Помоги проекту - поделись книгой:
Только штука-то вот в чем была…
Принесут с улицы отзыв, и слов-то в нем немного, и составлен простенько, а бестия сразу оживет, перья распушит и давай по камере ходить, красоваться. На товарок поглядывать хитренько. И ворковать, и курлыкать, и что-то из себя изображать.
А свой отзыв на верхних этажах сделают… И слов вроде побольше налепят, да не простых, сиропно-сахарных, чтобы бедная не хирела: а все одно куксится, капризничает. Не радуется. Хвост подожмет, скукожится и в угол всеми глазами уставится.
Отзыв, к примеру: «Эта работа — настоящий, написанный кровью сердца шедевр в ряду поделок, сляпанных ради барыша» — полежит-полежит у клетки, да слова и разбредутся по своим делам, а то и на буквы рассыплются.
Мякиш заметил: другие книги все равно обижаются, даже если самой бестии такой отзыв не в радость. Тоже дуться начинают. Вообще караул: слова из отзыва под ногами путаются, буквы по стенам блошками скачут, в клетках вой и шипение стоят, не унять.
Поначалу Мякиш расстраивался, чинить такие отзывы пытался. Слова поймает, в угол загонит и переиначит маленько: вдруг переделанное понравится?
«Эта работа — настоящий, сляпанный ради барыша шедевр в ряду поделок, написанных кровью сердца». Красиво. Умное Слово с плеча кивает, поддакивает.
Убедится, что слова хоть чуть-чуть рядом встали. Если разбредаются, букв добавит, ашек, ишек и ошек, чтобы лапками слова держали. Особо вредных слов не держит, пусть ползут. Все одно в подвале сдохнут.
Иногда складно получается: «О! Эта работа и шедевр, и поделка, и барыш! А кровь сердца сляпана настоящая». Вот сам бы читал да радовался.
Что получилось — в клетку закидывает, аннотацию открыв.
Да только тоже ничего хорошего. Бестия еще пуще заходится. У особо нервных пена из пастей прет, хрипеть начинают.
Поглядит-поглядит Мякиш на это безобразие, плюнет и наверх уходит. К солнышку. Ничего. Посидят эти твари в холодном подвале, тишине и темноте, голодные — и без отзывов утихомириваются. Бестии.
Очень Мякиш господина укротителя зауважал, как около книг потерся: его-то, Мякиша, работа, плюнуть да растереть. Накорми, решетки проверь — и гуляй себе. А господину укротителю их ведь в город приходится выводить да следить, чтоб не покусали кого.
Ежу понятно, что святым здесь не будешь: какую бестию на выход брать, которая лоснится вся, как жеребец вороной, необъезженный, хвостом раздвоенным бьет и зубами-кинжалами клацает, или проверенную, спокойную, зубки у которой от времени стерлись, грива осыпалась?
Любимый зверь господина укротителя был заслуженный классик. Огроменный. С виду грозный — только ветхий уже, подслеповатый и добренький. На него и ошейника-то не требовалось, так, гриву начешут, накинут поводок — «Глубина содержания, широта охвата жизни и художественное мастерство не имеют равных в мире» — и ведут: народ культурно просвещать. С боков поддерживают.
Да только народ этот бескультурный от классики нос воротит, сколько им не тычь разумное и доброе. Новенького требует. Захватывающего. Раньше-то Мякиш и сам бы так думал, а теперь он ученый, знает: не-е, лучше классику. Она проверенная.
Потому что с новеньким начинается потеха.
Свежую бестию так просто на люди не выведешь, готовить надо. Весь бестиарий на ушах стоит.
Мякиш сам видел, как приходил заказчик к господину укротителю, бестию выбирал. Господин укротитель кивал, кланялся, зубы под крутозавитыми усами скалил. А потом, как заказчик на порог, платком лоб вспотевший утер и выругался самыми черными словами.
Бестии этой, про которую разговор вели, в клетке тесно, рецензии так и лопаются. Скалит зубы, тварюга, ничего с ней не делается! Глазюками зыркает и когтями в полу бороздки процарапывает.
Такая не в мозги просочится, такая всем головы отгрызет, до кого дотянется. Или скальпы лапой снимет. Когти — как крючья!
Только и господин укротитель не пальцем делан. Знает ремесло-то.
Вызвал всех и работы задал.
Перво-наперво велел решетки обновить, более строгие поставить, с шипами внутрь. Пусть-ка попробует на прочность! С аннотацией тоже не баловать: уменьшить. Чтобы поверила, что выпускать не собираются.
Кормить запретил: и так сытая, вон как мускулы под кожей играют.
Зато велел три раза в день ей свежие отзывы давать. Да похлестче которые. Ни в коем случае не свои — такие она за версту чует, они ей, как пыль: чихнула — и нету. Самые настоящие. От людей.
Мякиш думал, что с отзывами самое сложное будет: поди набери, чтобы три раза на дню. Думой своей с хромым поваром поделился. Но тот его утешил: отзывов наберут за нечего делать. Эта бестия уже покусала некоторых, они злобятся, строчат. Да и другим рассказывают — те тоже осуждают. Главное — дня три продержаться, не больше. Заказчик ждать не будет: ему же свербит во всех местах, книжка-то новая!
Мякишу интересно было, не описать! Он и в мастерской вертелся, где рецензии ковали, и аннотацию помогал укорачивать: солидно получилось.
Через аннотацию бестия теперь и голову высунуть не смогла бы: «Это захватывающая история о великой войне добрых и злых. Но кто победит?». Мякиш специально проверил: лично его голова застряла. Уши за «кто победит» зацепились, чуть не оторвались. Еле выпутался.
А рецензию просто роскошную отковали, каждое слово лоснится: «Не успели мы опомниться, как в ряду обычных проходных книг обнаружилось нечто, что сумело не дотянуть даже до этих непритязательных вершин. Откопав из закромов своей памяти пару ведер навозных фантазий, доблестный автор слепил очередной шедевр, круто замешанный на конъюнктуре. Шаблон сложно чем-то испортить, но, воистину, нет предела человеческой изобретательности. Хотя завязка ни капли не впечатляет, странный авторский юмор дает право предположить, что дальше нам предложат нечто оригинальное, но не тут-то было. Картонные персонажи демонстрируют нам такие ужимки, что не снились обитателям сумасшедшего дома. Полностью провалена мотивация героев. Невозможно найти хотя бы зачатки какой-нибудь философии. О языке и говорить не приходится, он ужасен. Впрочем, чего ждать от вещи, в спешке сляпанной на заказ. В результате мы имеем дурнопахнущую скороспелую поделку, законное место которой на помойке».
Еле подняли этакую страсть: восемь человек в подвал несли. Приклепали к камере и за следующей подались, второй линией обороны. Она пожиже вышла: «Было бы полбеды, если бы роман честно отрабатывал свое законное тупое мочилово, стараясь достичь успехов хотя бы в этом, и не тужился преподнести нам какие-то смутные откровения, порожденные ущербным гением его создателя. Убери автор натужные умствования — глядишь, и получился бы легкий боевичок, который приятно было бы полистать на досуге. Но вникать в эти косноязычные страсти — увольте, едали мы похлебки и получше».
Мякиш так понял, что ребята выдохлись, они же тоже не железные. В три раза легче получилось, а в чем упрекают, вообще не понял.
Повара опять спросил — тот не стал важничать, объяснил: мол, первая решетка для того и сделана такой неподъемной, чтобы бестии окорот дать. На нее основной удар приходится. А второй решетке и не нужно основательной быть, она спесь с твари сбивает.
Пока решетки ставили — и отзывы подоспели. Всякие — выбирай на вкус. И «Аффтар выпей йаду!», и «Ф топку!», и «Говнокнижка!». Их господин укротитель велел в первый день давать. Они же только с виду мерзкие, бестия к таким привыкла, ее сейчас больше рецензии занимают. Но и отзывы нужны для общего, так сказать, аромату.
А вот как рецензией насладится, тут ее надо уже серьезнее обрабатывать. Такими вот: «Прочел. Не пронра… Скучно», «Пролистал с десяток страниц: достаточно, чтобы понять, насколько протух этот труп», «А о чем книжка-то? Фигня какая-то».
Мякиш их в стойло к бестии засовывал, в дыру пропихивал, а тварь-то уже не бесновалась, лежала в углу, раны зализывала. Паинька паинькой, бантика только не хватает.
Мякиш прямо поражался, как тонко господин укротитель злодейскую натуру этих бестий насквозь видит.
На третий день отзывы пошли другие: «Плоско и банально. Избитый сюжет, затасканные идеи. Жалко потраченного времени», «Неужели никто не видит, что это гадость? Неряшливо и нудно. Читал по диагонали», «М-да… Если теперь книжками называют ЭТО… Полный сумбур, бред неудачника».
Теперь бестия и не огрызалась даже. Сонная стала, вялая.
Господин укротитель руки потер и сказал: «Пора. Вот теперь можно».
Явились в подвал большой кучей. Рецензии расклепали, целиком сняли: через аннотацию бестию все равно бы не вытащили, как того верблюда через иглу.
А на книгу сеть накинули. Тоненькую, но прочную: «В целом интересное, необычное произведение. Свежий взгляд с легкой нотой экзотичности. Новая подача материала. Натянутый нерв сюжета. Тончайшие нюансы восприятия» и т. п.
А господин укротитель (при полном параде и даже в манишке накрахмаленной, на слюнявчик кружевной похожей) не один в подвал пришел. Привел с собой целую свору Умных Слов.
Стек на приступочку положил, перчатки снял и выдрал дверцу-аннотацию из решетки. Голыми руками ее растянул в полосу, а потом согнул в кольцо. И на опутанную бестию ошейником-то надел.
Перчатки натянул, стек приготовил — и повел книгу к читателям. Тихую, смирную, в ошейнике и сетке. А Умные Слова вокруг бестии скачут, стерегут. Только она лапу сквозь сетку выставит, когти выпустит — моська длинная ее за лапу хвать: «Высокодуховное!». Бестия когти-то и втягивает.
Как увел господин укротитель эту заразу — все остальные от радости чуть в пляс не пустились: вот же как вымотала! Мякиша в трактир за пивом послали: отметить.
А тут в подвал из школы за цитатами пожаловали, вынь им да положь. Ну с ними особо не церемонились — подвели к классику, дергайте, мол, чего хотите. Они прямо через решетку перьев-то с него и надрали, чтобы в учебники повклеивать. Один, правда, лапу оторвал, говорит, нужно увеличивать объем материала. А классику мол ничего не сделается, новую отрастит, не впервой.
Мякиш пива принес, как велели, а сам пошел Умное Слово мыть: оно же за ним везде таскалось, еще грязнее стало, будто швабра.
Набрал воды теплой (хромой повар на плите кастрюлю всегда держал), в таз его посадил и давай тереть. Потом в полотенце завернул, побаюкал маленько да и пустил по кухне бегать, отряхиваться. Слово туда-сюда носится, брызги — веером. Радуется, что чистое, пушистое. Мякиш расческу взял, давай его по слогам расчесывать. Не поленился, от макушки до хвоста обработал. Делать-то все одно нечего: словоплеты прямо в подвале пьют, вот и до песен добрались.
А Мякиш Слово-то прочел! Сам! Буква за буквой, слог за слогом — разобрался наконец: «радикализм» это. И такое его счастье охватило, такое удовольствие — век бы наслаждался.
Еще бы понять, ради кого этот «кализм», да не успел: господин укротитель вернулся, чернее тучи: манишка набекрень, морда располосована, хрипящую книгу волочит, цепь на кулак намотал. Шавки его позади бегут, хвосты поджали. Бестия-то хитрее оказалась, чем думали, сцепились они все-таки на людях. Сеть она порвала, тонка оказалась, а «Высокодуховное!» так лягнула, что отлетела моська пушинкой и закрутилась юлой, подбитую лапу оплакивая. Надо было не три дня, а месяц ее укрощать, тогда бы толк был.
Запихнули тварюгу в стойло, опять рецензией запечатали. Дыру, где аннотация была, просто второй рецензией закрыли, вверх ногами ее перевернув. Господин укротитель манишкой лицо вытер и Мякиша обратно в трактир послал: за водкой.
И все они с горя напились.
Почти год прошел, Мякиш в бестиарии пообвыкся. Книг бояться перестал, уже не страшили ни хвосты, ни гривы, ни головы о нескольких языках.
Присматривался к ним он с интересом, да только через рецензии ничего разобрать толком не мог.
Окреп Мякиш от таскания ведер, уже не так уставал, без задних ног на кровать не брыкался. Умных Слов нахватался — сам теперь мог клепать, не хуже прочих. Платили за это, между прочим, неплохо, тетушка Пакля очень радовалась.
Но стал он по ночам просыпаться. Помимо воли стал.
Проснется и слушает, как плачут книги в подвале. Жалобно, взахлеб. Рад бы уснуть, а не может. И вертится, и воду пьет — ну никак!
Один раз не вытерпел, ноги в тапки сунул и вниз пошел. Хотел отзывов немного дать — припас под кроватью. Такие, где люди пишут «хорошая книжка, спасибо». Чтобы не скулили, как щенята без мамки.
Да на господина укротителя чуть не наткнулся, от страха все отзывы рассыпал, а сам еле спрятался за дверью, в щелку подсматривает. Тот, оказывается, ночным промыслом занимается, продает книжки какому-то скользкому типу. Те самые, которые для взрослых и к которым Мякиша не подпускают. Им и сети не требовались — они не кусались практически, вихлялись только смешно.
Одну книжку, видать, этот тип решил не брать, так она на морде бабье лицо слепила, губки бантиком и спрашивает басом задушевно: «Мужчина, не хотите ли интеллектуально развлечься?». И ресницами накрашенными — хлоп-хлоп!
Мякиш прыснул в кулак — ну и оплот культуры — и в свою конуру, пока не поймали.
А сердце-то все равно гложет… Луна в окошко глядит с интересом — хоть самому вой. «Радикализм» за ухом чешет, купать его, видно, снова надо…
Лежит Мякиш в кровати без сна, в потолок глядит. Слушает.
Вот ушел ночной гость. Вот господин укротитель к себе поднялся. Сейчас рюмочку дернет — и на боковую.
Ночь идет, тишина кругом, спят все в бестиарии. Кроме бестий. И знает Мякиш, понял уже: тюрьма это, злое место.
Встал Мякиш, оделся, Умное Слово на плечо посадил — и в подвал. Раскрыл подвальные двери пошире, да и пошел по рядам, аннотации распахивая. Будь что будет. Сапожнику мальчики на побегушках всегда нужны, а он не тюремщик. И точка. Вот такой вот радикализм.
Не поверили сначала бестии, подвох почуяли. Потом самая смелая нос из решетки высунула, свежий воздух понюхала — и скачками на волю. Тут уж они все потянулись, только их и видели. Кто ушел, кто уполз, а кто и улетел с песней.
Мякиш посмотрел на дело рук своих, да и пошел вслед за всеми наружу. Как-то пусто у него в животе стало, слабость накатила: в душе решимость была крепкая, а вот тело забоялось сделанного. А чего боятся: сделано и сделано. И пошел Мякиш по тропе через лес, прочь от бестиария. В соседний город решил уйти. Навсегда.
Шел, шел, да и сел под деревом передохнуть. Когда ветром с него подвальную пыль сдуло — легче стало. И страх испарился.
Сидит Мякиш, Умное Слово на коленях баюкает, небо над ним ночное, деревья как колонны. А из-за деревьев бестии выходят, к нему тянутся. На воле-то они не страхолюдины, а вовсе даже красавицы. Никуда не просачиваются: открываются ему навстречу. А в них и радость, и боль, и смех, и солнце, и битвы, и неведомые страны, и море плещет, корабли качает.
Мякиш узнал одну, она ему еще в подвале нравилась, небольшая такая. Не тихоня, но и буянить особо не буянила, сама по себе. Ему давно интересно было, про что книжка-то. Теперь спешить некуда и Мякиш начал ее с самого начала: «Небо было почти черным, а снег при свете луны — ярко голубым.
Под ледяным покровом неподвижно спало море, а глубоко в земле, среди древесных корней, всем мелким зверюшкам и насекомым снилась весна…».
Ярослав Веров, Игорь Минаков
Cygnus Dei
Генрих Гейне
Сергей Есенин
Иллюстрация Владимира Бондаря
Он очнулся. В затылок плеснуло расплавленным свинцом. Он лежал, смотрел в призрачно-голубое небо и не понимал смысла всплывших в памяти образов. Вернее, не помнил. Не помнил и не понимал. Потом возникло имя — Олег, и он понял, что это его имя, это он Олег, и, наверное, он вчера таки крепко набрался… несколько мгновений ему понадобилось, чтобы понять, что означает — «набрался»… А по какому поводу?
Он неловко повернулся, сел. Поднялся на ноги. Провел языком по деснам — передернуло от непривычного сладкого… нет, сладко-горького привкуса во рту. Мироздание дрожало, разбитое на миллион осколков, и никак не желало собираться в единую картину. Заросшая буйным разнотравьем поляна. Яйла, нет, низковато для яйлы, вон же впереди море, и оно не слишком внизу, значит, где-то поблизости трасса… Трасса. Трасса — это асфальт, разделительные полосы, дорожные знаки. Дорога. Трасса — это дорога. Дорога — это путь. Он рассердился, оборвал закрутившуюся сумятицу мыслеобразов. Смотреть. Вспоминать.
Море — угрюмое, серое, а горизонт залит багрянцем, и облака над горизонтом разноцветные, сизо-фиолетовые, розовые, белые. Деревья. Высокие, иглы длинные. Крымская сосна. Значит, Крым. Конечно, а что же еще? Но где? Он повернулся. Наполовину заросший лесом горный массив. Демерджи. Да, правильно. Демерджи. Возникло воспоминание — там, на Демерджи, его однажды укусил каракурт. Сам виноват — поперся в поход один, помедитировать над проблемой нестационарного распределение неклассических галактик. Да, галактик. Галактика — это небо, звезды, космос, Вселенная. Да, он астроном. Сейчас он понимал это совершенно ясно. Он астроном, его зовут Олег и… и…
Он поднес к лицу руки — их окутывало слабое марево, нет, не марево, какая-то слизь. Или померещилось? Нет, руки как руки. И почему он в костюме? В штиблетах? Неужели Гришковец защитил диссер и был банкет? Да, то есть нет. То есть защитил и банкет был… но не вчера, раньше. Что же такое было вчера? Надо спуститься к морю, подумал он. Эка занесло — до Алушты километров пять. Словосочетание «пять километров» вызвало странное ощущение… холода? Страха? Нет, не так — чего-то смутно и неприятно знакомого. Не поймешь.
Он двинул вниз по склону — медленно, ноги были как две сухие жерди.
Деревья. Сосна, кедр, кипарис. Узнавание радовало, но тут же порождало и смутное беспокойство — память продолжала издеваться над ним. Вот за этим отрогом сейчас откроется Алушта. Конечно, он живет в Алуште. А работает на обсерватории, в Голубом заливе — неблизко, но жить на обсерватории не хочет. Слишком тесно, слишком много не в меру общительных коллег. Он любит одиночество. Одиночество способствует консервации мысли… Нет, не так. Концентрации — вот правильное слово. А вот это платаны. Да. Платан — растение, Платон — философ, а плато — это яйла… Новым усилием воли он подавил приступ сумбура. Вот роща. Мощные, красивые деревья, странно, что он не помнит этого места. Вон море, уже сверкают на востоке отражение солнечных лучей. А вон чайка. Высоко парит… Нет. Не чайка. Странная птица и крупная…
Птица заложила вираж и стремительно приближалась, словно, прочитав мысли, хотела дать возможность хорошенько разглядеть себя. Ближе, ближе…
— Господи! — хрипло произнес он.
У «птицы» были человеческое, даже — он был уверен в этом — женское лицо и волосы, золотые волосы, развеваемые встречным ветром. Бред, горячка. Делириум тременс. Я сошел с ума.
«Я сошел с ума», — повторял он, пятясь в глубь рощи. Словно древесная сень могла избавить от наваждения. Споткнулся о какой-то корень и опрокинулся на спину. Поспешно встал на четвереньки — ощутил, как что-то плотно сдавило щиколотку. Расщелина? Нет. Нога словно прилипла к бурому и толстому, как ржавый трос канатной дороги, корню. Не прилипла — прикована мощным древесным браслетом. Он осторожно поднялся. А спустя миг «трос» натянулся и повлек его за собой. Неторопливо, но настойчиво. Он запрыгал на одной ноге, не удержался, снова упал, вцепился обеими руками в подвернувшийся ствол, но не выдержал и пары секунд: все равно что сопротивляться механизму. Неведомая сила повлекла его быстрее и, казалось, нетерпеливее, он перекатился на спину, схватился за «трос», силясь приподняться, — и увидел конечную цель «путешествия».
Толстое дерево только листьями было похоже на платан. Ствол больше напоминал винную бутыль или бочонок. Посреди ствола зияло дупло. Если можно назвать дуплом жадно разверстую розовую пасть с тягучими белесыми слюнями. Плотоядное растение? В Крыму? Я сошел с ума…
Он закричал, вернее — завопил, громко и бессмысленно, и с неба отозвался звенящий печальный голос, и он понял: кричит птица с человеческим лицом, и не просто кричит — оплакивает… или зовет на помощь?
Ш-ш-ш! Огненная полоса перечеркнула землю между ним и древесным чудовищем, смертельное натяжение исчезло, а «трос», вернее его обрубок, вдруг сделался горячим и вялым. И он трясущимися руками выдернул ногу из «браслета», а потом в поле зрения возник человек в зеленой камуфляжной одежде, и разглядеть его получилось, только когда он вплотную приблизился к дереву и вскинул руку с чем-то длинным и блестящим.
Ш-ш-ш! Еще одна молния, на этот раз прямо в розовую слюнявую пасть. «Дерево» содрогнулось, зашелестело. Нет, шелестело не само «дерево», а многочисленные корнещупальца; разбросанные по сторонам, они спешили, шурша в палой хвое, к стволу, чтобы втянуться в него, не оставив и следа.
Поделиться книгой: