Искатель. 1974. Выпуск №6

— Это я из родника провел, — пояснил Гурам, перехватив взгляд Андрея Аверьяновича.

Пока гости осматривались, Гурам затопил печь, достал с полки таз с тестом и принялся раскатывать лепешки. И пек их тут же, на разогревшейся железной печке, делая это ловко и привычно.

— Пойдемте, посмотрим дом с фасада, — пригласил Васо.

Они спустились во дворик, обнесенный плавно загибавшейся каменной стеной, через калитку с чугунной, фигурного литья дверью, вышли на улицу, куда дом смотрел трехэтажным фасадом. Это был не дом, а дворец, с лоджиями и балконами, со строгим орнаментом над высокими окнами. Что-то было в нем от изысканной архитектуры средневековой Грузии и от суровой архитектуры боевых башен, которые строили давние предки Гурама. Но это смешение стилей не вызывало протеста, вкус и талант автора и строителя создали своеобразное сооружение, цельное, красивое, с чувством достоинства.

За двориком, укрепленная высокой каменной стеной, была обширная площадка с молодыми фруктовыми деревьями.

— Висячий сад, — пояснил Фидо. — Там был крутой склон и овраг. Гурам засыпал его землей, которую вынимал, строя дом.

— Я, кажется, разучусь здесь удивляться, — Андрей Аверьянович подошел к стене, потрогал ее руками. — Сначала я думал, что это тесаный камень, а он, оказывается, так подобран и пригнан, что кажется тесаным.

— Это уже традиция, у нас умеют обращаться с камнем.

Вернулись в дом. На столе возвышалась горка свежих лепешек, в двух больших тарелках лежали сыр и зеленая, с росными каплями, трава, в миске желтел варенец, который здесь называется мацони.

В этой спартанской горнице, под журчание родниковой воды обед показался Андрею Аверьяновичу удивительно вкусным. Он с любопытством поглядывал на Гурама. Тот ел мало: кусочек лепешки, ломтик сыра и пучок травы. Видно было, что этот человек привык себя ограничивать во всем и не испытывал от этого неудобств.

— Все, что мы здесь видели, — спросил Андрей Аверьянович, — вы сделали один?

— Да, — ответил Гурам.

— Как же вы все успеваете?

— Я мало сплю, — улыбнулся Гурам своей застенчивой улыбкой.

В народе есть такие мастера, бескорыстные, одержимые. Работой своей и жизнью они дарят людям радость, и Андрей Аверьянович испытал радость от того, что узнал Гурама.

Следователь Чиквани, не проронивший ни слова с того момента, как вошли они в дом, наконец подал голос. Спросил:

— Скажи, Гурам, ты когда в последний раз видел Давида Шахриани?

— Его же убили, Давида.

— Как ты думаешь, кто его убил?

— Не знаю, — ответил Гурам. — Убить человека — это все равно, что убить себя. Я не знаю, кто у нас способен на такое.

— Подозревают Алмацкира Годиа, ты же слышал? — сказал Васо.

— Да, я слышал.

— И что ты на этот счет думаешь?

— Я не верю, что Алик способен убить человека.

— Мог случайно, сгоряча, в драке, — пояснил Чиквани.

— Он признался?

— Нет.

— Тогда он не убивал.

— Ты не ответил на вопрос, — вздохнул следователь Чиквани, — когда в последний раз видел Давида?

— Давно видел, еще зимой.

— Ты его хорошо знал, Давида?

— Знал. Раньше он у меня часто бывал.

— Что он тут делал?

— Смотрел, как я строю дом. Его интересовали малоизвестные, заброшенные тропы, которыми редко пользуются. Я много ходил, знаю тропы, о которых молодежь и не слышала.

— Зачем ему нужны были эти забытые тропы?

— Я не спрашивал. Интересуется человек, я рассказывал.

— Давно у него появился такой интерес?

— Года три назад.

— Он один бывал у тебя или с кем-то?

— Обычно один. Раза два приходил с ним Григол Сулава, — Гурам повернулся к Васо, — инструктор из нашего лагеря.

— Он тоже интересовался перевалами? — спросил следователь Чиквани.

— Расспрашивал Давид, Сулава только слушал.

— С интересом?

— Да, хотя он и не задавал вопросов, но слушал внимательно.

— Вы ничего не хотите спросить? — обратился следователь Чиквани к Андрею Аверьяновичу.

— Хотел бы, — отозвался Андрей Аверьянович. — Скажите, Гурам, а вы сами не задумывались, почему Давид интересовался старыми тропами через перевалы?

— Летом у нас много «диких» туристов — одиночки и группы, некоторые нанимали проводников, а Давид любил деньги.

— Алмацкира Годиа вы тоже знали?

— Да, я всех тут знаю.

— И полагаете, что он не мог убить товарища, даже случайно?

— Если бы Алик убил, он пришел бы и сказал: «Я убил». Он тоже бывал здесь, еще совсем мальчишкой, играл с моей племянницей, и, когда я смотрел на него, мне хотелось, чтобы у меня был такой сын. — Гурам бросил взгляд на следователя Чиквани и сказал, грустно покачав головой: — Я вижу, о чем ты сейчас думаешь, Зураб. Ты думаешь, что мои слова — это только слова, которые никак не доказывают невиновность Алика. Но я ничего другого не могу сказать, я только могу повторить: ты на ложном пути, Алика вы арестовали напрасно.

День уже клонился к закату, когда гости стали прощаться с Гурамом. Андрей Аверьянович крепко пожал ему руку. И виделись-то всего несколько часов, а он расставался с этим человеком как с давним другом, чувствуя печаль в сердце.

Ночевать решили в альпинистском лагере.

— Через два часа будем на месте, — заявил Васо. — Обещаю горячий душ, вкусный ужин и атмосферу молодости, которая царит в нашем лагере.

Следователь Чиквани заколебался, но Васо стал доказывать, что ему тоже следует поехать в лагерь.

— Во-первых, — Васо поднял руку и загнул мизинец, — как я понимаю, тебе уже хочется побеседовать с инструктором Сулавой, во-вторых, — он загнул безымянный, — завтра обязательно будет от нас машина в районный центр, и тебя доставят к месту службы, в-третьих…

— Уговорил, — Зураб Чиквани загнул все остальные пальцы на руке Васо, — еду с вами.

Забрались в машину, Фидо нажал на стартер, но мотор не завелся: фыркнул, чихнул и умолк. После того как он проделал это несколько раз, Фидо вылез, открыл капот и принялся копаться во внутренностях «газика».

Андрей Аверьянович тоже вышел из кабины, постоял, глядя, как Фидо и Гурам, который, конечно же, пришел на помощь, вынимают какую-то деталь, и пошел по дороге.

Из головы Андрея Аверьяновича не выходил Гурам. От него мысль потянулась к Алику, вспомнилось то ощущение легкого раздражения, с каким ушел от своего подзащитного: что-то в нем настораживало, тревожило. И вот сейчас Андрей Аверьянович, кажется, знал, где лежала разгадка. Васо, помнится, говорил, что Алик напоминал характером Мишу Хергиани, но этого человека Андрей Аверьянович не знал, а Гурама он теперь знал и через Гурама иначе увидел и, кажется, понял Алика. Нет, не подозрительно затянувшаяся инфантильность, а истинная открытость души свойственна Алмацкиру Годиа. Качество, не так часто в людях встречающееся. Андрей Аверьянович спросил себя: «Почему же я не поверил в эту открытость у Алика, но увидел и понял у Гурама?» И с горечью признался себе в том, что не сумел тогда отрешиться от предвзятости. Наверное, насторожил следователь, настойчиво рекомендовавший Алмацкира юношей благородным. Противясь этой навязчивой рекомендации, он перегнул палку, Может быть, и так. При желании человек любой свой поступок, любое движение души может объяснить и оправдать…

Размышления эти не доставили Андрею Аверьяновичу радости, но он не позволил себе от них отмахнуться. Позади послышался шум мотора. «Починили, — решил Андрей Аверьянович, — пора возвращаться». И пошел назад, но не той дорогой, какой пришел сюда, а тропкой, огибавшей церквушку с другой стороны.

Проходя мимо звонницы, вынесенной к воротам невысокой ограды, Андрей Аверьянович поднял глаза и увидел человека, стоявшего на каменной скамье. Он смотрел в ту сторону, где урчал на малых оборотах мотор «газика». На голове у него была серая сванская шапочка.

Заслышав шаги, человек обернулся, и Андрей Аверьянович узнал Левана Чихладзе.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Чихладзе спрыгнул со скамьи и не спеша пошел к церкви, оглянулся и скрылся за углом. Андрей Аверьянович бросился за ним, обогнул церквушку и остановился. Чихладзе нигде не было видно.

Садясь в машину, Андрей Аверьянович сказал следователю Чиквани:

— Здесь Леван Чихладзе. С интересом наблюдал за вами, пока Фидо чинил мотор.

— Где вы его видели? — спросил следователь.

— Стоял на каменной скамье в церковной ограде. Увидел меня и скрылся.

— Чихладзе? — спросил Фидо. — Парень из Зугдиди?

— Тот самый, — ответил следователь.

— Он пристально наблюдал за нами там, в селении, где мы беседовали со свидетельницей Цеури Шуквани, — сказал Андрей Аверьянович. — Он ездил за ней вместе с шофером, и я не могу отделаться от мысли, что именно этот Чихладзе настроил свидетельницу так, что она не стала давать показания.

— Так давайте задержим его, — Васо открыл дверцу машины, — он далеко не мог уйти…

— Не имеет смысла, — возразил Андрей Аверьянович. — В чем мы его можем уличить — в том, что он появился в этом селении? Но это никому не возбраняется. Только вот непонятно, как он очутился здесь так быстро. Мы на машине, а он как?

— Дорога делает крюк, — пояснил стоявший у дверцы Гурам, — а Чихладзе мог напрямую, по тропам быстро дойти.

— А вы его знаете? — обратился Андрей Аверьянович к Гураму.

— Не очень хорошо, — ответил Гурам, — он не здешний, бывает только летом.

— У него в вашем селении есть друзья или родственники?

— Пожалуй, нет, раньше я его здесь не встречал.

— Что ж, — усмехнулся Андрей Аверьянович, — попросим Гурама последить, чтобы вездесущий Чихладзе не прицепился к нам сзади на буксирный крюк, и поедем дальше.

Альпинистский лагерь лежал за перевалом.

Слева от дороги зеленели альпийские склоны, справа, на том берегу речушки, вдоль которой поднималась дорога, лежали скалистые, заснеженные вершины, открывались широкие цирки. Впереди, словно перегораживая долину, по которой вилась дорога, высилась остроконечная вершина, белоголовая, в черных прожилках. Кажется, еще немного, и «газик» уткнется в эту мрачную вершину, но он бежал и бежал, взбираясь на перевал, а вершина не приближалась.

Андрей Аверьянович постарался на время выкинуть из головы Левана Чихладзе. Гораздо приятнее было вспомнить Гурама.

— Не от мира сего человек, — сказал он. Все поняли, о ком речь, и Фидо возразил:

— Я бы сказал не так. Он, конечно, выделяется, потому что талантлив, но его доброта, отзывчивость, готовность помочь людям — это в духе национального характера.

— Вернее будет сказать, — вставил Васо, — что он лучший представитель мира сего.

— Вах, философы, — усмехнулся следователь Чиквани. — Сказали бы проще: ему в этой маленькой горной стране все доверяют. Все знают его, и все доверяют.

— И вы тоже? — спросил Андрей Аверьянович.

— И я, — ответил следователь. — Предвижу ваш следующий ход: раз доверяешь, значит, согласен с его мнением об Алмацкире Годиа.

— Логично.

— Время покажет, кто прав, — ушел от дальнейшего спора следователь Чиквани.

— На время надейся, а сам не плошай, — сказал Васо. — Кстати, время работает против тебя: Андрей Аверьянович здесь только три дня, а смотри-ка, сколько всплыло новых фактов, которые разрушают версию о виновности Алика.

— Есть эмоции, есть предположения, — не сдавался следователь, — а фактов нет.

— Упрямый ты человек, Зураб, — не унимался Васо, — и сам уже понял, что следствие надо продолжать, и уже, по сути дела, продолжаешь его, а признаться в том не хочешь. Я же тебя насквозь вижу.

— Еще что ты видишь, прозорливец?

— А еще я вижу, что правы те юристы, которые доказывают, что адвоката надо допускать к участию в деле с момента предъявления обвинения, а не тогда, когда ты, следователь, считаешь предварительное следствие оконченным.

— Слава аллаху, не ты пишешь наши кодексы.

Андрей Аверьянович слушал эту перепалку с улыбкой.