— Нет, — говорю. — Где ты таких дураков видел, чтобы так, за здорово живешь, породистых щенков отдавали. Щепки, — говорю, — денег стоят. Гони монету — твои будут.

Вытаращился он на меня, смотрит в упор, как кот, не мигая, и по всему видно, ничего не понимает. Только руками разводит и переминается с ноги на ногу. Пошарил я у себя в карманах, чтобы показать ему, как они, деньги, выглядят, и как назло, ни одной кредитки, ни одного медяка нет. Моя благоверная все у меня выгребла, когда в город собиралась, а медь я малышу на конфеты отдал. Похлопал я по карманам, покачал головой.

— Ладно, — говорю, — стой здесь, не шевелись. Я — мигом.

Захожу в дом, лезу в ящик стола, ничего путного, конечно, и там нет. Попалось под руку старое золотое колечко, еще со свадьбы моей хранилось, взял его для наглядности. Возвращаюсь во двор, сую ему колечко под нос. Вот, мол, что мне примерно требуется.

— Достань, — говорю ему, — что-нибудь из этого металла и хоть всех забирай.

А сам думаю — где тебе золотишко иметь, теперь-то ты от меня отвяжешься! Иностранец взял колечко, повертел его, удивленно, вскинул на меня свои глазищи, возвратил кольцо, повернулся и поплелся в лес. А я стоял и смотрел ему вслед, и вроде жалко мне его было, и щенков жалко, и денег, и на душе как-то пакостно; и злюсь уже на себя: кажется, все правильно, отшил его как полагается, а вот поди ты… жалко.

«Все же, — думаю, — свинья ты, братец Лестел, порядочная. Одного щенка мог бы и подарить — убыток не большой».

Плюнул я и решил сходить к Марку, у него всегда бутыль имеется. «Выпью, думаю, — немножко, авось полегчает». Прибрал я корзину со щенками, запер Дорис, дом закрыл и покосолапил к Марку. Посидел у него. Поболтали о том о сем. Между прочим, выяснил, что зря на свою Дорис грешил: на Иностранца, оказывается, ни одна собака в поселке ни разу не тявкнула. Чем-то он их, видимо, умел приворожить. Часок мы с Марком посидели, повспоминали разные загадочные случаи, и потопал я домой.

Поздновато уже было, по еще довольно светло. Солнце только собиралось сматывать удочки и висело низко-низко, над самым лесом. Открываю калитку, захожу во двор, смотрю — Иностранец. Сидит на крылечке, дожидается, а рядом с ним небольшой серый мешок валяется.

— Опять ты здесь, — говорю. — Ну что мне с тобой делать?

Заметил он меня, вскочил, рванул свой мешок и высыпал содержимое на крыльцо. Солнце в это время как раз закатывалось, лучи так и чиркнули по крыльцу. Мне в первую секунду показалось, будто все крыльцо вспыхнуло, даже глазам больно стало. Пригляделся я и обомлел, стою и шевельнуться не могу — все крыльцо золотыми самородками усыпано. И каждый сияет, словно в кислотах вымытый. Я этого зрелища, наверное, до смерти не забуду. С минуту я так стоял и смотрел, и он стоял и на меня смотрел. Потом я понемногу пришел в себя. «Что за наваждение?» — думаю. Взял один слиток, чувствую — тяжесть, все, кажется, без обмана, а он ждет, смотрит на меня умоляюще. Вытащил я ему корзину со щенками.

— Бери, — говорю. — Твои! Кормить их молоком надо, мясом и прочими продуктами.

Он кивает — все, мол, понимаю, не волнуйтесь, а сам такой счастливый, словно не щенков у меня выменял, а чистые бриллианты. Мне тогда уже не до него было, стал я все с крыльца сгребать и домой перетаскивать, а Иностранец взял корзину под мышку и, поглаживая и лаская ее обитателей, не торопясь направился к лесу. Больше я его не видел. Потом уже в городе, когда в банк золото сдавал, подсчитали все, и вышло, что он мне больше чем на миллион приволок; как он умудрился такую тяжесть дотащить, уму непостижимо. Вот и выходит, что за четырех щенков мне миллион заплатили; кому расскажу — все смеются, не верят, а между тем это так! Я теперь в этих краях самый богатый человек.

Лестел приосанился, смахнул воображаемую пылинку с дорогого охотничьего костюма, довольно усмехнулся и с некоторым пренебрежением посмотрел на походные куртки своих слушателей.

— Впрочем, — заметил он, — у меня двенадцать сыновей. Каждый норовит хозяйством обзавестись. Им этого надолго не хватит. И вот что я думаю этому чудаку ничего не стоило отдать мне за щенков и десять миллионов.

— Тебе сколько ни дай, все проглотишь! — со злостью сказал Саймон и бросил в костер охапку сырой травы. От костра повалил густой белый дым. Лестел громко чихнул.

— Будет злиться, — сказал он. — Я всю жизнь бедняком прожил, а привалило счастье, так нечего завидовать.

— А что же потом с Иностранцем стало? — спросил Хантер, желая смирить разгоревшиеся страсти.

— Дальше ничего… Никто у нас его больше не видел, но зато той же ночью человек десять наблюдало, как за лесом, куда он уходил, голубой столб огня до самых звезд ударил, и светло было, как днем. Вроде, как ракета взлетела. У нас теперь многие думают, что это Иностранец к себе домой подался. Хотя, конечно, никакой он не иностранец, а человек из чужого мира. Я вот книжку читал, там тоже с Марса прилетали. Вот и он, наверное, откуда-нибудь с других планет. К нам, значит, в гости прилетал… — Лестел невесело усмехнулся и поднялся на ноги.

— Я, пожалуй, пойду — дел куча, — сказал он. — Я теперь крупная шишка. Марк так даже стесняется ко мне заходить. Друг тоже… — Лестел устало вздохнул, повернулся и ушел в темноту леса.

Хантер смотрел ему вслед и думал, что этот старик сегодня так же одинок, как некогда был одинок тот пришелец с далекой звезды, о котором он рассказывал. И кто из них больше выиграл или проиграл от той сделки трудно сказать. Сыновья Лестела спят и видят, как бы поскорее прикарманить папашины денежки. Друзья, кто из зависти, а кто из чувства собственного достоинства, как этот Марк, от него отвернулись. Почти никто Лестелу не верит, хотя об этом Иностранце и про золото можно услышать от многих.

— Ох и здоров старик врать! И куда это я нож засунул? Хоть зубами банку открывай, — сказал Саймон, копаясь в рюкзаке. — Я уверен, он где-то нашел золотую жилу и своими россказнями пытается усыпить нас. Нет, меня не проведешь. Я здесь все переверну, а выясню, откуда у него столько золота.

— Ни из одной жилы столько золота сразу не выкачать, — сказал Хантер. — На это нужны годы и техника.

— А может, он его годами копил, а? Хитрая лиса.

Хантер усмехнулся, но не стал спорить, ему было хорошо известно, что в этих краях на сотни километров вокруг никакого золота вообще не могло быть, а тем более самородного. Ландшафт не тот, как говорил в таких случаях один его знакомый геолог. И Хантер лег на спину, подложил под голову плащ и стал смотреть в черное бездонное небо, полное звезд.

Где-то там, в сотнях миллиардов миль от Земли, рассекает пустоту крошка-кораблик, хозяин которого устало сидит у пульта управления. Светятся приборы, мерцают экраны, а рядом весело возятся на полу четыре пушистых комочка. Они повизгивают, прыгают, кусают друг друга, барахтаются. За годы пути они вырастут и превратятся в четырех здоровенных породистых псов, а пока вокруг звездолета — мрак, и только далеко-далеко, на самом краю бесконечности, звезды.

Пойманы с поличным

— Отпираться бесполезно, профессор! Все следы ведут к вам! — инспектор Краух почесал загривок рукояткой лазерного пистолета и одобрительно подмигнул двум своим помощникам, стоящим по обе стороны от двери.

На Штопорсона было жалко смотреть. Старик обмяк, побледнел и зашатался.

— Входите, — еле слышно прошептал он, пропуская Крауха с ассистентами к себе в лабораторию.

Сумрак лабораторных помещений, нагромождение приборов и мерцание разноцветных экранов, а также прочие чудеса науки не произвели на инспектора должного впечатления.

«Анализатор устарел, датчики малочувствительны, теперь таких уже не выпускают, — отметил про себя Краух, скользнув наметанным глазом по пирамиде светящихся кнопок. — И электронный микроскоп очень уж древней конструкции, хоть сегодня в музей сдавай. Да, отстают еще с переоборудованием лабораторий. Другое дело, наше управление: все приборы последних марок. Впрочем, мы — особая статья…»

— Вот ордер на обыск и постановление о задержании, — продолжал Краух вслух, размахивая гербовым бланком с печатями перед носом Штопорсона. — Так что, профессор, вы уж сами все покажите.

— Да! Да! Конечно! — завздыхал совсем пришибленный обстоятельствами Штопорсон. — Вы, простите, из какого управления будете? Бюро пространственной безопасности или Служба Времени?

— Подымай выше, дед! — вклинился в разговор помощник инспектора Фукс. — Мы из Охраны Природы.

Профессор охнул и стал медленно терять сознание.

— Фукс! Апши! Нашатыря! Валерьянки! Привести в чувство! — скомандовал Краух, уверенно углубляясь в недра лаборатории.

Вскоре его нагнал пришедший в чувство профессор.

— Осторожнее! — умолял он. — Не оступитесь — проводка. А это мои бактерии! А это…

— А это? — не без ехидства переспросил Краух, проницательно сверкнув в профессора левым глазом. — Она?

— Она, — уныло согласился Штопорсон, опускаясь на лабораторный стульчик.

— Фукс, внесите в протокол, — процедил сквозь зубы Краух своему ассистенту. — Машина Времени, действующая модель выпуска 2613 года. А вы, Апши, посмотрите заводской номер и марку!

Молчаливый Апши что-то буркнул и выдвинул переднюю панель агрегата.

— МФ2Д, номер 8564.

— Так, а по паспорту?

— Совпадает.

— Профессор, ваши права!

— Пожалуйста, — Штопорсон предупредительно протянул инспектору голубую книжицу — удостоверение на право вождения машин времени в пределах одного миллиарда лет. — Ни одного прокола за двенадцать миллионолетий, — умоляюще произнес он.

— Учтем! — пробасил Краух, сличая хронографию на удостоверении с физиономией Штопорсона. — Что ж, права в порядке, — горестно добавил он, с явным сожалением возвращая документ владельцу. — Как же это вышло, профессор, что аппаратом, за которым вы обязаны следить, воспользовались в преступных целях?

— В каких целях? — пролепетал профессор, хватаясь за сердце. — Я всегда вожу машину так осторожно. Неужели возникли возмущения в существующей реальности? Как это могло произойти? Под колеса попал какой-нибудь зверек?

— Профессор, не прикидывайтесь простачком. Ухлопали в Неолите дюжину мамонтов из карабина системы «супер-хлюпер». Статья четыреста восемьдесят пятая — хронобраконьерство в особо крупных масштабах. Мне вас жалко. Вам грозит ссылка в Архейскую эру.

— Постойте! — прохрипел Штопорсон. — Я никогда не был в Неолите!

— Что вы говорите? — возмутился Краух. — А вам известно, что вашу машину засек патруль? Номер аппарата фигурирует в хронограммах осмотра места происшествия. У нас есть показания встретивших вас туристов…

— Это ошибка, — озабоченно прошептал Штопорсон. — Моя специальность средневековье. Я вообще дальше шестого века нашей эры в прошлое не заглядывал. Номер моей машины был явно кем-то подделан. Впрочем, у меня хранятся записи всех моих путешествий. Сотрудники, друзья, коллеги — все подтвердят мою очевидную непричастность к этой истории. Уверяю вас, вы на ложном пути.

— К-хм! Хорошо, мы проверим ваши показания, — несколько смутился Краух. — Однако, пока вы под следствием, я вынужден вашу лабораторию опечатать.

— Нашел! Шеф, они здесь! — раздался в это мгновение откуда-то из темного угла комнаты голос Апши.

Через минуту он вместе с Фуксом вытащил из гигантского, четырехметровой высоты, термостата пропахшую нафталином, грязно-рыжую, косматую шкуру мамонта.

Краух поперхнулся от возмущения.

— Это и есть ваше алиби?

— Попытка ввести в заблуждение следствие! Нарушение восьмого пункта «Декларации прав млекопитающих планеты Земля», — сыпал учеными терминами Фукс, явно стремившийся проявить образованность перед лицом шефа.

Штопорсон застонал и закрыл лицо руками.

— Сознаюсь, — прошептал он, — во всем сознаюсь.

— Вы же взрослый человек, солидный ученый! — сказал Краух. — Как вам не стыдно? Зачем вы это сделали?

— Мне стыдно, — прошептал профессор. — Вы не представляете, как мне было мучительно убивать этих красивых зверей, но я делал это ради науки.

— Ради науки!!!

— Увы, это так. Долгие годы меня мучил вопрос: отчего вымерли мамонты? Я много занимался этой проблемой, проводил все свои отпуска в пятом тридцатом тысячелетиях до нашей эры. День за днем изучал жизнь этих животных. Отснял десятки километров видеопленки, однако визуальных наблюдений мне было мало. Совершенно необходимо было, на мой взгляд, проследить физиологические изменения организма мамонта на протяжении многих тысячелетий. Вы меня понимаете? Я предполагал, что мамонты вырождаются, а следовательно, просто необходимо проследить вырождение именно хирургическим путем.

— И вы пошли на убийство животных? — Краух брезгливо поморщился. — Что же вы определили в конце концов? Надеюсь, на суде вы подробно объясните, отчего вымерли мамонты?

Профессор зарыдал. Инспектор подал ассистентам знак покинуть лабораторию.

Третья выездная Хронопатологическая Сессия Галактического Суда продолжалась уже четвертый час.

Дело «О мамонтах» слушалось одним из первых. Штопорсон признал себя виновным по всем пунктам обвинения и мысленно готовился к самому худшему.

В перерыве перед вынесением приговора к обвиняемому подошел Краух.

— Я думаю, Архей — это максимум, что вам грозит, — успокаивающе произнес он. — Впрочем, у вас были мотивы. Возможно, суд учтет вашу преданность идеалам большой науки. Кстати, вы ведь так и не ответили на мой вопрос.

— Какой вопрос? — профессор растерянно поднял голову.

— Отчего же вымерли мамонты?

— Ах! Это… Знаете, ответ ужасен. Я прикинул численность поголовья мамонтов в те времена и численность возможных путешественников во времени, охотившихся на них…

— И что же?

— На одного мамонта до пяти охотников. У мамонтов просто не было никаких шансов уцелеть до нашего времени, и они вымерли, бедняги. А что им еще оставалось?

— М-да! — выдохнул Краух. — Вас хоть понять можно, вы заблуждались. А вот эти, сопляки! — кивнул Краух в сторону группки подростков, уныло сидевших рядом с профессором на скамье подсудимых. — Их дело слушается сразу после вашего. Хулиганье! Особенно эта белокурая, длинноногая, Еленой зовут. Так бы перекинул через колено и выпорол. Подумать страшно, какой переполох из-за нее организовали…

Краух не успел договорить. Зазвенел колокольчик. И судья зачитал приговор. Штопорсона все же отправляли на пять лет в Архейскую эру.

Следующим слушалось дело: «О разрушении города Трои». Вызывались свидетели: Гомер и из числа пострадавших — Приам.

Редкая профессия

(Из цикла «Проблемы XXV века»)

— Хочешь не хочешь, — вздохнул Семен, — а ехать придется. Работа — есть работа. Как утверждает родной шеф: «Брыкаться не приходится — куда позовут, туда и полетишь!».

Командировка была уже подписана. Прощальным взглядом Семен обвел комнату и, побросав в чемоданчик необходимые приборы и инструменты, поехал в космопорт.

«Конечно, — размышлял он по дороге, — созвездие Водолея это не тропики, и даже не Антарктида. Хуже того, даже не Солнечная система, но ведь и там живут люди, работают, познают тайны мироздания. Правда, Володька утверждал, что на тамошних планетах клопы с кулак величиной, тараканы метрового роста и местные комары за полчаса способны из человека всю кровь выкачать, ну так ведь против этих букашек защита предусмотрена, химия…»

В космопорте, как обычно, все бурлило. Толпы улетающих, толпы провожающих. Косяки туристов-инопланетников, табуны командированных. Стаи отдыхающих и загорающих.

С трудом протиснувшись через ряды орущих и жестикулирующих марсиан, Семен оказался у стойки регистрации пассажиров.

— Одно место на рейсовый в Систему Водолея! — измученно улыбнулся он молоденькой регистраторше, инстинктивно добавив: — Девушка, вас случайно не Верочкой зовут? Кажется, мы где-то виделись?

— Таней, — попробовала улыбнуться регистраторша.

Однако один из роботов, за которыми она присматривала, уже выдал Семе безжалостную информацию.

— На сегодня мест нет!

— Следующий рейс через неделю, — смущенно развела руками Таня.

Семен взвыл.

— Я не могу ждать, У меня там любимая тетя умирает от укуса тарантула, — соврал он, прикидывая, стоит ли соваться в соседний зал со своим командировочным удостоверением.

— Хорошо! — прошептала Таня. — Я постараюсь что-нибудь для вас придумать.

И она быстро защелкала клавишами информатора.

Семен умоляюще сложил руки на груди и с надеждой уставился на Таню.

— Вы — моя спасительница! — шептал он. — Если я вернусь оттуда живым, я непременно найду вас и расцелую.

— Ну вот! — наконец сказала Таня, протягивая Семену билет. — Одно место, правда, в салоне для инопланетян. Я вас выдала за альфианца. Смело идите вперед и ничего не бойтесь. Помните, альфианцы — народ грубый и драчливый.

— Ясно! — ухмыльнулся Семен, посылая Тане воздушный поцелуй. — В случае чего сошлюсь на национальные черты характера. Мне не привыкать.