Исполнитель

В зале было темно. Сваренные ряды кресел стояли друг на друге у дальней стены, для Полины принесли из холла диванчик. На полуосвещенной сцене крупный, с квадратной челюстью и ежиком серых волос мужчина проверял провода.

Аркаша переглянулся с Тиррей. Оба едва сдерживали улыбку.

— Сирена Эрнестовна! — звонко, на весь зал, позвала Тиррей.

Мужчина поднял голову.

— Да? — отозвался он прокуренным альтом.

— А Эрвейле где?

— Придет, — лаконично ответила Сирена и вернулась к своему занятию.

— Уже слушать пришли!.. — забеспокоилась Ланка.

— Сейчас.

Замдиректора глядела озадаченно.

— Знакомьтесь, — вежливейшим голосом сказал Каша, — это Сирена Эрнестовна, наша клавишница. Эрвейле — ее инструмент, второй живой инструмент в нашем коллективе.

— Очень приятно, — профессионально заулыбалась Полина. — Простите, через двадцать минут следующее прослушивание, не могли бы вы…

И вдруг умолкла.

…Сирена однажды сказала, что его основная форма — белый Стейнвей. Эрвейле, клавиши рок-группы, отчего-то ее стеснялся и не принимал почти никогда, но основная форма узнается в любой — и в антропоморфной тоже. Легче легкого было увидеть в нем концертный рояль. Эрвейле напоминал интеллигентного викинга — высоченный, нечеловечески белокурый, с ясными глазами и благородным умным лицом, он прекрасно владел речью и был, кажется, человеком настолько же, насколько инструментом. Вот этому Аркаша мог по-настоящему позавидовать.

Странно они смотрелись, исполнительница и инструмент. Киляев понимал, что не стоит обо всех судить по ним с Тиррей, но… Сирена и Эрвейле жили куда дружней, чем они, куда гармоничней; настройка викинга-рояля всегда оказывалась идеальной, а ведь Каша с Тирь были практически как парень и девушка. Можно ли быть ближе со своим живым инструментом?

Интересно, как у них, у клавиш…

Сирена могла без особого труда зваться Сиреной, но Серегой было спокойней, и в Сергее Эрнестовиче ни на гран не чувствовалось фальши и лжи. Он мало говорил и ничего не рассказывал о себе. Очень любопытно было, как они ладят с Эрви, но спросить Каша стеснялся. «Кто о чем, — с нотой самобичевания подумал он, — а вшивый о бане».

Витя, ударник, негромко звякнул по тарелке.

— Начинаем, — сказал он.

Полина удобно расположилась на диванчике рядом с Борисом. Лана застыла посреди сцены, опустив глаза — входила в образ. Она нарочно выбрала самую сложную песню, понимая, что лирику или шутки может показать каждый первый, и вдобавок живой соло-гитаре, которую не покажет и один из десяти, нужно соответствовать…

Каша проглотил комок в горле.

— Пошли, — шепнул он на ухо Тиррей. — А, Тирям? Выдай соляк, чтоб все охренели!

— Х-хы! — высокомерно фыркнула она и передернула лаковыми плечами.

…И все-таки на самом деле больше всего его интересовало одно: кто научил Тирь заниматься любовью.

Аркаша стоял, расширенными глазами глядя в пустой зал, и держал Тиррей на весу — легкую, холодную, лаковую. Гладил кончиками пальцев напряженные струны, повторял в уме свою партию. Внутри у Каши было так же лаково, холодно и легко. Они с Тирь все-таки успели позаниматься, хотя и меньше, чем надо бы, но он знал, что сыграет. Дело было за ней.

Ланка, прильнув к микрофону, едва заметно покачивалась из стороны в сторону: ловила в темноте ту ноту, которую слышала только она.

Поймав — запела.

Молча, без слов: вокализ а капелла, который прекрасно и жутко звучал в тишине, но глупо и жалко, если в зале шумели, поэтому Ланке надо было сразу петь так, чтобы все замолчали. Ланка так могла. Аркаша облизнул губы и поставил пальцы в позицию.

Вступил Витя с ритмом. Волчара слушал Ланку и ждал.

«Ну! — подумал Аркаша так отчаянно, что заболело в груди. — Тиррей, пожалуйста!..»

И взял аккорд.

Тиррей застонала от страсти.

Она звучала сухим деревом и музыкальной сталью, но дрожала и пела так же, как в те часы, когда состояла из живой плоти — спутанных волос, длинных ног, нелюдского, пахнущего еловым лесом дыхания… Иногда Каше казалось: гитарой Тирь хочет его больше, чем девушкой, но исполнитель не может дать ей чего-то важного, и потому она пытается взять это у мужчины. Если бы она умела нормально говорить, он бы у нее спросил. Наверное спросил бы. Но она плохо говорила.

«Субдоминанта, — думал Каша, — вторая низкая… а потом мелодический мажор». У него была пятерка по сольфеджио.

Ланка пела, танцуя у микрофона так же, как Тиррей в руках у Каши: никто этого не видел, но она танцевала. Витя своим ритмом отрывал ее от земли, Волчара держал и нес в небо, Эрвейле светил в этом небе солнцем, и должна была лететь рядом с Ланкой золотая орлица — Тиррей…

Киляев потерял баррэ, но струна не задребезжала. «Тирь», — подумал он с нежностью. Гитара играла сама, он был только ее исполнитель — он парил, он мчался в этом небе, пронизанный музыкой, и светлая игла в его сердце давала ему силу лететь.

Партия заканчивалась, осталась только пара фраз в коде. Аркаша незаметно выдохнул: прошло.

Ланка допела последнюю ноту — опять вокализ, трепещущий, как лист на ветру.

Стало тихо.

В гулкой неуютной тишине неуместно, как всегда, захлопал менеджер. Аркаша посмотрел на Полину Кимовну. Все на нее посмотрели.

Замдиректора задумчиво улыбалась. Борис перестал хлопать.

— Скажите, — спросила Полина, — а вы… могли бы показать со сцены трансформацию ваших инструментов?

Не успела она договорить, как Аркаша почувствовал что-то смутно неприятное — будто сквозняк подул из-за кулис. Но сквозняков здесь не было; холодная темнота плыла то ли от Полины, то ли из-под крыши зала. Тиррей словно стала тяжелее в руках Аркаши. Он не сразу понял, что чувства эти принадлежат не ему, а гитаре — они почти слились в единое целое, пока играли.

Запоздало Киляев огляделся.

Волчара заметно помрачнел. Борис усердно делал выразительные глаза, словно пытался внушить «Белосини» нужный ответ. Витя вздохнул, положив палочки.

— Извините, — отрезал Серега-Сирена, — нет.

— Почему? — голос Полины стал мягким, как вата.

— Это цирк, — хмуро сказал клавишник. — Живые инструменты в перформансах не участвуют.

— Очень жаль.

Это были единственные слова, которые замдиректора произнесла без улыбки. Потом она снова заулыбалась, покивала Борису, сказала, что все могут быть свободны, она сообщит о своем решении позже. Неприятное чувство не покидало Аркашу, и теперь это было его собственное чувство.

В «Сказку сказок» их не приняли.

Никто особенно не расстроился — если бы их всерьез волновали такие неудачи, «Белосинь» давно бы распалась. Катастрофы не случилось. Борис еще раз пошел в «Дилайт», совершил чудо менеджмента и вернулся с возобновленным приглашением. Уровень у «Дилайта» был другой, там вполне хватало того шоу, которое «Белосинь» могла устроить. Борис сказал, что на самом деле директор «Дилайта» и не собирался с ними рвать, просто хотел попугать немного дисциплины ради, и он, Борис, его очень хорошо понимает. Борис вообще в этом деле хорошо понимал.

Отличный он был менеджер, Борис, зря Волчара над ним смеялся.

Неделю спустя в гостях у Ланки они смотрели новые песни. Песни писала Ланка и иногда Волчара, но аранжировать ни у той, ни у другого не получалось совершенно, аранжировки делали Витя с Серегой. Аркаша сочинять не умел и иногда, в глубине души, расстраивался из-за этого. Конечно, у него была Тиррей. Но как подумаешь, что больше-то за душой ничего… «Каждому свое, — думал Киляев, утешая себя. — У всех что-то свое есть».

Витя с Борисом вышли покурить к лифту. Вернулся Витя один. Менеджеру позвонили на мобильник какие-то деловые партнеры, и он убежал.

— …со страшным криком, — образно закончил ударник. Все засмеялись.

— Вить, — спросила Ланка, — а он не говорил больше про «Сказку»? Там совсем глухо?

— Говорил, — ответил ударник и посмотрел в окно. По-всегдашнему спокойное лицо его стало совсем невыразительным. — Полина, говорит, ответила: «Хорошие, — говорит, — ребята. Но как их позиционировать? Либо живые инструменты, либо крепкий средний уровень. То и другое одновременно наша публика не поймет».

Повисло молчание. Серега сплел пальцы в замок и угрюмо скосил рот на сторону. Аркаша не знал, что и подумать. Все уставились в пол.

— Во как… — глухо сказал Волчара.

С тем они и разошлись — молча, разве только попрощавшись вполголоса.

Само собой, замдиректора «Сказки» была женщиной капризной и привередливой, выдавала собственное мнение за мнение публики. Но привычные эти утешения не помогали. Кое-чего Киляев просто не понимал.

Они же летали.

«Солнце меня согреет, — пела Ланка, — орлица-золото рядом, и весь небосвод — мне крылья»… «На разогрев могла бы взять, — думал Каша, настраивая Тиррей по бабкиному фортепьяно. — Мы же хорошо отыграли. Тиррей так хорошо играла. Она молодец. Почему?»

Дерево в его руках шевельнулось.

Пара секунд — и вместо колков гитары Каша прикасался к ее твердому ушку. Тиррей сидела у него на коленях, привычно, будто в кресле. Сопела носом. Лак ее пах сегодня сильнее, чем обычно. Киляев принюхался и подумал, что эдак дендрофилом станет — древесный запах Тиррей его уже заводит. Вот опять на уме не дело… Он улыбнулся.

— Сказка, — уныло сказала Тирям-Тирям и насупилась. — Сказок.

— Не расстраивайся, — ободрил ее Каша и обнял за тонкую талию. — Будем в «Дилайте» играть снова.

— Сказка, — повторила Тиррей и вдруг больно, сильно пихнула его в живот. — Ска! зок! — крикнула она. — Каша! Ты ничего! Я! А ты чего?

Аркаша только глазами захлопал. Гитара соскочила с его колен, пнула его по ноге и замотала лохматой головой:

— Ты! — завизжала она, подпрыгивая на месте, и это бы выглядело смешно, не будь она настолько зла. — Почему ты совсем ничего?.. а я!

— Тирь! — Каша вскочил, схватил ее за руки, Тиррей вырвалась и со всей силы ударила его в живот, так, что у него в глазах потемнело. — Дура! — простонал он.

— Я тебя! Я пела, играла! Я — вся!.. — гитара завыла и села на пол. Подол сарафана задрался до пупа. — Ты-ы-ы-ы…

— Ты чего? — опасливо спросил Каша. Он даже обидеться забыл.

— У-у-у-у… Ка-аша… мя-амля… — Тиррей оскалилась, вцепившись пальцами в волосы и ритмично раскачиваясь, — у-у…

— Тирь!.. — вскрикнул Киляев, перепугавшись уже не на шутку.

И — только струны зазвенели нестройно и глухо: Тиррей, мгновенно обернувшись вещью, упала на пол.

Гремел телефонный звонок.

Сердце у Аркаши колотилось под горлом. Даже колени тряслись. Он едва не споткнулся о Тиррей, пробираясь мимо нее к телефону. Звонила наверняка мама, поэтому нужно было собраться с духом и успокоиться, прежде чем поднимать трубку, а то потом ведь не придумаешь, чем отговориться… «Почему, — спросит, — у тебя голос такой?» — и что ответить? Меня побила моя гитара?

«Прекращай ты это дело, Каша, — скажет мама с сочувствием. — Ведь сам же мучаешься. Найди нормальную работу, девочку найди, я ведь внуков хочу увидеть».

— Алло, — покорно сказал Аркаша в трубку.

— Здравствуйте, Аркадий Витальевич, — ответила трубка мягким мужским голосом. Киляев испытал неуместное облегчение от того, что звонит все-таки не мама. — Меня зовут Андрей Андреевич, вы меня не знаете. Я был на прослушивании в «Сказке сказок». У меня к вам предложение.

«Менеджер, — подумал Киляев. — Или администратор».

— А вам Борису надо позвонить, — сказал он, — знаете, Оленеву. Мы с ним работаем.

— Нет, — так же мягко ответил Андрей Андреевич. Он говорил неторопливо, что называется — «с чувством, с толком, с расстановкой». Слушать его было даже приятно. — У меня предложение лично к вам. Но это не телефонный разговор. Вы смогли бы приехать сегодня?

— Да, конечно, — на автомате проговорил Каша и только потом подумал: «А зачем это я куда-то поеду? Что я там забыл?..» — но Андрей Андреевич уже диктовал адрес, и руки Киляева забегали по тумбочке в поисках бумаги и ручки.

«Предложение, — думал он, второпях записывая: метро, улица, номер офиса в большом здании, этаж, свернуть направо, Самыгин А. А. — По музыкальной части. Поп-звезде какой-нибудь аккомпанировать предложат, на сцене маячить с Чиреем? Да кому этот Чирей нужен… станет она с фонограммой связываться… опять дурить начнет… ну что за напасть такая на мою голову».

— Я вас жду, — веско сказал Самыгин и отключился.

Аркаша постоял немного, глядя на телефон с укоризной. Ехать, откровенно говоря, не хотелось. И зачем он пообещал? «А! — подумал он и махнул рукой. — Все равно уже не позанимаюсь сегодня… и завтра тоже. Съезжу, развеюсь».

Офис Самыгина находился в самом центре — две маленькие комнатки в большом офисном здании, на пятом этаже. Сам Андрей Андреевич оказался именно таким, каким Каша его себе представлял по голосу. Лощеный, чисто выбритый мужчина с седыми висками благожелательно улыбнулся и пригласил Кашу садиться.

— Вы по вопросу ангажемента? — спросил Киляев.

— Нет, — ответил Самыгин и подал ему визитку. — Я дилер. Занимаюсь живыми инструментами.

Аркаша автоматическим движением спрятал ненужную визитку в карман. «Зазря мотался», — пришло ему в голову, хотя он с самого начала знал, что мотается зазря. Пора была прощаться.

— Понимаете, — со вздохом объяснил он, — Тиррей невозможно продать. Я ее…

— Вы ее нашли, — кивнул дилер. — Я знаю. По возможности я отслеживаю судьбы всех инструментов. Я и не предлагаю вам ее продавать.