки и шагаешь по дороге, не в этом прозрачном виде, а таким, как тебя сотворила природа. Не так ли, умненькая букашка?
— Я выхожу из дома каждый день.
— Это неважно, раз в день или раз в сто лет. Но ты выходишь и топчешь лапками землю, не думая, что всякий твой шаг отзывается катастрофой для тех, кто тысячекратно меньше тебя. А ведь ты конечен, так же, как и они. Но ты давишь их, не замечая. Почему я должен поступать иначе? Ведь я, в отличие от всех и прочих, бесконечен, так что слово «тысячекратно» уже не имеет смысла.
— Ты должен поступать иначе, потому что я пришел и говорю с тобой. Я не вечен, но я разумен, и поэтому мы равны.
— О, какой могучий довод! Я сражен, мои лапы подогнулись, и хвост скрючился! От таких слов я упал бы ниц, но по счастью, я и без того лежу на брюхе и мне некуда падать. Поэтому я открою тебе тайну, до которой ты мог бы додуматься и сам. Букашки, еще меньшие, нежели ты, не разговаривают с тобой, потому что ты не умеешь с ними разговаривать. Будь иначе, ты обнаружил бы, что им не чуждо чувство прекрасного, что среди них встречаются философы и герои, любящие матери и шаловливые детишки. Ну и как, теперь, когда тебе известна правда, ты перестанешь ходить, дышать, вкушать пищу, проглатывая с каждым куском сонмы существ, не просто равных тебе, но нравственно куда более достойных, нежели ты? Можешь не отвечать, я и без того знаю, что ты не изменишь своих привычек.
— Я правильно понял, что когда ты набрасываешься на город, рушишь дома и глотаешь людей, ты не замечаешь их?
— Я их не различаю. Прикинь, каждую весну ты видишь первую бабочку, и в своей сентиментальности склонен персонифицировать ее. В твоих глазах она почти личность, уже не просто первая бабочка, а Первая Бабочка. Может быть, ты даже здороваешься с ней и напоминаешь, как бегал за ней сорок лет назад. И совершенно не думаешь, что той самой Первой Бабочки уже сорок лет как не стало.
— Ты умеешь читать мысли?
— Чтобы понять несложную цепочку твоих ассоциаций, вовсе не обязательно копаться у тебя в голове. Не забывай, я существовал прежде, чем возник твой мир, и буду существовать, когда он вновь обратится в хаос. Человек, когда ему напоминают о бренности бытия, всегда думает о бабочках, которые представляются ему бессмертными, хотя их жизнь еще скоротечнее, чем человеческая.
— Умно. Только я думал не о бабочках, а об осах. Несколько дней назад в мой дом залетела оса. Я ел мед и дал ей каплю меда, и она ела со мной. Во время нашей трапезы я разговаривал с ней, хотя и не знаю, понимала ли она, что ей говорят, и отвечала ли мне. Потом оса улетела, а я не тронул ее, потому что нельзя убивать того, с кем делил пищу и беседовал о жизни. А на следующий день жена сказала, что осы устроили гнездо на чердаке и могут покусать детей. Я пошел и уничтожил гнездо, накинул на него старый мешок, вынес из дома и сжег, хотя я вовсе не огнедышащий дракон. И лишь на третий день я подумал, что моя знакомая оса тоже была в том бумажном шаре, и гудела, пытаясь вырваться, и сгорела вместе со всеми неузнанная, хотя прежде мы делили с ней мед. Теперь, слушая тебя, я вспомнил не бабочек, которых я никогда не трогал, разве что в глупом детстве. Мне на память пришла оса, которую я не сумел и не захотел отличить. Должно быть, ты, когда нападешь на мой город, тоже не выделишь меня среди прочих человеческих сикорах, тем более что тогда я буду не в этом призрачном обличий, а в своем человеческом теле.
— Ты проницательна, мудрая сикораха. Именно так все и будет. Жаль, что у меня нет меда, чтобы угостить тебя. У вечности нет ничего, кроме самой себя.
— И это говорит богатейшее существо вселенной? За свою вечность ты натаскал в эту пещеру непредставимые сокровища и продолжаешь вздыхать о своей нищете!
— О каких сокровищах ты говоришь? Где они? Покажи их неразумному дракону, и я поделюсь с тобой этим медом.
— Да вот же они! Ты лежишь на золоте, ты усыпан бриллиантами. Огонь твоих глаз отражается тысячекратно в самоцветных камнях, так что вся пещера сияет. А ты говоришь, что у тебя ничего нет.
— Ах, так ты называешь сокровищами золото и камни! Возьми их себе, сколько там есть, мне не жалко. Пустой, ненужный сор.
— Зачем же ты тогда собирал их?
— Я ничего не собирал. То, что ты называешь сокровищами, родится само, просто потому что я лежу здесь. Когда бренная материя касается вечности, она старается принять ту форму, которая лучше противостоит напору времени. А золото — наиболее устойчивая часть твоего мира. Если угодно, считай, что я потею золотом и алмазы сыплются из-под моей чешуи, подобно тому, как с твоих волос осыпается перхоть. Сокровища!.. Ты почти насмешил меня. Забирай их все, через тысячу лет пещера вновь засияет, хотя я не принесу сюда ни единого червонца.
— Ты же знаешь, что в призрачном виде я не смогу вынести отсюда ни единого самородка, а если я появлюсь здесь в человеческом облике, то немедленно умру, просто от одного твоего вида… или от твоего дыхания… или от ментального удара. Собственно, неважно, отчего я умру, главное, что смерть случится немедленно. Так что твоя щедрость бесплодна.
— Теперь я понял, зачем ты прилетела сюда, хитрая сикораха. Считай, что твоя хитрость удалась. Я мог бы выгрести кучу золота наружу, но я не стану этого делать. Это было бы не интересно, а я тоже хочу получить свою долю развлечений. Поэтому сделаем так… я сейчас улечу и буду отсутствовать неделю, а может быть, и две. Сам понимаешь, для меня это не принципиально, а нашей игре подобная неопределенность придаст пикантности. Дней через пять пещера проветрится, и ты сможешь безопасно войти в нее и набрать драгоценного для тебя сора. Возможно, сумеешь сходить два или три раза. Но не увлекайся, ведь я могу и вернуться. Ну как, сикорашка, твой план увенчался успехом?
— Вполне, о мудрый осколок вечности.
— Тогда улетай отсюда. Когда я начну шевелиться, то могу случайно зашибить тебя, несмотря на твою призрачную сущность.
— Эй, насекомое, сикораха! Как делишки? Не ожидал, что я вернусь так скоро? А ведь десять дней прошло, все честно. Так… я вижу, ты успел тут хорошо похозяйничать. Дорога расчищена, следы колес… небось думал повозками вывозить. Самые свежие следы — туда. Не повезло тебе, сикорашка, а ведь я предупреждал: не жадничай. Или ты надеешься, что сможешь обернуться призраком и уйти, потеряв только лошадей и работников? Нет, дорогой, это было бы нечестно. Влип, значит — влип. Может быть, я не сумею тебя съесть, но ты не сумеешь отсюда выйти. Ну, где ты?… О!.. Больно…
— Я здесь, разбитый осколок. Что ты скажешь мне теперь?
— Больно…
— Да, это больно.
— Что за гадость ты подстроил?
— Я всего лишь заложил пороховые заряды в твоей пещере и обрушил свод тебе на голову.
— Ну и дурак. Чего ты этим добился?
— Я тебя убил.
— Не городи ерунды. Вечность нельзя убить.
— Можно. Твои лапы сломаны, броня пробита, череп расколот. Ты и без того бы не смог пошевелиться, но сейчас на тебе навалена гора, в которой ты жил. Ты кончился, тебя больше нет. Я тоже погиб, хотя и успел в последнее мгновение превратиться в призрак. Но пробиться наружу через толщу камня я не смогу. Зато у меня есть возможность сказать дракону, что он умер. Возможно, ты еще успеешь пришибить меня своим ментальным ударом, но это последнее, что ты сделаешь в своей бесконечной жизни.
— Я обожду тебя убивать, сначала поразвлекаюсь немного. Как ты все-таки глупа, мелкая сикораха. Лапы, броня, череп — это лишь кажимость. Бессчетное число раз мне раскалывали череп и пробивали броню. Пройдет время, и они восстановятся. Ты причинил мне боль, это удается не всем, и я это запомню. Но твоя боль ничто по сравнению с той, что я испытывал, когда одна вселенная рушится в конвульсиях, а из ее обломков возникает новая. Пройдет совсем немного времени, гора рассыплется, и я выйду на волю, такой же могучий, как и до твоего никчемного взрыва. Спрашивается, чего ты добился?
— Я тебя убил. Ты можешь что угодно болтать о своей вечности, но через неделю ты не вылетишь на разбой, и через год не вылетишь, и через тысячу лет. Возможно, для тебя это одно мгновение, а для людей, которых ты не сможешь пожрать, это жизнь. Гора простоит и сто тысяч лет, а кто скажет, что случится за такой срок? Так что не только для ныне живущих, но и для их потомков тебя нет. Ты издох, и это я тебя убил.
— Жаль, что у меня разбита голова, иначе бы я раздельно сказал: «Ха-ха-ха!» — и при каждом слоге из моих ноздрей красиво вырывались бы клубы дыма. Хочешь знать, почему я смеюсь? Потому что я буду на свободе уже очень скоро. Сто или двести лет, вряд ли я пролежу здесь дольше. И знаешь, кто меня выпустит? Сами люди, те, о которых ты так заботишься. Сначала они поверят, что я умер. Потом вообразят, будто меня и вовсе не было на свете. Но про золото они не забудут и примутся разрывать гору. И они найдут это золото, сначала — отдельные крупицы, затем — самородки и золотоносные жилы. И чем больше им встретится золота, тем старательнее они будут разгребать мою могилу, пока наконец не разроют ее настолько, что я смогу встать. Думаю, на это уйдет не так много времени, даже не по моему, а по вашему счету. Потом они раскаются, но я-то уже буду на свободе! И заметь, если прежде я не выделял людей среди прочих тварей, то теперь я стану их выделять, ты со своей хитростью научил меня этому. Поверь, для них было бы лучше, если бы я не попадал в твою ловушку. Что ты теперь скажешь, умненькая сикорашка? Полагаю, что я сделал тебе больно. Убить тебя ментальным ударом — что может быть тривиальнее? А заставить мучиться бесплотное существо — в этом есть шарм. Бедненькая сикорашка! Ты даже не сможешь покончить с собой, а умрешь тут от старости, которая мне неведома. Ты скончаешься, слушая стук кирок и скрежет лопат, которыми будут разгребать то, что ты обрушил. Ну как, тебе больно?
— Это не имеет никакого значения. Я сделал, что хотел, и не собираюсь раскаиваться. Но раз ты не убил меня сразу, то я хотел бы сказать тебе еще кое-что. Помнишь историю про осу, которая ела со мной мед?
— Я сразу понял, что ты придумал ее, чтобы я позволил тебе проникнуть в мое логово. Но я поверил, что в тебе бушует жадность, и попал в ловушку.
— Я ее не придумал, все так и было. Но это еще не вся история. Когда я кинул мешок с осиным гнездом в огонь, откуда-то со стороны прилетела оса и ужалила меня в щеку. Это было больно, хотя и не слишком. Я убил сумасшедшую осу и забыл об этом случае. Главное, что на чердаке больше не было осиного гнезда и ничто не грозило детям. Но потом прилетел ты, и у меня не стало ни дома, ни семьи, ни детей. Ни моя сила, ни богатство, ни магические умения не спасли тех, кто мне дорог. Вот тогда я и вспомнил про осу, которая впилась мне в щеку. Мне отчего-то кажется, что это та самая, знакомая оса. Ты называешь меня сикорахой и не отличаешь от других людей, но люди вовсе не схожи друг с другом, как не схожи и насекомые. Среди тех, кого называем сикорашками мы, есть клопы и тли, но есть и осы. То же самое и среди людей. Так вот, я — оса. Для меня было важно вцепиться в тебя, и я вцепился. Я причинил тебе боль и лишил возможности жить по своей воле. Пусть ненадолго, но я это сделал. Но и это еще не все. Даже если дело завершится, как предсказал ты: если люди-клопы и люди-тли выпустят тебя на волю прежде срока, все равно среди людей найдутся подобные осам. Они изобретут способ управиться с тобой. Так что ты зря бахвалишься. Не знаю как, но они сумеют вонзить жало в твою ничтожную вечность и если не убить, то привести тебя в нынешнее жалкое состояние. Я сказал. Теперь, если хочешь, бей. Одну осу нетрудно раздавить, но осы неуничтожимы.
Николай КАЛИНИЧЕНКО
Двойная трансмутация
Самое время слегка перекусить», — подумал Эдгар. Он открыл глаза, поменял окраску с темно-коричневой на изумрудно-зеленую и неторопливо пополз вверх по стволу. Подходящий жук обнаружился довольно скоро: большой, усатый, с темно-бордовым хитиновым панцирем и симпатичным рисунком на спине, напоминающим птичий глаз — то, что нужно для сытного завтрака. Эдгар подполз поближе, прицелился и… Обычно после этого его язык с большой скоростью выстреливал в направлении жертвы — р-раз, и добыча уже во рту. Но сегодня тело почему-то отказывалось повиноваться. Эдгар снова попробовал трюк с языком, но сорвался с ветки. Земля, которая по всем расчетам находилась довольно далеко, неожиданно оказалась совсем рядом. Эдгар пребольно ударился о нижнюю ветку, кувыркнулся в воздухе и превратился в человека.
Он еще сидел на земле, пытаясь осмыслить случившееся, когда сверху, ломая сучья, рухнуло нечто круглое и тяжелое. Эдгар едва успел отодвинуться. Прямо перед ним в куче опавшей листвы барахтался маленький пухленький человек. Он лежал на спине, смешно дергая ножками и размахивая короткими ручками.
— Доброе утро, — поздоровался Эдгар. — Могу ли я чем-то помочь?
— Немедленно переверни меня на живот, ротозей! — зарычал человечек. — Иначе я прокляну твои чресла и чресла твоих детей до седьмого колена!
Эдгар с опаской выполнил приказание и тут же получил увесистый пинок по лодыжке.
— Ты! — напустился на него незнакомец. — Ты мерзкий, отвратительный… ты пытался сожрать меня!
— Сожрать? — удивился Эдгар. — Но я никогда не встречал вас!
— Знай же, что твое невежество едва не погубило тебя! Даже пребывая в образе насекомого, я способен вершить астральное возмездие. А уж наказать маленькую нахальную ящерицу мне вообще ничего не стоило. — Скандалист наконец поднялся на ноги. Невысокий, пухленький, безволосый, он был похож на рассерженного младенца. Гармонию нарушали только причудливые татуировки, покрывающие кожу коротышки от макушки до пят.
— Постой-постой. Ты был бордовым жуком?! — догадался Эдгар.
— Прозорливость, достойная пророка, — пробурчал человечек. — Я, Джу Шван Дзи из монастыря Неувядающего Лотоса, монах-воин, победитель чудовищ, был превращен в жука коварным колдуном и чуть не закончил свои дни в пасти глупого хамелеона.
— Не уверен, но вроде бы я где-то слышал, что монахам запрещалось превозносить свои достоинства и сквернословить, — парировал Эдгар.
— Да, это так, — Джу Шван виновато опустил голову. — Я очень несдержан, за это настоятель и отослал меня собирать демонов.
— Что еще за демоны? — удивился Эдгар.
— Когда божественный плотник Кухай вырезал небесный свод, то поранил палец о звезду Иба. Двенадцать капель священной крови упали в великое болото Ю, были осквернены и превратились в демонов. И так как Кухай был великим созидателем, то демоны в противовес ему избрали своей стезей разрушение. Издревле герои и божества сражались с этими злонравными духами, нередко одерживая победу. Не в силах уничтожить бессмертных врагов (ведь они происходили от самого создателя), воители прошлого заключали Нечестивую Дюжину в заговоренные узилища. Однако духи разрушения всегда находили слабину в стенах своих темниц и выбирались на волю, продолжая творить многочисленные злодейства. Тысячу лет назад они вновь вырвались в мир. Однако согласия среди демонов никогда не было. Едва освободившись, твари постарались оказаться как можно дальше друг от друга.
Это сильно осложнило поиски. Я охотился на них в горах и в долинах, в заброшенных алмазных копях и недосягаемых небесных дворцах, спускался на морское дно и пересекал соляные пустыни. Мои одежды трижды обращались в прах, а дорожный посох настолько истерся, что стал походить на дверную колотушку. Однако молитва и смирение помогли мне выдержать тяготы пути, а навыки, полученные в монастыре, — одолеть и пленить одиннадцать демонов. Они заключены здесь, в этих заговоренных татуировках…
— А что же двенадцатый? — перебил монаха Эдгар, с интересом разглядывающий красочные рисунки на коже Джу Швана.
Одиннадцать монстров опоясывали тело монаха в гротескном хороводе. Неведомый художник постарался на славу. Каждая деталь, от горящих огнем глаз до бликов на чешуе, была выписана с великим тщанием. Мастерски выполненные татуировки тем не менее выглядели совершенно обычными. Если бы не серьезность, с которой говорил Джу, Эдгар решил бы, что его водят за нос. Правое плечо и часть груди Джу были свободны от рисунков. Очевидно, в этом месте должен был расположиться недостающий двенадцатый демон.
— Увы! — Джу Шван тяжело вздохнул. — Я гонялся за ним много лет и почти настиг. След врага привел меня на этот проклятый остров, где недостойного монаха встретил коварный маг Абстандилус. В его устах был мед, а в складках мантии скрывалось зелье трансмутаций. Я и слова сказать не успел, как оказался на ветке.
— Похоже, кто-то все-таки перехитрил старика, — заметил Эдгар.
— Мы снова стали прежними.
— Что толку, — монах сокрушенно махнул рукой. — Двенадцатый, наверное, уже далеко отсюда. Теперь придется все начинать сначала.
— Мерзавцы! Насильники! Грязные волосатые монстры! — Дерево, с которого они только что упали, медленно меняло форму. Сначала показалась голова в обрамлении длинных зеленых волос, затем плечи, грудь… Таких соблазнительных форм Эдгар не видел очень давно. И не важно, что у новой знакомой была изумрудная кожа и пурпурные зрачки, риск — дело благородное. Однако семь метров роста, четыре руки и крайняя степень раздражения могли остудить самую жаркую страсть. — Вы ползали по мне, ночевали в моих дуплах! А ты, коротышка, забирался в бутоны моих цветков и… и пил нектар! — Зеленокожая красавица уперла руки в бока и слегка наклонила голову. Ее красные глаза яростно сверкали. — Что вы скажете в свое оправдание, прежде чем я растопчу вас?!
— Я ее знаю, — шепнул монах Эдгару, — это непорочная жрица богини Аршатри. О ней повествуют наши древние летописи. Говорят, однажды ее изнасиловал демон, но богиня вернула своей служительнице невинность и отправила на битву со злом.
— И что, она действительно приведет свою угрозу в исполнение? — поежился Эдгар.
— Можешь не сомневаться.
— О, мудрая и прекрасная жрица! — Эдгар выступил вперед, лихорадочно пытаясь что-нибудь придумать. — Мы каемся и признаем себя виновными в содеянном. Мы достойны смерти. Даже в мельчайшем прыщике на твоем прекрасном лбу больше святости, чем в нас вместе взятых.
— Прыщики? — насторожилась жрица. — О каких прыщиках ты говоришь?
— Эти замечательные, благие пятна на вашем челе, — Эдгар был само смирение, — вероятно, признак особого расположения богини?
— Да-да, конечно… — Великанша пыталась ощупать свой лоб сразу четырьмя руками.
— Не хочу прерывать вашу медитацию, благородная дева, — подхватил игру Джу Шван, — но всего в сотне
Громкий скрип раздвигаемых стволов отметил уход непорочной жрицы богини Аршатри.
— Горячая женщина, — монах хотел было прислониться к дереву, но передумал и опустился на землю. — Я не попадал в такой переплет с тех пор, как наставник Ляо застал меня у Цветка Лилии в неподобающий для соития день.
— Оказывается, четырехруких девственниц-великанш тоже заботит внешний вид, — задумчиво произнес Эдгар, оглядываясь вокруг.
А посмотреть, кстати говоря, было на что. Джунгли преображались. То там, то здесь деревья, камни и животные претерпевали волшебные изменения. Отовсюду неслись удивленные и возмущенные возгласы. Кое-где, судя по звукам, уже завязались потасовки.
— Надо как-то выбираться отсюда, — заметил Эдгар.
— Попробуем пробиться к побережью, — предложил Джу Шван.
— И что с того? Ни корабля, ни даже лодки у нас нет. А если какая-нибудь скала превратится в очередного вспыльчивого великана? Тогда как?
— Я прибыл сюда на серебряном облаке, — задумчиво произнес монах. — Правда, оно осталось в замке.
— У нас нет другого выбора, — пожал плечами Эдгар.
Они двинулись в направлении замка со всей возможной осторожностью и все-таки пару раз чуть не столкнулись с группами дерущихся героев. На общую истерию влиял еще и тот факт, что все превратившиеся оказывались обнаженными. Особенно это выводило из себя могучих воительниц. Кое-кто, правда, на одежду плевал и дрался просто так, забавы ради. Вырвать из земли прямо с корнями еще не успевшего превратиться товарища по несчастью и с размаху опустить его на голову другого бедолаги — вот забава для настоящего героя! Впрочем, среди расколдованных попадались не только борцы со злом, но и его представители. Отряды гоблинов, огры, саламандры, сфинксы, гиппогрифы, крылатые змеи, минотавры, химеры и прочие твари насыщались, дрались или просто шатались без дела, оглашая окрестности громким рыком. Некоторые чудовища умели изрыгать пламя, чем и занимались, весьма оперативно прореживая туземную флору и фауну. Посреди обширных дымящихся просек тут и там валялось полупрожаренное зверье. На монстров, равно как и на воителей, огонь действовал плохо. То есть до крайности раздражал и без того озлобленных существ, в результате чего они принимались колошматить друг друга с удвоенной силой.
— Этот нечестивый заклинатель собрал здесь забавную коллекцию, — пропыхтел Джу Шван, падая в траву рядом с Эдгаром. И как раз вовремя. В метре от них, ломая деревья, прошествовал огромный бескрылый дракон. Из леса выскочили десять циклопов и с радостными воплями принялись охаживать рептилию здоровенными дубинами. Дракон вяло огрызался, но соотношение сил было явно не в его пользу.
— Быстрее, пока они заняты, — Эдгар потянул монаха за руку.
Однако убежать далеко им не удалось. Едва башни замка показались над верхушками деревьев, как прямо из подлеска на них выпрыгнул оборванный, взъерошенный субъект и с криком «Спасите!» бросился к Эдгару, схоронившись у того за спиной. От кого нужно было спасать пугливого незнакомца, стало понятно практически сразу. Сначала лес потряс разъяренный рев, а потом сквозь те же кусты продрался здоровенный детина, весь в ссадинах и кровоподтеках от движения по бурелому. Плечи здоровяка, поросшие короткими светлыми волосами, напоминали покрытые мхом валуны, бочкообразная грудь мощно вздымалась, нечесаные пшеничного цвета космы свалялись и висели по краям скуластого бледного лица двумя желтыми сосульками. А вот глаза богатыря действительно были льдисто-голубые и совершенно безумные. Гигант оскалился, издал все тот же яростный рык и, по-медвежьи разведя мускулистые руки, бросился на застывших компаньонов.
Как видно, остатки разума еще сохранились под пшеничной шевелюрой, поэтому первой жертвой могучий пришелец избрал монаха, очевидно, сочтя его самым опасным противником. Но белобрысый явно недооценил Джу Швана. Выходец из Неувядающего Лотоса неожиданно превратился в пестрый шар, состоящий из мелькающих с невероятной скоростью конечностей. Живой снаряд подпрыгнул, издал пронзительный боевой клич и буквально врезался в наступающего варвара. Эдгар не разглядел, какой именно удар оказался решающим, — слишком быстро все происходило. Зато падал великан медленно и величественно, точно срубленная дровосеком вековая сосна. Даже не искушенный в боевых искусствах человек понял бы, что белобрысый надолго выведен из строя.
— Потрясающе! Вы просто мастер! — спасенный незнакомец подскочил к Джу Швану, бухнулся на колени и принялся бить поклоны, подметая волосами тропинку. — Глубина моей благодарности безмерна!
Поделиться книгой: