Помоги проекту - поделись книгой:
Николай Строковский
Вешний цвет
Странную легкость, почти невесомость, когда ветер, казалось, мог отделить ее от уплывающей из-под ног земли и вместе со снежной пылью понести вдоль улицы, Ксена ощутила незадолго перед защитой дипломных проектов. Потом это чувство сменилось другим. Еще недавно взбегавшая без малейшего усилия на пятый этаж, она теперь останавливалась на каждой площадке, слыша беспомощные перестуки сердца, готового надорваться от непосильной работы, громко дышала раскрытым ртом.
Постельный режим. Электрокардиограммы. Ее стол заняли пузырьки и коробочки.
А за морозно-парчовыми стеклами, с фантастическими цветами из мира детских сказок, жизнь продолжала свой бег. Товарищи рассказывали о защите проектов. Так интересно… Дипломантам аплодировали, совсем как в театре, и подносили цветы. В деканате оформляли направления.
А она, словно подбитая птица…
Порой она и себя видела в дороге, на новом месте, среди новых людей, на работе, и сердце больно замирало от волнения…
В комнате уже изучено все до малейшей царапины. Она знала каждую трещину на потолке, затеки гипса в карнизе, пятнышки на обоях. Знала каждую ветку осокоря: он стоял на обочине тротуара, она наблюдала за ним через окно изо дня в день. Ей казалось, что ветви, как люди, имели свое лицо, характер, повадку. Когда налетал ветер, не все одинаково встречали опасность: слабовольные склонялись, смелые вступали в единоборство. Но были и такие, которые ни единым движением не обнаруживали себя, словно буря их не касалась. Только изредка они отряхивались и снова погружались не то в раздумье, не то в тягучую дрему.
Весной отец принес путевку, Ксене предстояло ехать в Кисловодск.
Пришлось уступить, хотя уезжать очень не хотелось.
В поезде холодные струи воздуха процеживались сквозь щели окна, когда Ксена прижималась лбом к стеклу. И лицо ее пачкали точечки черной копоти.
Подобно рулону бумаги, раскатывалась приснеженная дорога; отбегали дома, будки, все стремительно уносилось назад. Только неподвижными оставались провода; хорошо натянутые, они чуть провисали; назад отбегали лишь телеграфные столбы с белыми, блестящими при луне изоляторами, на которых кое-где примерзли комочки снега.
Она укладывалась на свою полку, поезд шел, мерно покачиваясь, вразвалочку, было удобно лежать и ни о чем не думать.
В санатории она зарегистрировалась, приняла душ, старушка-няня вытерла ей мохнатым полотенцем спину. Старушка назвала полотенце процедуркой. Это показалось смешным, однако уже через минуту она не могла вспомнить, что же вызвало её смех.
Идя рядом с другой няней, несла чемодан в дальний— первый — корпус, похожий на дачный домик, затем что-то ела в большой столовой, в которой было мало людей, но много света и цветов.
Выполнив, наконец, все, что от нее требовалось, с облегчением вздохнула, ложась на койку в своей комнате.
Ее соседка, Полина Петровна, отрекомендовавшаяся женой полковника в отставке, молодящаяся хорошенькая женщина, ушла с процедуркой на ванны. Ушли другие обитатели маленького корпуса, наступила тишина, и никто не мешал сосредоточиться.
Подложив под голову расслабленные руки, Ксена рассматривала жилье, чтоб хоть чем-нибудь занять себя.
Строго. Даже излишне строго, как в средней гостинице. Хороши занавески. Шелковые, лимонно-желтые, густо-канареечные в сборках, они были нежно-зеленоватые там, где просвечивались.
Пока разглядывала зеркальный шкаф, небольшой письменный стол, тумбочки, за окном потемнело. На полу мягко размылись лучи, и Ксена услышала дробное постукивание по жестяному козырьку окошка.
Нежданный дождь шел, не прибавляя и не уменьшаясь, редкий, отдельными хорошо заметными каплями, и мокрые ветви деревьев ритмично покачивались.
Почти черные, как скворцы, скакали воробьи по дорожке, чего-то ища, а может быть, пошаливая. Обленившийся кот, утративший величавость своих предков, проплелся в сторонке, волоча по земле длинный грязный хвост.
Дождь рождает множество звуков, подобно симфоническому оркестру. Звенит водосточная труба. Ворчит скамья на асфальтированной дорожке. Камни хлестко отбивают удары. Смеется жирная черная земля. Шумят струйки в крохотных ручейках, пенящихся, как большие потоки. Удары раздаются не одновременно, и звуки всякий раз меняются.
Дождь шел и шел, капли напомнили ей дробинки, их было множество, и старший брат, страстный охотник, мог бы зарядить ими все свои гильзы, ей не пришлось бы бегать по магазинам за дробью, как частенько бывало.
В дождевой симфонии она различает ведущие голоса и уходит за ними вдаль. Вот появилось нечто новое: капли ожесточенно наклевывают жестянку, которую отыскали на балконе. Что-то зачавкало рядом, а у окна кто-то тихонько постукивал, настойчиво, с равными промежутками. Видимо, Ксена уснула, потому что, когда открыла глаза, увидела Полину Петровну, мокрую, розовую, с облизанной черной головой, похожей сзади на обугленную головешку. Полина Петровна вытирала обнаженные руки и, считая, что за ней никто не наблюдает, любовалась своим отражением в зеркале, поворачиваясь к свету то лицом, то спиной, то боком.
Они встретились глазами, но Полина Петровна не смутилась.
Спала?
Нет, Ксена не спала. Так, просто лежала, задумавшись. Ее утомила дорога.
Она спала? А кто похрапывал? Она боится, когда храпят…
Полина Петровна стала жаловаться на непогоду. Неудачно приехали. Вот в августе! В сентябре! А весной здесь сплошные дожди. И отдыхающих мало. И ни одного интересного. Правда, есть один, но он какой-то не от мира сего. К нему она не нашла дорожки…
Ксену покоробило.
Она каждый год приезжает. А Ксена?
Впервые.
Ксена — жена ответработника?
Дочь.
А кто ее отец? Разве это важно?
Нет… Но… Когда люди живут в одной комнате… Ксена оправила постель и надела пальто. Куда она собралась? В библиотеку? Библиотека в клубе. Где столовая, только на первом этаже. А вещицы (так и сказано: вещицы!..) можно повесить здесь.
Полина Петровна освободила одни «плечики»: ее платья, кофточки, пальто, туфли занимали весь гардероб.
Нет, Ксена обойдется стулом и чемоданом.
Как угодно!
На следующее утро Ксену вызвали к лечащему врачу. Выслушав и выстукав, старик сказал, что ничего страшного. Следы миокардита едва заметны. И некоторая аритмия. Глуховатость тонов. Но больной — двадцать три! Нужно ли ей себя в чем-нибудь ограничивать? Нет. Нужно чувствовать себя здоровой. И не думать о себе как о больной. Он назначает десятый стол. Нарзан. Лечебную физкультуру. Терренкур. Быть на воздухе побольше. Конечно, не переутомляя себя. Правда, дождик… Но ничего. Привыкают и к дождику! Немного позже — ванны. И никаких лекарств!
Столько свободного времени!
Жизнь кипела вокруг, все были чем-то заняты, куда-то стремились; парами, группами уходили в горы, совершали дальние вылазки, посещали рестораны, без конца фотографировались.
Но в санаторий приехало немало и серьезных людей, например, геолог, недавно вернувшийся из Якутии, он так увлекательно рассказывал об экспедиции за алмазами; прославленный сталевар — член ученого совета металлургического института; были артисты, кинорежиссеры, рабочие, колхозники, которые живо, интересно говорили о своей работе или пели в комнате отдыха, читали стихи. Ксена внимательно слушала, они нравились ей благородной простотой, душевной доступностью, но она ни с кем не сближалась.
Так пробегали дни, не останавливаясь и даже не замедляя хода.
Полина Петровна к выходу надевала что-нибудь новенькое или чем-нибудь разнообразила свой наряд. Да, каждой женщине свойственно убеждение, что она одевается изящно, со вкусом, к лицу.
В последнее время она оживилась. Кажется, кого-то «нашла» и, видимо, преуспевала: женщина может обмануть мужчину, но женщина женщину — никогда!
Шли бесконечные дожди, по-весеннему веселые, золотистой нежнейшей пряжи, и по-осеннему хмурые, беспросветные. К дождям надо было привыкать.
И Ксена привыкла.
Она бродила по улицам, рассматривая санатории как строитель: некоторые, несомненно, представляли интерес. Но глаза ее не надолго останавливались на вещах и людях. Жизнь бурлила на «пятачке», в Нарзанной галерее, в садах и парках, бурлила вне ее, не вовлекая в свой водоворот.
Возле «Гранд-отеля» стояла коричневая «Волга» с раскрытыми передними и задними дверцами; издали ее можно было принять за огромного жука, готовящегося к полету.
У книжного магазина остановились два мальчика. Один из них вынул из кармана карандаш, положил тетрадь на голову другого и что-то записал, поглядев на витрину.
Девочка, стоя с мамой у киоска, пила газированную воду, держа стакан обеими руками. Глаза у девочки напряжены, белки красны.
В глубине какого-то двора наполненные крутым ветром пододеяльники и наволочки рвались с веревок, словно аэростаты.
Навстречу шел старик, ведя за руку ребенка, одетого в вязаный кремовый костюм. Мальчик? Девочка? Ребенок находился в том возрасте, когда без подсказки нельзя определить пола. Они сели на скамью. Села и Ксена.
Девочка? Нет, мальчик. Многие ошибаются! Такой чудный! Похож на плюшевого медвежонка. Да, так некоторые говорят.
— Дед, вот ползет муравей. Я его затопчу.
— Не надо. Он приносит пользу.
— Он еще маленький. Разве он может приносить пользу?
Ксена и дедушка смеялись.
Электромонтеры, взобравшись на столбы, возились у изоляторов-петушков.
— Дед, а что они делают?
— Исправляют проводку.
— У них ток поломался?
На площадке голуби и воробьи клевали крошки хлеба.
Воробьи скачут, отталкиваясь одновременно обеими лапками. Голубки ходят быстро, как девушки, спешащие на свидание, а самцы — медленно, отяжелевшим шагом. Сытые, округлые, они не боятся людей, но побаиваются воробьев. При внезапном взлете бойкого воробушка голуби шарахаются в стороны. Воробьи же смело клюют корм, готовые вступить с голубями в драку.
К окну киоска, где продавались булочки, печенье, конфеты, приколота бумажка: «Окно выходное…»
Да… Было очень, очень одиноко.
Однажды Ксена пошла в клуб обменять книгу.
Шторы в зале опущены до пола, пахло пылью и духами. Сцена закрыта занавесом. Еще длился «тихий час», надо было подождать, пока откроют библиотеку.
Она села в ближайшее кресло, где вчера, вероятно, во время киносеанса сидела какая-нибудь раздушенная модница, потому что остро пахло белой сиренью, и задумалась. Вспомнила Киев, родителей, брата, товарищей, разлетевшихся по стройкам, проектным институтам и конструкторским бюро. Вспомнила Антона. «Я каждый день буду ждать твоего письма, Ксена…»
Вдруг послышалась музыка. На сцене кто-то играл Третий ноктюрн Листа, играл чуть слышно. Она недавно купила пластинку с записью этого ноктюрна и Двенадцатой венгерской рапсодии в исполнении Вана Клиберна, хорошо знала эту вещь, и было сейчас радостно сидеть одной в затемненном зале, слушать любимый ноктюрн, много говорящий сердцу… Она как бы встретилась с давним другом…
Но где-то на середине музыка оборвалась.
Неужели ей почудилось? А может быть, со сцены есть выход в сад, и музыкант ушел?
Чтобы проверить себя, она прошла за кулисы и увидела мужчину, склонившегося над роялем.
Ксена испуганно отступила, но в этот момент музыкант поднял голову. Увидев девушку, он встал.
Пусть девушка простит, что он невольно напугал ее.
Это она должна просить прощения, что помешала…
Быстро, почти бегом, она направилась в библиотеку.
Час спустя, идя по дорожке в свой корпус, она снова увидела незнакомца. Он вежливо, хотя и сдержанно приподнял шляпу, но не подошел, и его сдержанность ей понравилась.
Потом она видела музыканта в столовой, знала его столик и, входя, всегда бросала взгляд в дальний угол.
Но столовая для нее — лобное место. Тяжело находиться за одним столом с людьми, которые тебе не очень приятны.
Напротив нее сидел сорокапятилетний мужчина с бледным лицом и длинными, вялыми, как отваренные макароны, пальцами. Его пепельно-серые волосы, тонкие, слегка волнистые, были словно из паутины. Изредка он шутил, но в ответ никто не смеялся.
Слева — муж, благодушно-безразличный человек; справа — жена, злая-презлая, готовая вот-вот взорваться.
Глядя на нее, Ксена подумала, что злость — это душевный рак…
Может быть, если б за ее столом сидел кто-нибудь другой?
Нет, ей все равно она не терпела беспорядка: надо являться вовремя и не заставлять других ожидать себя.
После той встречи они не обмолвились ни словом, но он каждый раз здоровался, даже если они уже виделись. Смешно!
Она заметила, что он ни с кем не общался, хотя не производил впечатления надменного или недоступного.
Как-то, идя с Полиной Петровной на ванны, Ксена повстречала музыканта. Он шел с полотенцем на плече, в свободной бархатной блузе, в отлично отутюженных брюках, свежий, розовый, приятный. Поздоровавшись, широко улыбнулся Полине Петровне. Так показалось Ксене. Полина Петровна сияла.
Ксена поинтересовалась, кто он.
Так вот на кого нацелилась скромница!
Ксена круто повернула назад, но ее схватили за руку. Нельзя быть такой недотрогой! Чем ее обидели? Подумаешь, принцесса Турандот!
Она не принцесса Турандот! Она не терпит пошлостей.
Зачем ссориться попусту! Это — инженер. Сергей Фомич.
Инженер?
Что ее удивляет?
Она думала, музыкант.
Поделиться книгой: