Некоторое время спустя, проезжая песчаную полосу возле Мулики, на которой Пиппа так часто играла с детьми, я заметила в траве чьи-то настороженные уши. Я подумала, что. это кто-нибудь из детей Пиппы, и крикнула: «Пиппа!» Но это оказалась молодая львица, при нашем приближении она скользнула в траву.

Через полмили мы последовали за грифами, спускавшимися на скалистый гребень, они целой тучей навалились на компанию марабу, пировавших на высохшей слоновьей туше. Клыки были отпилены, но туша оставалась нетронутой и была похожа на мумию. Судя по всему, слон погиб очень давно, и мне было невдомек, чем могут поживиться эти любители падали — под туго натянутой кожей оставался голый скелет.

До вечера мы напрасно проискали гепардов, а потом вернулись в лагерь. Было 7 октября — первая годовщина со дня смерти Пиппы. Еще в прошлый раз я заметила, что на ее надгробии появились трещины, должно быть, их проделали павианы. Кругом лежал их помет — как видно, они любили резвиться возле надгробия и вполне могли выцарапать цемент, пытаясь добраться до ящериц и жуков, которые всегда нежились на солнышке среди могильных плит. На сей раз я захватила с собой цемент, залила трещины и привела могилу в порядок.

Потом села и прислонилась спиной к надгробию — я и раньше приходила сюда посидеть вот так. Взошла луна, и заросли озарились серебристым светом, смягчившим резкие линии. Какой мир и покой царили здесь! Если бы только я еще могла быть спокойной за судьбу детей Пиппы! Я старалась утешить себя, вспоминая, что сама Пиппа совершенно безболезненно рассталась с детьми, едва они научились жить самостоятельно, хотя она всегда была очень заботливой матерью, пока они нуждались в ее помощи. Но ничего не помогало. Разумеется, я прекрасно знала законы природы, да только никакая наука не могла дать мне уверенности, что они живы-здоровы. Поэтому с раннего утра мы опять отправились на поиски и так снова искали день за днем, по многу часов проводя в машине, чтобы добраться до дальних уголков заповедника, где могли оказаться гепарды.

Однажды невдалеке от прежнего лагеря Джорджа мы увидели одинокого гепарда, но, как только я пошла к нему и произнесла имя Пиппы, он скрылся. Потом мы увидели массу падальщиков, которые спускались на дальний край большого болота, окружавшего лагерь Джорджа. Целых полчаса я пробиралась на лендровере по бездорожью, пока наконец не подъехала достаточно близко. Тут я увидела молодую львицу, которая решительно направлялась к тому месту, куда слетались птицы. При ее приближении они улетели на ближайшее дерево. Львица пошла дальше, и тут перед ней как из-под земли вырос носорог. Оба зверя замерли на месте. Но львица недолго думая смазала носорога по носу; тому это явно пришлось не по вкусу, и он отступил назад. Так он и стоял лицом к лицу с львицей, а она через несколько минут уселась, не спуская глаз с носорога. Носорог повернулся и степенно удалился. Тогда львица молниеносно схватила тушу какого-то животного, которая лежала как раз между ними, скрытая высокой травой. Нас и зверей разделяло ярдов четыреста, и потому никому из нас не удалось разглядеть, какое это было животное; однако ноша была не из легких, потому что львица довольно долго оттаскивала ее в сторону. Обычно львы и носороги стараются избегать друг друга, но на этот раз носорог, как видно, заинтересовался убитым животным — слишком уж долго он не уступал львице. Быть может, у самки носорога был выкидыш, и падальщики привели к этой «добыче» и нас, и львицу; но и ей, и нам понадобилось немало времени, чтобы добраться до места. Носорог, который охранял мертвого детеныша, к тому моменту решил уйти; если бы детеныш был жив, он этого не сделал бы.

Мы хотели позавтракать на природе — там, где некогда был лагерь Джорджа, — но обнаружили, что здесь уже обосновалось стадо импал.

Грациозные антилопы, стоя в тени двух раскидистых деревьев, осенявших лагерь Джорджа, представляли собой изумительно красивое зрелище.

Антилопы больше походили на фриз, чем на живые существа, — они стояли в тени совершенно неподвижно, пережидая полуденную жару. Земля уже покрылась густой растительностью, и трудно было себе представить, что всего год назад здесь жили и работали люди. Была какая-то горькая ирония в том, что природа так быстро вновь завладела землей, оставленной человеком; повсюду новые дороги, как свежие раны, рассекали девственные просторы равнин. Вдоль дорог мы часто находили следы гепардов, которые пользовались этими путями для переходов. Но хотя мы, подобно гончим псам, бросались по каждому следу и проходили нескончаемые мили, только однажды вечером нам попался одинокий гепард, Солнце клонилось к закату, и множество животных приходило к болоту на водопой. Локаль следил за одиноким ориксом, как вдруг недалеко от него увидел наконец двух гепардов. Как ни старались мы подобраться к ним незаметно, они заметили нас и почти сразу скрылись в густых зарослях, так что я не смогла на таком расстоянии узнать их, даже бинокль не помог. Мы пошли за ними так быстро, как могли, одновременно пытаясь отыскать след и не столкнуться со слонами — бурчание в слоновьих животах раздавалось со всех сторон. Но стало быстро смеркаться, и мы поспешили обратно, чтобы быть возле машины до полной темноты. Возвращаясь, мы едва не налетели на слониху, которая лениво обдавала себя пылью прямо на дороге. Через несколько минут к ней присоединилось целое стадо слонов и началась пыльная баня. Трудно было оторвать взгляд от этих гигантов, которые посыпали друг друга пылью; судя по всему, они только что приняли прохладную ванну в болоте, потому что кожа у них была мокрая. Но все же нам нельзя было задерживаться, мы торопились найти машину, чтобы ночь не застигла нас в зарослях. Инстинкт Локаля — я доверяла ему больше, чем себе, — помог найти дорогу: мы осторожно обошли слонов и наконец забрались в машину, как в надежную крепость.

Через несколько дней мы снова угодили в слоновью засаду, возвращаясь домой после того, как проискали гепардов весь день напролет. Мы нашли три гепардовых следа и кучку свежего помета, но больше никаких признаков присутствия зверей не обнаружили.

И снова на склоне дня пять слонов преградили нам дорогу. Я испробовала все обычные в таких случаях ухищрения, чтобы принудить их убраться с дороги: заставляла мотор реветь как можно громче, сама кричала изо всех сил. Но они преспокойно пощипывали веточки акаций, словно в запасе у них была целая вечность. Что оставалось делать?

Пришлось повернуть и добираться до дому в объезд. Дорога была неблизкая, и домой мы приехали в полной темноте.

В это время года слоны во множестве бродят по всему заповеднику, но как только начинаются дожди, они переходят на участки с песчаной почвой — там, где вода не так легко впитывается, им грозит опасность увязнуть.

Каждый день мы сталкивались со слонами и, право же, гораздо чаще, чем хотелось. Как-то утром мы шли по свежему следу трех гепардов и недалеко от холма Мугвонго обнаружили солонец. Вся его поверхность так и искрилась на солнце — это сверкали кристаллы соли, вымытой несколькими источниками, которые пробивались из-под земли и стекали вниз крохотными ручейками. Локаль тут же бросился собирать кристаллы и набил ими карманы. Судя по многочисленным следам, они привлекали не только Локаля, но и множество животных, которые приходили на этот солонец. Потом мы нашли райское местечко — каменистый бассейн, в который стекали ручейки. Просачиваясь через естественный фильтр под землей, вода падала в бассейн такими кристально-чистыми струйками, что меня неодолимо потянуло искупаться. К несчастью, то же пришло в голову слону, и он поспешил сюда напролом через заросли, ему не терпелось принять душ. Нам пришлось поскорее уносить ноги, и мы направились вслед за ручейком, пока он не спрятался в глубокой расселине. Ее каменистые склоны сплошь поросли деревьями и ползучими растениями, которые сплелись в непроницаемую завесу, и зной и ослепительный свет солнца, заливавшего равнину, не могли сквозь нее пробиться; мне вдруг почудилось, будто я вступила в святилище. Как ни странно, это прохладное убежище, которое так и манило укрыться от немилосердного полуденного солнца, казалось совершенно безжизненным; лишь глухое уханье совы, обеспокоенной нашим вторжением, нарушало зачарованную тишину. Я вглядывалась в зеленый узор зарослей — быть может, животные исчезли, почуяв леопарда? — но не очень-то была уверена, что обнаружу его. Я хорошо знала, как мастерски умеет затаиваться этот хищник.

Вскоре мы вышли на более открытое место и тут заметили, что по направлению к солонцу гуськом движется стадо примерно в двадцать слонов, а с ними под прикрытием старших поспешают несколько крохотных слонят. Удивительно, как малыши успевали за взрослыми, которые, судя по всему, торопились поскорее добраться до воды. Мы хорошо знали, как опасно оказаться на пути слоних с маленькими слонятами, и без промедления ушли в противоположную сторону.

Снова начались пожары, и пламя с ужасающей скоростью проносилось по равнине, пожирая сухую траву. Конечно, это спутало все привычки животных, и нам никак не удавалось пройти по тем редким следам гепардов, которые попадались нам в последние дни. Лучше всего искать их было в двух местах: в болотах вокруг холма Мугвонго и в болотистой местности по границе территории племени боран. Во время засухи здесь собирались почти все животные, в эти места перешли и гепарды. Я непрестанно волновалась за них, опасаясь, что им не удастся избежать столкновений с другими хищниками, особенно со львами, которых засуха заставила все чаще наведываться в болота.

Однажды мы ехали к лавовому плато по берегу Мулики и прокололи шину. Механик из меня неважный, и, провозившись с неисправным домкратом, я попросила Локаля сбегать в контору заповедника — может быть, там кто-нибудь сумеет его починить. Поиски гепардов приходилось отложить, и надолго: раньше чем через три часа Локаль не вернется. В его отсутствие я осматривала окрестности в бинокль и неожиданно увидела самку гепарда с детенышем — ему было месяца четыре; они шли со стороны лавового плато и спускались по скалистому гребню прямо к Мулике. И хотя до них было не меньше мили, выжженная земля выдавала их; они были видны как на ладони. Я не рискнула одна, без Локаля, отправиться пешком через лесистую равнину — слишком часто в этих местах встречались буйволы и носороги. Но меня очень огорчило, что я не смогу увидеть поближе и узнать их, тем более что это вполне могла быть Сомба: у нее как раз был бы детеныш такого возраста, если бы она понесла в то время, когда я видела ее в последний раз, десять месяцев назад. Я почти не сомневалась, что это Сомба, — она всегда любила эти места, к тому же ее братьев видели несколько раз в болотах на границе территории племени боран.

Вернулся Локаль и принес домкрат, но нам не удалось снять запасную шину — что-то там заело, поэтому все равно пришлось ехать в контору и отложить поиски гепардов. Мы подъехали к гаражу одновременно с грузовиком, на котором вернулись с контрольного маршрута егеря заповедника. Они рассказали нам, что десять минут назад видели самку гепарда с двумя взрослыми детенышами и готовы хоть сейчас показать ее нам. Я надеялась, что это Тату с детьми, и решила заняться ими в первую очередь, тем более что Сомба наверняка ушла далеко от тех мест, где я видела ее два часа назад. Мы пошли за егерями и обнаружили след трех гепардов на полпути к лагерю Джорджа; он вел к небольшому ручейку. Мы шли по следу почти до вечера, и наконец вдалеке мелькнул почти взрослый детеныш — он удирал во все лопатки. Но уже почти стемнело, и поиски пришлось отложить.

И хотя на другой день мы исходили огромную территорию, нам попался только старый знакомец — тот самый носорог, который в прошлом году обитал здесь рядом с нашими гепардами.

Конечно, мы безмерно радовались тому, что удалось увидеть хотя бы два семейства гепардов, которые могли оказаться потомками Пиппы, но поиски от этого значительно усложнились: оба семейства держались на противоположных концах заповедника. С тех пор мы распределили день таким образом: с утра обыскивали болота возле лагеря Джорджа, а во второй половине дня — болота на границе территории племени боран.

Приходилось ездить из конца в конец. На все это уходили драгоценные часы. Чтобы сберечь время, мы старались проезжать основную часть пути в самую жару, когда все живое скрывалось в тени и нам легче было сосредоточить внимание на поисках следов. Но много дней подряд мы нигде не могли найти следов гепардов и решили ограничиться поисками на болотах на границе территории племени боран. Однажды мы целый день ходили по берегам Бисанади, если только можно назвать «ходьбой» непрерывное сражение с густейшими прибрежными зарослями. Мы пробирались — подчас на четвереньках — через чащу лиан, оплетавших колючие кусты, почти ничего не видя перед собой и прислушиваясь, чтобы не пропустить ни малейшего звука: того и гляди, наткнешься на буйвола — судя по следам, их тут было полным-полно. Как-то раз, пытаясь переправиться вброд через кишащую крокодилами реку, мы лишь в последний момент заметили, что из-под нависшего над заводью пальмового листа на нас глазеет гиппопотам. Видимо, и на него эта встреча произвела не меньшее впечатление: громко отфыркиваясь, он снова ушел под воду, А чуть погодя мы едва не налетели на жирафа — он так увлеченно пасся, что не замечал нас, пока мы, затаив дыхание, стояли и не сводили с него глаз. Потом, взглянув на нас сверху своими бархатными глазами, он мотнул могучей шеей и галопом унесся прочь.

Казалось бы, все животные живут в мире и покое, но с каким ужасом мы обнаруживали почти у каждого водопоя настороженные или уже опустошенные ловушки и множество высохших ветвей, которые выдавали места на звериных тропах, где были скрыты ловушки! Локаль своим наметанным глазом сразу определил, что большинство ловушек предназначено для леопардов и гепардов — племя боран отлично знало цену их шкурам. Здесь густые заросли были только по берегам реки, а за ними простиралась идеальная для гепардов местность, но ведь животным приходилось пробираться к реке, чтобы напиться, — других водопоев в этой обширной местности не было.

При мысли о том, что браконьеры могут до смерти забить детей Пиппы, попавших в ловушку (а мы знали, что они прибегают к этому способу, чтобы не попортить шкуру копьями), меня охватывало отчаяние, и я решила обратиться к министру по туризму и охране природы с настоятельной просьбой возобновить переговоры с племенем боран о присоединении этой территории к заповеднику Меру (раньше подобные переговоры ни к чему не привели). При теперешних условиях племя боран не только свободно занималось браконьерством, но и без всякого ограничения рубило пальмы раффии; их листья шли на крыши хижин. А эти пальмы растут только по берегам рек, и если их вырубят, берега обнажатся и реки пересохнут. Я говорила по этому поводу с директором заповедника, который был полностью согласен со мной; он тоже надеялся, что моя просьба поможет спасти эти прекрасные места от полного опустошения.

Несколько дней спустя мы шли по следу гепарда с детенышем, пересекавшему болота вблизи границы территории племени боран. След привел нас к туше недавно убитого теленка водяного козла. Она была почти не тронута — видимо, гепардов спугнуло наше приближение. Мы поспешили уйти в надежде, что гепарды вернутся. Вскоре я наткнулась на кошечку сервала, дремавшую под кустом. Была как раз самая жара.

Обнаружив, что ей некуда деваться, кошечка застыла, как изваяние, и волоском не повела, пока я не подошла к ней на несколько шагов, — только тут она сорвалась с места и удрала. Зато две львицы, отдыхавшие под кустом с тремя маленькими львятами, не могли похвастаться таким присутствием духа: при виде нас они тут же скользнули под соседние кусты и следили за нами из-под прикрытия. Тут Локаль меня удивил — он предложил пойти посмотреть на львят, которые остались без присмотра!

Это, без сомнения, заставило бы матерей немедленно начать действия — и отнюдь не дружественные! — так что мы пошли, но не вперед, а назад, отступая шаг за шагом и не сводя глаз с львиц, пока они не скрылись из виду.

Еще через полмили падальщики привели нас к мертвой конгони; антилопа сидела, подобрав ноги и вытянув голову, туша была совершенно цела: как ни старались грифы, им не удалось прорвать шкуру, хотя, судя по всему, они делали попытки уже давно. Странная поза мертвой антилопы наводила на мысль, что животное пало внезапно, возможно от укуса змеи.

Время нашего пребывания в заповеднике истекало, и мне хотелось перед отъездом навестить могилу Эльсы. Хорошо, что мы договорились с администрацией заповедника, чтобы место сохранялось в тайне, только мы да случайный егерский патруль навещали эти места. Но из-за этого колея, ведущая к могиле, так заросла, что даже мне — а уж я знала каждый метр этой дороги — еле удалось провести туда машину. Могила оказалась в ужасном состоянии: три эуфорбии, которые мы посадили возле могилы, чтобы они напоминали о детях Эльсы, были вырваны с корнем; цемент, скрепляющий камни, весь в трещинах, а живая изгородь вокруг могилы уничтожена. Следы поведали нам о том, что все это — результат совместных усилий носорогов, слонов и браконьеров. К счастью, у меня было с собой достаточно цемента, чтобы заполнить трещины, а тем временем мужчины посадили эуфорбии и кусты живой изгороди. И все время, пока мы были заняты работой, мне казалось, что Эльса здесь, рядом. Я и так часто думаю о ней, но в ее лагере мной всегда овладевает это странное, утешительное чувство. Я знаю, что все мои старания держать в порядке могилы Эльсы и Пиппы совершенно напрасны: обе они обречены на разрушение, как только я умру. Но все же мне хочется их сохранить хотя бы до тех пор, пока я в силах следить за ними. И это несмотря на то, что я понимаю: неизмеримо важнее, чтобы Эльса и Пиппа остались жить не только в своих детях, но и в сердцах всех тех людей — а их миллионы, — которым они помогли понять истинную природу и нрав диких животных. Однако на следующий день я узнала, что близок час, когда мне придется бросить обе могилы на произвол судьбы…

Ранним утром нам встретился турист, который сообщил, что только сейчас видел гепарда с детенышем прямо на дороге. Мать отнеслась к нему очень дружелюбно и позволила фотографировать себя сколько угодно с близкого расстояния. Он описал то место на границе территории племени боран, где мы недавно нашли следы гепарда с детенышем, — это они убили теленка водяного козла.

Несколько часов мы разбирались в следах. Я стояла на капоте машины, осматривая заросли в бинокль, а Локаль рядом всматривался в нечеткие отпечатки лап. Вдруг он с громким воплем помчался к машине, и я увидела, как прямо на нас бежит слон, он был уже в пятнадцати ярдах.

Мигом я соскочила с капота и тоже прыгнула в машину — обе дверцы хлопнули одновременно. Шум напугал слона: не добежав до нас несколько шагов, он круто повернул и скрылся, возмущенно трубя. Мы с Локалем переглянулись и принялись хохотать — это была реакция после пережитого ужаса. Только теперь до нас дошло, что мы легко отделались — если бы не хлопанье дверей, напугавшее слона, нам бы несдобровать. И тут же я обнаружила, что сильно повредила правое колено, когда прыгала с капота. Я превозмогла боль и заставила себя идти в надежде, что колено «разработается». Должно быть, я ошиблась в выборе процедуры, потому что минуло почти полгода, прежде чем оно разработалось, хотя чем только его не лечили! Но так или иначе, я не могла позволить себе отдыхать в такое время и целый день бродила, опираясь лишь на собственную волю, но ничего не увидела, кроме головы леопарда, — он взглянул на нас сквозь густую траву и мгновенно исчез.

Зато наутро нам повезло: мы нашли свежие следы гепарда с детенышем всего в миле от того места, где их видел вчерашний турист. Следы вели на равнину и там потерялись. Не обращая внимания на гнетущий зной, мы искали час, другой, двигаясь в ту сторону, куда, нам казалось, пошли гепарды. И тут — вот уж истинное везение! — Локаль опять напал на их след. Вскоре я заметила отдыхающего под деревом гепарда и, хотя до него было слишком далеко и узнать его нельзя было даже в бинокль, решила, что это мать. Старательно прячась, мы подходили все ближе, но когда мы подошли, гепард уже скрылся. Мы подумали, что в такую жару ему далеко не уйти, и решили вернуться часам к пяти, причем с той стороны, с которой гепард пришел в те места, где мы повстречали Уайти десять месяцев назад.

Колено у меня очень болело, и я еле ковыляла за Локалем, а он пошел в обход и только через два часа привел меня обратно к тому месту, где я видела гепарда. К этому времени там набралось такое множество слонов, да еще со слонятами, что нам было уже не до поисков; пришлось призвать на помощь весь опыт и охотничий инстинкт Локаля, чтобы благополучно обойти стадо. Я была в отчаянии. Мне так хотелось узнать этого гепарда (может быть, это была Уайти?), что я позволила себе пробыть здесь лишний день, хотя давно пора было возвращаться в Наиваша. Подумать только, какая несправедливость: почти три недели мы ходили по следам, видели семь гепардов где-то вдалеке, а теперь, может статься, мне придется воспользоваться случайной любительской фотографией, чтобы узнать хотя бы одного из детей Пиппы. Я заехала к туристу по дороге домой, и он любезно обещал прислать мне фотографии.

Позже, получив их, я без труда узнала Уайти; с ней был детеныш, почти годовалый. Оба выглядели великолепно. Значит, в тот раз под деревьями мы видели Уайти. Учитывая возраст ее детеныша, я сообразила, что десять месяцев назад она спрятала его от нас, когда мы повстречались; тем более я оценила ее дружеское отношение к нам при этой встрече.

Хотелось как можно полнее использовать наш последний день в заповеднике, и мы встали до рассвета. Ночью поднялся сильный ветер, он раздул искры, затаившиеся на тлеющей земле, и теперь почти все равнины были охвачены огнем. Все же нам удалось добраться до болот на границе территории племени боран, но путь на равнину, где мы оставили гепардов, был отрезан: все затянул густой черный дым. Конечно, мы и не надеялись отыскать гепардов на прежнем месте — теперь они, как и остальное зверье, разбежались кто куда, и пройдет много дней, прежде чем они возвратятся в родные места. Я смотрела на тучи птиц, спасавшихся от пламени, — они кружили вокруг нас в дикой тревоге — и думала о новорожденных конгони и водяных козлах, о маленьких импала и газелях Гранта, о жеребятах зебр, страусятах и крохотных львятах, которых мы встречали, блуждая по заповеднику: что станется с ними в этом огненном вихре?

Не было решительно никакой надежды отыскать здесь наших гепардов, и мы поехали к болотам Мугвонго, но и здесь все пылало. По дороге домой я увидела черное облако дыма, поднимавшееся над лагерем Пиппы, и понеслась туда: надо успеть уложиться, пока все наши пожитки не превратились в тлеющие угольки. Когда мы складывали палатки, птицы стали слетать вниз, будто ждали обычных подачек. Раньше они никогда не прилетали среди дня, и это доказательство их дружбы утешило и поддержало меня в трудный час. А на сердце у меня было тяжело: приходится уезжать, не повидав никого из детей Пиппы. И сколько бы я ни твердила себе: надо только радоваться, что они остались дикими зверями, именно этому я посвятила все годы пребывания здесь, но все же я так свыклась с гепардами, что оторваться от них вот так было нелегко, очень нелегко. Но утешительно было знать, что Уайти и Тату уже воспитали собственных детенышей, а Мбили, Сомба, Биг-Бой и Тайни находились в отличной форме, когда я видела их в последний раз. Мне оставалось только молить судьбу, чтобы все они поскорее обзавелись собственными семействами и произвели на свет побольше новых маленьких Пипп. Тогда моя Пиппа останется жить не только в своих детях, но и в каждом из гепардов, которым она открыла путь к освобождению от пожизненного плена.

Только через девять месяцев я сумела снова выбраться в Меру. К вечеру 16 июля 1971 года я подъехала к месту, где был раньше лагерь Пиппы. Локаль уже поджидал меня там. Новостей о Пиппиных детях у него не было, зато он сообщил мне, что теперь ему поручен новорожденный белый носорожек — он один был свидетелем его рождения и с тех пор делил с матерью заботы о нем. Я вспомнила, что шестерка белых носорогов около года бродила по заповеднику, а когда стало заметно, что одна из самок беременна, для нее построили большой загон из толстых бревен, чтобы обеспечить убежище на случай родов.

Локаль рассказал, что примерно через три месяца после того, как он с женой начал пасти двух самок, из которых одна была беременна, он заметил первые признаки приближающихся родов. В это время они находились примерно в трех милях от главной конторы заповедника. Он сразу же послал жену за директором, а сам бросился отгонять вторую самку, которая ни с того ни с сего набросилась на роженицу. Та улеглась на землю, и через полчаса на свет появился маленький носорог.

К приезду директора все было кончено, и ему оставалось только приветствовать появление первой в Кении новорожденной самочки белого носорога. Это счастливое событие увенчало собой эксперимент, начатый лет шесть назад, когда в Кению доставили три пары белых носорогов для возможной акклиматизации и размножения этих редких животных на новом месте.

Ранним утром Локаль с гордостью показал мне свою подопечную — она как раз училась щипать травку. В этом нежном возрасте крохотный носорог больше, чем взрослые животные, был похож на доисторическое чудовище; я не могла отвести глаз от этого очаровательного существа. Я смотрела, как она чешет свой толстый задик о каменную стенку — должно быть, клещи допекли; потом следом за матерью и егерем, который сменил Локаля, она отправилась пастись на свободе, неторопливо двигаясь в сторону равнин.

Когда я кончила снимать маленького носорога, мы с Локалем отправились на поиски Пиппиных детей. По давно заведенному обычаю Локаль уселся на капоте лендровера и искал следы, а я вела машину со скоростью катафалка и тоже высматривала гепардов. Если Локаль замечал хотя бы намек на след, дальше мы шли пешком. Однако в последний сезон дождей прошли такие неуемные ливни, что трава до сих пор стояла во весь рост и подчас очень трудно было заметить отпечатки лап. Несмотря ни на что, мы упорно продолжали поиски, и частенько нам приходилось бродить пешком по тем местам, где машине ходу не было, но нам казалось, что именно там мы наткнемся на наших гепардов. С рассвета до заката мы бродили по равнинам, но за неделю увидели только двух гепардов, которые промелькнули на дороге и скрылись в густых зарослях.

Мы тут же поспешили по следу и часами ползали в колючем лабиринте, пока вечерние сумерки не положили конец нашим блужданиям. Однажды, обшаривая каменистые берега речки, Локаль увидел высоко на дереве два носорожьих рога — несомненно, их затащили туда браконьеры. Это было всего в нескольких сотнях ярдов от большой дороги, где ежедневно проносились машины, полные туристов, и грузовики с патрулирующими егерями. Наверное, они спугнули браконьера, и тот спрятал рога на дереве, а затем неизвестно почему не вернулся за своим драгоценным трофеем. Локаль старательно хранил свою находку, чтобы вручить ее директору и заработать положенное вознаграждение.

Теперь не оставалось никаких сомнений, что браконьеры орудуют в самом сердце заповедника, и меня грызло беспокойство за Сомбу, Тайни и Биг-Боя — ведь в последний раз мы видели их на территории племени боран, где также процветало браконьерство.

Несколько дней подряд мы обшаривали берега речки Бисанади, но видели только несколько питонов в прозрачной воде, а следов гепардов все не было. Однажды, измученные жарой, проблуждав целое утро, мы присели позавтракать в тени прибрежных кустов. Локаль срезал несколько листьев пальмы раффии и устроил мне ложе, а сам уселся рядом и принялся высматривать, не идет ли к водопою какое-нибудь животное. Мы только что шли по следу львицы с маленьким львенком; должно быть, она переправилась на тот берег, потому что оттуда доносилось бормотание верветок; обычно они ведут себя спокойно и поднимают шум, только если их потревожат.

Затем все снова затихло — только ропот воды и шорох пальмовых листьев над головой. Наконец-то я почувствовала себя в своем родном мире, и старый добрый Локаль составлял неотъемлемую часть этого мира.

Мы слишком хорошо знали друг друга и в зарослях были абсолютно равны: обоюдное доверие наше было безгранично, и мы всегда могли положиться один на другого. В последнее время Локаль стал жаловаться на старость и даже размышлял об отставке. У него был крохотный участок за пределами заповедника, там он держал несколько коз и выращивал урожай, которого хватало, чтобы прокормить семью. Он прожил в этих местах всю жизнь, и ему очень не хотелось бы расставаться со всем тем, к чему он привык и что стало ему по-настоящему дорого, однако его беспокоило невероятно быстрое развитие заповедника и те неизбежные последствия, которые оно влекло за собой. Последние дни мы ездили по отличным новым дорогам, проложенным к самым глухим уголкам заповедника; с них открывались великолепные виды на красивейшие ландшафты заповедника.

Сразу же по приезде я была свидетелем совещания директора с архитектором: они обсуждали последние детали нового дома для приезжих, к строительству которого приступали на следующей неделе. Одновременно в Скале Леопарда устраивались несколько новых «банда» — в них предполагалось расселить более неприхотливых туристов. И в довершение намечалось устройство двух палаточных лагерей: одного — на месте Кенмера, другого — южнее, на берегу реки Тана. На смену прежним ненадежным переправам пришли бетонные дамбы, а несколько участков по берегам рек расчистили специально для тех туристов, которые устраиваются самостоятельно.

За годы, которые понадобились, чтобы заповедник так усовершенствовался, дичь здесь расплодилась всем на удивление. Меня, например, поразило, что скрытные малые куду теперь попадались на каждом шагу, а ведь еще год назад эта прелестнейшая антилопа встречалась только изредка, да и то в самых глухих уголках.

С вводом новой гостиницы Меру с его непревзойденными по красоте пейзажами, удивительным разнообразием животного мира и неповторимыми ландшафтами станет, бесспорно, одним из главных национальных парков Кении.

Я поделилась этими мыслями с Локалем, которого мы с Джорджем знали вот уже три десятка лет, и он ответил мне со своей обычной спокойной улыбкой: «Это очень хорошо; зато от старого доброго времени здесь только и остались вы да я, одни мы теперь старожилы». По-моему, он имел в виду Эльсу и Пиппу — для него они были неотделимы от меня; впрочем, для нас обоих они навсегда останутся неотъемлемой частью заповедника Меру.

Меня очень тревожило, что мы так и не нашли детей Пиппы, хотя за последние две недели проехали свыше двух тысяч миль и ходили пешком часов по восемь в день, осматривая местность, где водилась подходящая для гепардов дичь. Здесь и земля была песчаная, а они всегда предпочитали ее высокому травостою, где могут затаиться другие хищники. Наконец до нас дошли слухи о двух гепардах, которых видели неподалеку от прежнего лагеря Джорджа; говорили, будто более крупный из них совсем не боится людей, а маленький очень робок. Приехав на указанное место, мы увидели свежий след — он вел к холму Мугвонго.

Пришлось идти по следу пешком, выбора у нас не было, хотя дикие звери обычно разбегаются при виде идущего по равнине человека, в то время как машина кажется им безобидным существом. Мне оставалось только надеяться, что, если взрослый гепард и в самом деле потомок Пиппы, быть может, он еще вспомнит меня, а если гепарды дикие, мы можем застать их врасплох во время полуденного сна и попытаться узнать, прежде чем они удерут. Мы молча шли по следу и вскоре смогли убедиться, что гепарды бегут со всех ног. Мне вовсе не хотелось отпугивать их от болот, где по вечерам собирались на водопой несметные стада животных. Поэтому мы решили прекратить поиски и вернулись сюда на следующее утро. После двух часов тщетных поисков — нам даже следы не попадались — я вдруг увидела, что из травы под маленьким кустиком на берегу болота выглянула голова гепарда. Потом высунулась еще одна, но тут же снова нырнула в укрытие. Я тихо-тихо повела лендровер прямо на глядящего в упор гепарда. Когда между нами оставалось не более десяти ярдов, выскочил маленький самец — на вид ему было месяцев пятнадцать — и с рычанием умчался прочь, а мать все не трогалась с места. Ни один дикий гепард не стал бы так себя вести, без сомнения, это была одна из дочерей Пиппы. Но которая? Об этом я могла судить только по пятнам у основания хвоста. Мы долго смотрели в глаза друг другу; тем временем, осторожно пробираясь в траве, вернулся детеныш. Я сразу узнала малыша, которого турист сфотографировал вместе с Уайти десять месяцев назад. Он как две капли воды был похож на Биг-Боя, и я подумала, что это, возможно, его сын. Ну что ж, вполне вероятно — в последний раз, когда мы их видели, и Уайти и Биг-Бой бродили по границе территории племени боран. Увидев, что мать нас совсем не боится, малыш уселся к ней поближе, но все же поглядывал на нас с подозрением. Я без конца фотографировала их, а потом они улеглись брюхом вверх и задремали в полуденном зное. Солнце переместилось, мать решила отыскать местечко попрохладнее и перебралась под тенистый куст.

Теперь я увидела пятна возле хвоста и окончательно убедилась, что это Уайти. Сын пошел за ней, но обошел нас сторонкой, ему явно не нравилась наша близость. Когда оба улеглись, я подъехала поближе.

Уайти отнеслась к этому спокойно, более того, она даже прижала лапами сынишку, который чересчур нервничал в нашем присутствии. Мы с Локалем остались в кабине и переговаривались шепотом, чтобы не спугнуть малыша. Да и нужны ли нам были слова, чтобы передать, какая это радость — найти Уайти с таким славным малышом и видеть, что оба они так чудесно выглядят! Гепарды лежали, обняв друг друга лапами, и посматривали, нет ли поблизости опасного врага или подходящей добычи.

Я обратила внимание: малыш настороженно оглядывался, но Уайти ни разу не бросила взгляда в нашу сторону, она словно знала, что отсюда ей ничто не угрожает, пока мы рядом. Так мы и провели эти жаркие часы в полной гармонии. Гепарды дремали, мы тоже отдыхали, насколько это было возможно в раскаленной машине, и я чувствовала себя наверху блаженства: наконец-то я снова в своем мире. Пусть между мной и Локалем не было близкой дружбы, но в такие минуты, как эти, все условные преграды между нами исчезали и мы оба чувствовали себя настолько близкими гепардам, насколько это вообще доступно человеку.

Когда Уайти ласкала и вылизывала сына, она очень напоминала мне Пиппу. Теперь ей было пять лет без одного месяца — немного больше, чем Пиппе, когда она умерла. Уже три с половиной года Уайти жила самостоятельно. Я видела ее на сносях тридцать один месяц назад (в декабре 1969 года). Я знала, что Пиппа разошлась со своими детьми, когда им было семнадцать с половиной месяцев (а охотиться самостоятельно они могли уже с четырнадцати месяцев); бросая их, она недель шесть как была беременна. Выходит, что сынишка Уайти принадлежал ко второму ее помету. С тех пор как Уайти жила сама по себе, мы видели ее два раза возле холма Мугвонго, дважды на территории племени боран и один раз возле Пятой мили. Территория между указанными точками представляла собой треугольник со сторонами 10; 7,5 и 6 миль, но я не знала, какими путями она попадала в эти точки, быть может, ей приходилось покрывать и гораздо большие расстояния. Поэтому я затруднялась точно определить размеры ее охотничьей территории.

К пяти часам жара спала, гепарды стали зевать и потягиваться, потом, обхватив друг друга, немного покатались по земле. В конце концов они поднялись и с сонным видом осмотрелись вокруг. Мне было очень интересно проверить память Уайти, и я дала ей воды в миске, из которой она пила три с половиной года назад. Уайти подошла и стала лакать, будто это было самое привычное для нее дело, но малыш удрал, едва я вышла из машины. Потом я решила еще раз подвергнуть испытанию доверие Уайти и подошла, чтобы подлить сгущенного молока в миску с водой. Она только перестала лакать, пока я выливала молоко из банки, а потом снова принялась пить. Наконец мать напилась и отошла от миски.

Тогда сын с величайшей осторожностью попробовал молоко — нет, не понравилось! — и ушел следом за матерью.

Мы с Локалем переглянулись. Я сказала, что Уайти удивительно хорошо присматривает за своим детенышем, она сумела уберечь его от львов и других напастей, хотя некому было научить ее спасаться от бед.

Единственное объяснение этому — что у нее была исключительная мать и она унаследовала от нее эти черты. Локаль выслушал меня, немного помолчал и сказал: «И у людей так. Если мать хорошая, то и дети будут хорошими родителями».

Вечером я сидела возле могилы Пиппы и вспоминала прошедший день.

Впервые за полтора года с тех пор, как мне пришлось покинуть Меру, я была по-настоящему счастлива. Хотя мы с Уайти не встречались три с половиной года, она отнеслась ко мне как к другу и сумела даже внушить свое доверие дикому детенышу. Может быть, оба гепарда чувствовали, как я их люблю. и поэтому мне доверяли? Я знаю, что сила любви объединяла всех нас — гепардов, Локаля, меня, — хотя каждый из нас жил в своем, отличном от других мире. Я была погружена в эти размышления, как вдруг среди мерцающих звезд заметила красный огонек, поднимающийся с горизонта в темную высоту ночного неба. Неужели это спутник совершает свой путь в космосе?

Глядя вслед спутнику, скрывающемуся в облаках, я снова подумала о сегодняшнем дне и обо всех тех годах, которые мне довелось провести бок о бок с Эльсой и Пиппой…

Еще два дня мы напрасно искали Уайти с сыном, должно быть, их прогнали те львы, которых мы видели с добычей на болоте. Львиные морды еще хранили кровавые следы пиршества. С набитыми животами они отошли, когда я подъехала, чтобы посмотреть, чем они лакомились. Я нашла только голову взрослого орикса. Эта антилопа весит до четырехсот фунтов, и, судя по тому, что поблизости не было следов других хищников, а грифы только-только слетались, на долю каждого льва пришлась половина огромной туши.

Но встреча с Уайти не уменьшила моей тревоги за судьбу Сомбы, Тайни и Биг-Боя. Восемнадцать дней, которые я могла провести в Меру, подходили к концу. Мы снова стали искать на границе территории племени боран, и я встретила туземца, который рассказал, что две недели назад видел здесь двух гепардов. Получив от меня щедрый «бакшиш», он указал это место. Оно находилось неподалеку от мест, где восемнадцать месяцев назад мы оставили трех наших гепардов. Нам все-таки удалось отыскать след этой пары под кустами, но он был слишком старый, вскоре мы потеряли его и больше не видели гепардов.

Послесловие

В мой адрес подчас раздаются обвинения, будто в свои отношения с животными я вкладываю слишком много чувств, из-за этого-де мои наблюдения не вызывают доверия ученых. Я глубоко уважаю науку и очень часто сожалею о том, что не имею специального образования, но я убедилась, что широкий взгляд на вещи нередко теряется из-за современной тенденции к узкой специализации. В исследованиях, связанных с изучением характера и повадок диких животных, сухие правила и строгая научная терминология могут, как мне кажется, не только ограничить кругозор наблюдателя, но и заставить его подгонять поведение животных под те законы, которым его учили. Между тем, на мой взгляд, нужно переосмыслить эти законы и постараться воспользоваться в своих выводах тем, чему могут научить исследователя сами животные.

По-моему, невелика цена записям о чисто внешних признаках поведения животных, если мы не знаем, чем оно обусловлено.

Чисто научный подход, который требует объективного проведения экспериментов, несомненно, дает весьма ценные статистические данные и общие сведения, но все это не позволит нам глубже понять поведение дикого животного: оно раскрывается только в общении с себе подобными.

Поэтому и оказывается, что вполне понять их возможно лишь тогда, когда они приняли тебя как равного. А это значит, что вы должны жить с ними рядом, делить с ними все радости и горести, и это — как неизбежное следствие — привязывает вас друг к другу.

Я не стану повторять, какую радость испытываю от сознания, что завоевала доверие и любовь животных, которые позволили мне стать соучастницей их жизни и сделались моими верными друзьями. Хочу надеяться, что те, кто читал мои книги, вместе со мной узнали, как тонко чувствуют и как много понимают дикие животные. Может статься, читатели, как и я, откажутся понимать, почему с этими животными нужно обращаться так, словно они неспособны чувствовать и любить.

Я спрашиваю себя: почему бы при изучении животных не применить метод, который позволил бы нам узнать, каким образом они регулируют численность потомства, как общаются между собой, как устанавливают и соблюдают территориальные права?

Отчего первобытный человек, чьи попытки выразить себя сохранились в наскальных рисунках и примитивных скульптурах, выбрал моделью животных, вдохновляясь их образами? Почему высокоразвитые народы древности, такие, как египтяне и ассирийцы, сделали животных воплощением своих божеств? Почему в наши дни люди держат дома любимых животных, даже в тех счастливых семьях, где нет причин для «эмоционального голода», и чем объяснить, что трагедии, постигающие наших любимцев, так больно ранят нас самих? Почему первые игрушки, которые мы дарим нашим детям, — это звери? Неужели нужны еще доказательства, чтобы убедить нас в том, что мы нуждаемся в животных гораздо больше, чем они в нас, и что они могут дать нам что-то такое, чего сами мы не умеем добиться?

Объективная научная методика может и должна лечь в основу изучения диких животных. Но умение читать и писать лишь облегчает общение между людьми и никоим образом не является самоцелью. Точно так же никогда нельзя забывать, что большинство животных — не менее сложные существа, чем мы с вами. И они раскроются до конца только тогда, когда мы будем помнить об этом и соответственно к ним относиться.

Я пришла к заключению, что наблюдения любителя — конечно, достоверные — дают наилучший результат при изучении диких животных, если сочетать объективный метод с субъективным. И это особенно справедливо в тех случаях, когда речь идет о вымирающих видах: совершенно необходимо стать соучастником их жизни, и тогда не исключено, что они сами могут показать нам возможный выход. Во всяком случае, так это произошло в истории Пиппы. Главное, что меня занимало, пока я жила бок о бок с ней четыре с половиной года, это вопрос, удастся ли мне вернуть ручного гепарда к жизни на свободе. Мне хотелось узнать, почему гепарды так плохо размножаются в неволе, и найти способ спасти этих великолепных животных от полного исчезновения. Пиппа сумела ответить на все вопросы: из домашней любимицы она превратилась в настоящего дикого гепарда и стала матерью диких детенышей. А произошло это потому, что ей дали возможность жить в естественных условиях.

Я считаю, что гепардов можно спасти от вымирания, если дать им возможность два поколения подряд размножаться на воле, а чтобы обеспечить здоровое потомство — выбрать для них такое место обитания, где были бы и открытые пространства и укромные уголки.

Существует мнение, что многие виды можно спасти только при условии их разведения в зоопарках. В ответ могу заметить: перемещать животных из их природного ареала в зоопарки, где они вынуждены приспосабливаться к неестественным условиям существования только для того, чтобы потом снова привыкать к жизни на свободе, — эксперимент, требующий огромных затрат времени и средств, а за успех его поручиться трудно. Лично я предлагаю сразу же перевозить животных в места, где они смогут жить полудикой жизнью, прежде чем приспособятся к новым условиям, приобретут иммунитет к местным заболеваниям и установят права на собственные территории. Как только они принесут потомство, надобность в людях-помощниках исчезнет и последующие поколения вырастут дикими и будут размножаться на свободе, обеспечивая надежное воспроизводство вида. А чтобы предоставить достаточное пространство для «размножения исчезающих видов в естественных условиях», нужно не только обратить особое внимание на охраняемые заповедные территории, но и значительно их расширить.