День Жизни

Игорь Сапожков

День Жизни

Дембель неизбежен, как крах империализма!

(Из солдатского фольклора)

— Из нашего батальона вышло пять Героев Советского Союза, посмертно! Крупный, краснолицый человек в кителе с майорскими погонами, злым, трезвым взглядом окинул разнородную толпу, подтянул портупею и продолжил, — кто из вас хочет стать Героем Советского Союза? — батальон замер, как вековой кедр в безветренную погоду. Вопрос повис в воздухе, даже обычно болтливое эхо, в этот раз решительно молчало. Было слышно, как по спинам солдат и прапорщиков, предательски катятся холодные ручейки пота. Замполитом части служил майор Николай Иоаннович Литр, здоровый, как белый медведь, сибиряк, волей отдела кадров Министерства Обороны, очутившийся на юге России. Его редко видели трезвым, в такие дни под руку ему было лучше не попадать. Когда он бывал трезв, его раздражало практически всё вокруг, начиная от среднего атмосферного давления и заканчивая происками сионистских агрессоров. К счастью личного состава, нижних слоёв атмосферы и мирового иудейства, трезв он бывал редко. Как только Николай Иоаннович выпивал, причём не много — стакан водки, всё кругом принципиально менялось, конечно кроме отношение к сионистам. Его устраивали любые капризы природы, он не обращал внимание на расстёгнутые крючки гимнастёрок и выгнутые бляхи ремней, его не раздражал вечно голодный, полковой пёс Адольф и даже лейтенанту Перец-Петрову, замполит радушно улыбался, хотя в трезвом виде называл его позором Советской Армии или Балластом Коммунизма. Сегодня Литр был трезв, как вымытая кипятком посуда. Его голос продолжал греметь над плацем:

— Так вот я даю вам слово политработника, что сделаю из вас героев, и кое-кого посмертно! Батальон равняйсь! Смирно! Первая рота прямо, остальные направо, с места с песней шагоооом… — майор снял фуражку и протёр локтем тулью, — и не просто героев, а Героев Советского Союза! Шагоооом… Марш!

«У солдата выходной, пуговицы в ряд, ярче солнечного дня, пламенем горят…» — вразнобой запели солдаты. Из-за казармы в такт им, жалобно подвывал Адольф.

— Песню надо петь так, чтобы мышцы на жопе дрожали! — перекрикивал солдат Литр.

Наступал очередной будний день, Новороссийского Стройбата. После завтрака и развода, солдаты рассаживались в кузовах грузовых фур и их развозили по ударным стройкам города-героя. Военная часть дислоцировалась в живописном районе города, на стратегической высотке, в нескольких километрах от морского порта. Почти все маршруты грузовиков проходили мимо стеклянных витражей пассажирского терминала. В этот раз военные строители, разглядывали слегка угловатый круизный пароход «Адмирал Нахимов», совершавший плавание по Крымско-Кавказской линии. Белоснежный, морской корабль, был пришвартован хитроумными морскими узлами, к 34-му причалу и величественно покачивался на волнах Цемесской Бухты. Несмотря на раннее время, на корме и по палубе, беззаботно прогуливались отдыхающие. В ожидании восхода солнца, они кормили чаек, любовались спокойным морем, разглядывали окружающие гавань, серые горы. «Нахимов» возвышался над портом, как небоскрёб над деревянным бараком, упирающиеся в небо пароходные трубы, напоминали две гигантские свечи.

В четвёртом взводе второй роты, служило тридцать шесть человек, половина из них попали в стройбат из колоний для малолетних преступников. Их объектом, было строительство детской комнаты милиции. Дату сдачи объекта переносили уже четыре раза, строить ментуру бывшим зэкам, было мягко говоря западло. Вот и сегодня тоже, никто работать не собирался. Солдаты уютно устроились на солнышке вокруг вагончика-бытовки. Два узбека, Али и Вали, уже успели насыпать под язык горький, зелёный насвай и медленно плыли где-то над Средней Азией. Несколько бойцов азартно играли в карты. Эдик Парамонов крутил ручку старенькой «Спидолы» в надежде словить музыкальную волну. Киевский байстрюк по кличке Пожар, уверенно поставил на электрическую плитку чайник. На больших, деревянных носилках, сдвинув на глаза пилотку и удобно заложив усыпанные веснушками руки за голову, мирно спал белорус, Федя Малафеев. Тбилисский грузин Амиран Гереули, сидел на ящике из под молочных бутылок и увлечённо рассматривал пожелтевший от времени, журнал «Работница», с румяной швеёй-мотористкой на обложке. На крыльце вагончика-бытовки, облокотившись спиной на входную дверь, Лёнька Самосвал, курил американские сигареты «Camel». Ажурные кольца дыма, лениво растворялись над дремавшей стройплощадкой.

Сопровождающим взвода на объекте ДКМ,[1] был лейтенант Перец-Петров. Сияющий, как парадные сапоги генерала кавалерии, он бодро материализовался у вагончика-бытовки:

— Отделение становись! Где командир? — солдаты вяло выстроились в шеренгу, последними подплыли Али и Вали.

— Командир отделения, сержант Гольдберг!

— Гольдберг, доложите почему отделение не работает?

— Ждём бетон, товарищ лейтенант, — отрапортовал Яша Гольдберг.

— А что, без бетона никак? — перешёл на гражданский язык лейтенант.

— Извините, никак, Хосе Хулиевич, — в тон ему ответил сержант.

— Тогда займитесь уборкой участка, развели здесь понимаешь, сиесту… А я пойду звонить в главк!

— Есть заняться уборкой участка!

Лейтенант энергично двинул в сторону прорабского вагончика, оставляя за собой шлейф пыли. Солдаты разошлись по своим делам, последними уплыли Али и Вали.

— Голды-Бек, насвай будешь, да? — спросили они проплывая мимо Гольдберга.

— Нет, пацаны, не буду, — Яша поправил очки и открыл на заложенной странице русско-хинди словарь-разговорник

* * *

Жизнь, Хосе Хулиевичу Петрову-Перцу улыбалась, а судьба — баловала! Его папа, Хулио Пэрэз, был дальним родственником мексиканского художника-коммуниста Давида Альфаро Сикейроса, это и помогло ему попасть на учёбу в Московскую Сельско-Хозяйственную Академию. Учился он прилежно, полюбил эту загадочную страну, быстро освоил русский язык. Во время производственной практики он познакомился и без ума влюбился в круглолицую, розовощёкую псковскую штукатурщицу Любу Петрову, на которой вскоре женился.

Поселились молодожёны под Псковом, Хулио устроился работать агрономом в колхоз «Красный Пскович», там у них родился мальчик, как две капли текилы похожий на отца, назвали его просто — Хосе! Сам же Хулио очень тосковал по Мексике, особенно по острову Мухейрос, где как-то рыбачил со своим великим дядей. Рядом с домом где они жили, Хулио построил теплицу, затем неизвестно какими путями, добыл семена голубой агавы и уже через год, Хосе сварил первую псковскую текилу. Из похожего на алоэ кактуса голубой агавы, получилась 30 крупных капель, чистой, как свадебная серенада, жидкости, но и этого хватило. Хватило, что бы вспомнить бродячих мариаччи в ярких чарро и широких сомбреро, виртуозно исполняющих на виуэлаво и гитаронах, мексиканские шлягеры. Вспомнить как приятно размахивать мачете под мягким утреннем солнцем, вырезая сердцевину агавы, а потом любоваться ножками мулатки-Кончиты, так завлекательно танцующей во время фиесты. Ему снились узкие, кривые улочки родного посёлка, жёлтые бродячие собаки греющиеся под солнышком, на булыжной мостовой, вечно сонный, соседский ослик Бурро, работавший на мельнице. И Хулио заболел… Заболел Мексикой! Он принялся учить маленького чико Хосе испанскому, что бы было с кем поболтать, но того интересовала только стрельба из рогатки. Хулио записался в библиотеку, но кроме переводного томика Пабло Неруды, ну и конечно «Дон Кихота» на «великом, могучем», испанских авторов там не было. Тогда он написал письмо дяде Давиду, дядя не ответил! Как раз в это время, он отбывал срок по политической статье, в Лекумббрийской тюрьме.

Хулио загрустил и снова посадил агаву. В этот раз урожай был значительно большим, целый литр первача текилы, Хулио бережно разделил на две бутылки. Первую он пил оба выходных, а в воскресенье вечером, уже лёжа в постели под ароматными, голубыми парами агав, неожиданно предложил штукатурщице эмигрировать в Мексику. Та спросила входит ли Мексика в Варшавский Договор, отвернулась к стенке и больше до самого утра не проронила не слова. Она по-комсомольски стойко, не поддалась на уговоры Хулио выполнить святой, супружеский долг. И уже утром, собираясь на работу, взглянув на спящего с открытым ртом супруга, обросшего за ночь жёсткой чёрной щетиной, прошипела в сердцах: «пьяная мексиканская рожа».

В полдень следующего дня, у калитки дома с визгом затормозила серая «Волга». Два удивительно похожих друг на друга человека с военной выправкой, вежливо пригласили агронома для беседы в УКГБ Псковской Области.

В здании была одна дверь с массивной медной ручкой и десяток маленьких окошек, похожих на пушечные бойницы. Раньше это была церковь, когда Бога запретили, золочённый купол сменил высокий флагшток с красным знаменем.

— Комо еста, комрад Перец? — спросил застывшего в дверях Хулио, хозяин просторного кабинета, майор госбезопасности, Степан Григорьевич Родионов.

— Биен, синьор майор… — очень медленно проговорил агроном и несколько раз сморгнул, как бы сбрасывая наваждение.

— Цезарь Густаво Родригез, — наваждение приветливо протянуло руку и широко улыбнулось.

— Хулио Луис Мануэль Диего Феликс Мария-Паола Пэрэз, — в ответ произнёс агроном, вяло пожал протянутую ладонь и добавил, — Третий…

Майор посмотрел через плечо посетителя, будто ожидая увидеть кого-то ещё, потом жестом пригласил его войти и плотно прикрыл добротную, дубовую дверь.

Дальше разговор протекал на испанском. Родионов рассказал Хулио о своей дружбе с доктором Эрнесто Че Геварой и с Раулем, братом Команданте Фиделя. Боевая биография майора, началась в Боливийских джунглях и закончилась на площади Революции в Гаване. И хоть язык Родионова был скуп на эпитеты, для ушей мексиканца он звучал серенадой далёкой Родины. Они выпили початую бутылку водки, что хранилась в сейфе рядом с наградным ТТ, потом Хулио сбегал домой и принёс заначку — поллитровку Псковской текилы. Они пили до ночи. Выйдя на улицу они спели «Элъ пъэбло унидо», а затем искурив в две затяжки сигарету, как-то уж очень быстро протрезвевший Родионов, на русском, прямо в ухо Хулио очень тихо сказал:

— Живи здесь амиго, пор фавор, а то уедешь наоборот…

— Грасиас, синьор Родригез! — до агронома медленно доходил смысл сказанных чекистом слов, — мучо грасиас…

— Адиос, комрад Перец!

Они крепко обнялись, пожали руки и неуверенно зашагали в разные стороны. Потом одновременно вернулись и ещё похлопали друг друга ладонями по плечам, а затем уже окончательно, пошатываясь разошлись по домам. У теплицы, где Хулио присел на скамейку полюбоваться звёздным, псковским небом, из кармана его мятого пиджака, выпало потрёпанное письмо, некогда написанное им, своему революционному родственнику. Он подобрал его, поднёс к глазам и быстро перечитал, потом разорвал на множество мелких частей и сильно подбросил в воздух.

Агроном опять пытался выращивать агаву, но больше ничего не получалось, вскоре текилу прекрасно заменила местная, свекольная самогонка.

Когда Хосе исполнилось 14 лет, он поступил в суворовское училище. К тому времени его отец давно уже умер от прогрессирующего цирроза печени, а его мать, начальник участка отделочных работ, Любовь Ивановна Петрова-Перцева, вышла замуж за подполковника госбезопасности, Родионова. Во сне Степан Григорьевич иногда разговаривал. Говорил он на испанском с сильным каталонским прононсом. Любовь Ивановна всё аккуратно записывала и складывала записи в оставшуюся от прежнего мужа коробку из под мексиканских сигар «Миранда». До того, как стать «штукатурщицей», Любочка блестяще закончила Факультет Иностранных Языков Томского Государственного Университета, её специальностью была латинская языковая группа. Сразу после защиты диплома, она отправилась Новосибирск, где прослушала ускоренный курс, младших офицеров КГБ.

Благодаря связям отчима и родству с революционным художником, Хосе всё-таки закончил Суворовское Училище, так до конца и осознав значение слов устав и дисциплина. Получив золотые лейтенантские погоны, руководство Советской Армии нашло подходящее место службы, для новоиспечённого офицера. Лейтенант Хосе Хулиевич Петров-Перец, отправился нести почётную службу в Новороссийский, Ордена Трудового Красного Знамени, Строительный Отряд имени Защитников Малой Земли! Над его койкой в офицерском общежитии, висела аккуратно вырезанная из «Огонька» репродукция фрески далёкого родственника — «Марш человечества к революции будущего».

* * *

Над стройплощадкой, как памятник дембелям-строителям, гордо высился восьмитонный башенный кран КБ-403А. В облачную погоду его пятидесятиметровый скрипучий каркас упирался зелёной кабиной в кучерявые тучи, хотя с земли он казался безобидным и добродушным. На стреле крана ветер безответственно трепал красный транспарант: «ДАЕШЬ ПЛАН!» Наглядная агитация особо радовала солдат из Закавказья и Средней Азии! С ноября по март, опасаясь норд-остов, кран разбирали на секции и они сиротливо ржавели под солоноватыми дождями, никогда не замерзающей Цемесской Бухты.

Крановщицей работала девушка по имени Людмила. У девушки были светлые, длинные волосы, красные ногти, губы и глаза, её фотографией в полный рост, была украшена доска почёта треста. Несколько раз в неделю фотография исчезала, но добросовестный фотограф печатал и вставлял его в рамку снова и снова. Девушка участвовала в эротических фантазиях личного состава всего гарнизона. Её боготворили солдаты и прапорщики, но фемина предпочитала только самых смелых. Но был у Людмилы один странный фетиш — высота: «понимаешь военнослужащий, там простора больше» — философствовала девушка, с тоской провожая томным взглядом, журавлиный клин.

И были конечно в гарнизоне отважные ребята. Бескомпромиссное солдатское либидо, страстно влекло их в кабину башенного крана. И тянулись они к небу, как пчёлы к цветам, а цветы к солнцу, как советский человек к светлому будущему! А тем временем очаровательная крановщица с бескрайнего небосклона, подбадривала эротоманов-альпинистов пылкими взглядами, а иногда и популярной песней про «птицу-счастья завтрашнего дня!» И вот как-то раз, не выдержав гормонального давления, осторожно ухватившись вспотевшими ладонями за холодную сталь лестницы, в небо полез рядовой Амиран Гереули. В небесах летали птицы, в ту минуту он бы не раздумывая, наплевав на Устав Советской Армии, променял свои солдатские руки на их крылья. Он карабкался выше. Теперь мимо него пролетали самолёты, ими управляли отважные пилоты, Амиранчик видел их волевые, квадратные подбородки, а у него мелко тряслись колени. Солдат посмотрел вверх, над ним взявшись за руки, грациозно размахивая розовыми пёрышками, неспешно пролетели два ангела. Амиран проводил их глазами, вскоре они скрылись, за похожим на ржавую консервную банку, американским спутником «Apollo». Неуверенно перебирая ногами он влез таки в кабину — предел мечтаний солдат и сержантов. Кран медленно раскачивался, девушка Людмила, увидев его цвет лица, сказала:

— Да не обращай внимания, сейчас опустим стрелу и логарифм амплитудной модуляции колебаний, заметно уменьшится! — она решительно принялась нажимать на многочисленные педали и тянуть рычаги. Ускоренные курсы крановщиков, девушка закончила с отличием и получив удостоверение крановщицы четвёртого разряда, вернулась в родное СМУ.[2] Железный монстр, повинуясь приказам победительницы соцсоревнования, дребезжал ржавыми суставами так, что в желудке военного строителя Гереули, начали колебаться остатки скудного, стройбатского пайка. Он краем глаза взглянул на далёкую землю, там с завистью смотрели в небо его однополчане.

Рядовой Гереули лежал свернувшись эмбрионом, на дюжих коленях блондинки четвёртого разряда и дрожал от страха не в силах шелохнуться. Ему хотелось только одного, вернуться на землю! Тем временем, Людмила размахивая двадцатиметровой стрелой, показывала ему красоты Краснодарского Края, с высоты птичьего полёта! Когда они спускались, девушка крепко держала бойца подмышкой…

* * *

— Пацаны, блин жать охота, я бы сейчас наверное целый колбасный цех схавал, — спросонья, мечтательно проговорил Малофеев.

— Тебе дай волю, ты бы мясокомбинат смолотил, — отозвался Парамон, — чай будешь?

— Буду… С сахаром?

* * *

Ефрейтор Федя Малафеев любил флору, флора отвечали ему взаимностью. Он с детства знал, что растения всё чувствую и понимают. Федя ещё застал в живых своего прадеда, помнил как они босиком гуляли по прохладной росе, помнил большие шершавые ладони, помнил как прадед поучал его, семилетнего белобрысого пацана: «Есть люди у которых даже сорняки не растут — не приживаются, а есть и такие, у которых тюльпаны на сухом песке цветут; тут всё от человека зависит, от теплоты его души…»

Как-то раз Федя выменял у Али, на бархат для дембельского альбома, несколько семечек конопли. Предварительно настояв в воде, он посадил их под окном казармы. За длинное, южное лето семечки превратилось в настоящий кустик. Федя по-детски радовался каждому стебельку, каждому листику. Он окучивал землю вокруг кустика, подвязывал веточки, чего-то там срезал ножичком, поливал из чайника, во-время дождя укреплял над растением небольшой деревянный козырёк. Он даже наловил в литровую банку пчёл и высадил их на первые цветочки.

Вот такое доброе сердце было у рядового Малафеева, это при том, что до армии он отсидел год на малолетке за вандализм, а могли и политику пришить. Бульдозеристы сносили грушевый сад в его колхозе, землю собирались засеивать картошкой, которой и без этого было засеяно всё кругом. Федя уговаривал председателя и агронома оставить сад, который посадил ещё его прадед; его не слушали… Стране нужна была картошка! Колхозники единодушно ненавидели Америку, а в частности Штат Колорадо и вели неравный бой с картофельным жуком-вредителем. Они ставили его в один ряд с Чингис Ханом, Гитлером, Пиночетом и агрономом Плюевым, который утверждал, что может надрессировать ежей питаться личинками «Leptinotarsa Decemlineata». Для дрессировки он требовал самогон и огурцы… Колхозники Плюеву не доверяли, за самогон они и сами могли съесть всех Колорадских жуков вместе с личинками, а закусить Штатом Колорадо. Федя просил, умолял, от него лишь отмахивались, как от назойливой мухи. В конце концов, когда колхозники, опираясь на портреты Членов Политбюро, уехали в соседний город Жлобин на Первомайскую Демонстрацию, он облил соляркой и поджёг три бульдозера и экскаватор. Сад так и не снесли, из области пришла новая разнарядка, но этого Федя Малафеев уже не застал, он отбывал срок в Могилёвской ВТК.[3]

Тем временем кустик рос, укреплялись стебли, сочные листья тянулись к солнцу. Чем выше он поднимался, тем чаще Федя стал замечать, как ночами, вокруг него замелькали подозрительные тени. Ефрейтор Малафеев стал нести вахту. Закончилось эпопея печально и опять бульдозерами. Майор Литр на трезвую, а потому злую голову, решил за казармой построить «физкультурный комплекс», а точнее врыть в землю турник и брусья. Когда отделение сержанта Гольдберга вернулось с объекта в расположение части, место под спортплощадку было разрыто бульдозером и покрыто толстым слоем мелкой щебёнки. Со временем личный состав оценил дальновидность замполита, турник и брусья очень пригодились, солдаты сушили на них выстиранную ВСО.[4] Над физкультурным комплексом ещё долго кружили пчёлы…

И был у Малафеева ещё один талант, он умел делать брагу из всего, что произрастало, ну кроме волос и ногтей конечно, как шутил он сам. Федя делал брагу из подорожника, крапивы и клевера, желудей и каштанов, морской и цветной капусты, зелёных абрикосов, виноградных листьев и ирисок «Кис-Кис». Однажды на день строителя, он побаловал сослуживцев арбузной брагой. Причём его напитки, часто пользовались большей популярностью, чем самогон изготавливаемый заведующим столовой, прапорщиком Карлом Пойдой. В то время когда завстоловой, в душном, законспирированном подвале, колдовал у самогонного аппарата, выдавливавшего из медного змеевика каплю за каплей вожделенную жидкость, процесс изготовления браги был прост и доступен, хотя и не без секрета. Арбузную брагу Федя делал на глазах у всего взвода. С большого арбуза он срезал верхушку, затем аккуратно вырезал ложкой внутренности, потом засыпал вовнутрь сахар и дрожжи, залил водой и плотно закрыл «сосуд» срезанной верхушкой. Через две недели её можно было употреблять. Пить брагу рекомендовалось не нюхая, а ещё лучше зажав нос большим и указательным пальцами. Пьянели от браги быстро, хмель был весёлым, отходили легко и без головных болей. Секрет успеха Малафеевских браг, заключался в пропорции сахар-дрожжи-вода, всё остальное было делом опыта и техники. По словам брагодела, если пропорции нарушены и например дрожжей слишком много, то брага становилась мутной и неприятной на вкус, если дрожжей мало — недостаточно крепкой. Первое время солдат смущал осадок, со временем они перестали обращать внимания на эту мелочь. А бывали случаи когда не хватало у военных строителей выдержки на две недели, недображенный продукт тогда называли бражкой, но пили с не меньшим удовольствием.

Однажды под Новый Год, решил Федя порадовать однополчан рисовой брагой. Но праздник это ночной и если например тот же день Строителя можно праздновать утром, днём и вечером, то Новый Год только в полночь. А по уставу СА и ВМФ, в полночь советские солдаты и матросы должны спать, а не праздновать Новый Год, и уж тем более с брагой. В общем основная сложность заключалось в том, как пронести брагу в казарму. Тогда Малафеев придумал простой, но гениальный ход. Он решил рискнуть и забражить рис прямо в помещении казармы. За две недели до Нового Года, в полночь, когда личный состав отошёл ко сну, самураи перешли границу у реки, а карета превратилась обратно в тыкву, Федя уверенно и без лишней суеты, замутил брагу над головами своих боевых товарищей. Он вместе с Самосвалом и Пожаром, открутили два плафона в противоположных углах казармы. Белого стекла плафоны имели форму шара и служили прекрасным контейнером для браги. Наполнив их сахаром, рисом, дрожжами и водой, пацаны подвесили их на место, предварительно выкрутив лампочки.

Рядовой Малкафеев внимательно следил за процессом брожения — через несколько дней, на на поверхности стали появляться пузырьки, образуя пенные материки и острова. Вскоре смесь позеленела и стала испускать специфический запах. За два дня до Нового Года брага бурлила, словно разорённая медведями пасека. Процесс достиг кульминации.

Тем временем вся казарма пропахла перебродившими дрожжами. Характерный запах через пол проник в строевую часть, которая находилась этажом ниже. Брагой пропах штаб, архив, почта, библиотека, гипсовый бюст Ленина и полковое знамя. В кабинете начальника штаба завял кактус-эхиноцериус. Первым забил тревогу, командир роты, капитан Чупраков. Казарму несколько раз перевернули верх дном, но ничего не нашли. Комбат, полковник Горбунов, угрожал военнослужащим гауптвахтой, дисциплинарным батальоном и даже интернациональным долгом — безрезультатно. Затем солдат уговаривал отозванный из отпуска замполит Литр, он давил на комсомольскую сознательность, напоминал о армейской присяге — бесполезно. Все знали, что брага есть, найти её не могли. В полном отчаянии, командование вызвало из столовой эксперта-самогонщика, прапорщика Пойду, он весь день рыскал по казарме, разобрал телевизор, заглянул под бюст Ильича, перевернул все кровати и тумбочки — безуспешно. В помещении проверили батареи парового отопления и туалетные бачки, специально созданная комиссия разобрала все противогазы и огнетушители — всё тщетно, брагу не обнаружили. И вот тогда командование пошло на беспециндентный, коварный шаг. Вечером 31-го декабря, из казармы просто-напросто, вынесли всю посуду, то есть всё то, из чего можно было пить — чашки, кружки, стаканы и даже вазу с пластмассовыми гвоздиками.

За минуту до полуночи, ефрейтор Малафеев первым поздравил личный состав с наступающим Дембельским Новым Годом, рисовую брагу пили из мыльниц. Когда через день на службу вернулись офицеры и прапорщики, запаха уже не было. Над воинской частью витал лишь едва уловимый аромат…

* * *

На заборе окружавшем стройплощадку, перекрикивая друг друга, громко бранилась стая галок. Птицы нервно кивали в сторону столовой, словно договаривались брать её штурмом. Прячась за фундаментные блоки, мимо защитников Родины пробежал начальник участка, старший прапорщик Шматько. Бетон всё ещё не привезли, Перец-Петров больше не показывался, бойцы строительного отряда молча пили Чай Краснодарский, Сорт Первый из мятых, алюминиевых кружек. Солнце стало припекать и они переместились под брезентовый навес. Лёнька Самосвал вернулся в бытовку, расчистил место на столе, достал тоненькую школьную тетрадку в клеточку и сел писать письмо: «Дорогие мои Ниночка и Андрейка…»

* * *

Они не могли пробыть друг без друга и минуты — десятиклассница Ниночка, тянувшая на золотую медаль и с 15 лет прочно стоявший на учёте в районном отделении милиции, отъявленный фарцовщик и спекулянт, Лёнька Самосвал. Они случайно столкнулись лицом к лицу на рынке, где Ниночка покупала маме к дню рождения тюльпаны, а Лёнька сдавал перекупщикам румынские кроссовки. Их глаза встретились и они уже не смогли оторвать их друг от друга. И тут уже совсем не ясно, то ли это магия первых весенних деньков, то ли волшебное расположение звёзд в небе, а может быть следствие каких-нибудь сложных химических реакций в низших слоях атмосферы, но так или иначе, как жить друг без друга, они себе больше не представляли. Именно так — не представляли!

Маме на день рожденье Ниночка подарила клетчатый шарфик тонкой шотландской шерсти, не выходивший из моды вот уже второй сезон, но до конца празднования она не досидела. Извинившись перед гостями и сославшись на то, что она должна помочь подружке разобраться в тригонометрических функциях, Ниночка улизнула из дому. Весь вечер они с Лёнькой сидели за угловым столиком в кафе «Сладкоежка». А потом они целовались возле парадного. У Ниночки кружилась голова, у Самосвала перехватывало дыхание. Они никак не могли расстаться.

— Завтра встретимся?

— Конечно…

На следующий день, Нина первый раз в жизни прогуляла школу. Они поехали на трамвае до конечной и держась за руки, пошли гулять в лес. Деревья просыпались от зимней спячки, кое-где ещё лежал снег, а в проталинах земля была усыпана миллионами бело-голубых подснежников. Ниночка аккуратно ступала, что бы не повредить цветы, Самосвал трофейным штыком, вырезал на коре дуба «Ниночка + Лёнька» Потом они набрели на заброшенную хижину, в центре помещения стояла ржавая печка-буржуйка, в ход пошли школьные конспекты. Сырые ветки вначале дымили, а когда прогорели весело потрескивали. Нина накормила Лёньку своим школьным обедом — бутербродом с сыром. Потом они ещё погуляли по лесу, девушка собрала букетик цветов и они счастливые вернулись в город. Купив в гастрономе докторскую колбасу, масло и хлеб, они поехал к Самосвалу. Его родители были геологами, дома они бывали три раза в году, между экспедициями. Лёнька с 12 лет жил с бабушкой.

— Заходи, не стесняйся… — Лёня показал рукой на дверь своей комнаты.

— А где бабушка?

— Телевизор смотрит, наверное…

— Что, без звука? — удивилась Ниночка.

— А, я забыл тебе сказать, она глухая, уже года четыре наверное…

Он провёл девушку в свою комнату, а сам пошёл на кухню, набрал в чайник воду и поставил на газ. Когда он вернулся, Ниночка стояла у окна и не моргая смотрела на огромное, серебряное блюдце луны, низко висевшее над городом. Лёнька подошёл к ней сзади, легко обнял плечи и чуть коснулся губами шеи. Её волосы слегка пахли дымом. Девушка не оглядываясь накрыла его руку своей ладонью. Лёнька выключил свет… Когда он вернулся на кухню, на плите дрожал от злости, пустой чайник…

Они не виделись несколько дней. Ниночка ходила в школу, Самосвал укатил в Брест, «бомбить» Варшавский поезд. Он ждал её в субботу возле школы, стоял через дорогу, возле булочной. Она вышла, увидела его и улыбнулась, где-то на крайнем севере, на секунду оттаял Берингов Пролив!

— Я привез тебе «бананы»…

— … - Ниночка целовала его лицо, губы, подбородок…

— «Райфл», не палёный, смотри настоящая фирма́…

— … - она прижалась с нему всем телом, обняла за шею и не отпускала…

— Пойдем, я хочу что бы ты примерила…

— Прошу тебя, никогда не уезжай вот так, ничего не сказав… — на её глазах выступили две слезинки. Пролив имени капитан-командора Беринга, опять сковал прочный лёд. По льду домой возвращалась семья алеутов, гостившая на Аляске у родственников. Сытые олени весело тащили сани, под завязку загруженные «Смирновской». В последней упряжке сидел подросток в тулупе и волчьей шапке; одной рукой он держал кнут, которым подстёгивал животных, другой придерживал на плече огромный, серебристый «Panasonic», из динамиков которого, распугивая полярных волков и белых медведей, гремела «Багама-мама».

Наступили весенние каникулы. К тому времени Самосвал перезнакомил Ниночку со своими друзьями, они были очень не похожи на её прежних приятелей. Во-первых они обращались друг к другу только по кличкам, во-вторых говорили на абсолютно непонятном наречии, в-третьих им все, всегда и везде были рады. Куда бы они не приходили вместе, Самосвала везде узнавали, вежливо здоровались, предлагали лучшее: в ресторане — специальное меню, на «сэйшене»- особые места. Ниночка быстро научилась понимать, что занчит «раскидать самострок по комиксам», «скинуть фирму́ барыгам» или «капуста в гренках». Два раза в месяц Лёнька с пацанами уезжал на фарц, в эти дни Ниночка замыкалась в себе, была раздражительна и неспокойна. Кстати слово «фарц», Лёнька, имевший в аттестате пятёрки только по математике и английскому, объяснял как производное от британского словосочетания «for sale» (на продажу) — фарц!

Сам же фарц был продуман Лёнькой сотоварищи до мелочей, риск был сведён до минимума, хотя конечно всегда присутствовал. Все пацаны знали своё дело и выполняли его с точностью швейцарских часов, они понимали, что сбой одного может стоить серьёзных неприятностей всем, включая конечно их самих. До Кишинёва, первой остановки на территории СССР пассажирского поезда No.6, Бухарест-Москва, Самосвал обычно добирался рейсовым автобусом. В самом Кишинёве Лёнька, брал билет до Киева и легально садился в прицепной общий вагон для своих, румыны путешествовали в купейных. Через час-два пути, Самосвал осмотревшись, шёл к проводникам, которых давно знал и которые давно знали его. Проводники рассказывали в каких вагонах и каких купе едут фирмачи — именно те, кто везёт вещи на продажу, что бы он не тратил время зря на командировочных и обычных туристов. Кроме этого проводники предупреждали Лёньку о рейдах транзитной милиции, а иногда и о проверках «конторы». И если от транзитников ещё можно было откупиться деньгами или джинсой, то встреча с чекистами грозила поездкой по совсем другому маршруту. Обычно «бомбило» начиналось ночью. Лёнька заходил в купе, где его уже ждали, цены все знали, поэтому как правило никто не торговался, на весь вагон уходило в среднем часа три. Затем на определённой станции Лёнька передавал сумку с товаром, поджидавшим его пацанам и переходил в следующий вагон. Хранить нафарцованный товар у проводников было рискованно, они сами опасались шмонов. Так продолжалось всю ночь: купе с иностранцами — товар/деньги/товар — остановка/передача! Если по каким-либо причинам, пацаны не могли забрать товар на остановке, Самосвал оставлял его в камере хранения, но это было сложно и рискованно, так как поезд стоял всего 10 минут. Последнюю сумку с фарцой Лёнька выбрасывал из окна движущегося состава с моста над магистралью Киев-Одесса, где её подбирали его помощники. На своей остановке Лёнька выходил с тонким дипломатом, здоровался с милиционерами, скользил глазами по незнакомым блатным, садился в свой поезд и возвращался домой. Перед высадкой он обязательно заходил к проводникам, те получали деньгами 15 % с товара — их тарифы были незыблемы, как 154 статья — «скупка и перепродажа с целью наживы» Следующим этапом, были перекупщики и рынок сбыта, здесь были задействованы уже совсем другие связи. Самосвал, что говориться, мог продать лёд — якутам, а восход — японцам! Одно время он торговал, со специально снятой для этих целей квартиры — слава КПСС, покупателей в расцвет Социализма, «в одной, отдельно взятой стране», хватало. Но товара становилось больше, желающих красиво одеваться или слушать приличную музыку тоже, поэтому пришлось искать новые связи. Людей Самосвала за четверть с оборота, крышевали местные блатные, они заботились от том, что бы барыг не трогали ни гастролёры ни милиция и что бы сами барыги не воровали. К тому времени Самосвал торговал не только фарцой, но и изделиями «под фирму» местных цеховиков, так называемым самопалом. Это были очки и косметика из Прибалтики, одесские «варёные» джинсы и армянская обувь, словом — ширпотреб со всех концов необъятной Родины. Лёня никогда не жадничал, рассчитывался щедро и честно, бизнес процветал, учёба в Политехническом Институте тоже. После сессий, преподаватели несли домой увесистые пакеты с джинсовыми костюмами, японской аппаратурой или французской косметикой, а Самосвалу домой привозили зачётку с отличными оценками. Учёба в институте, имевшим военную кафедру, освобождала Лёньку-Самосвала от почётной обязанности — службы в рядах в Советской Армии.

Но были у Самосвала и свои принципы — он никогда не имел дело с валютой, именно с нарушений принципов и начались его неприятности. Лёнька давно договорился о покупке «Фиата», через одного знакомого поляка, но тот не признавал не только рубли, но даже злотые — доллары, в крайнем случае дойч-марки. Вобщем выменяв нужную сумму в рублях на её эквивалент в уважаемой немецкой валюте, Лёнька отправился на встречу с посредником. Но видимо в этот раз, Самосвал что-то не предусмотрел. Он не верил в такие совпадения, не мог гебист «случайно» зайти в подвал «Интуриста» именно в тот момент, когда Самосвал передавал деньги посреднику. То есть теоретически конечно мог, но практически наверняка сам посредник-поляк и сдал его — может за мир во всём мире, но скорее за дойч-марки. Гебист оказался цепким, как бульдог (в нём и правда было что-то от бульдога, может быть отвислые, в красноватых прожилках щёки), но не вредным. Дело не раздул, конфисковал без лишних бумаг и шума всё что смог, вяло колол на связи, Самосвал упрямо молчал. Тогда бульдог посодействовал, что бы Лёньку исключили из института и следующим призывом забрали в армию. До суда не дошло и то хорошо, но теперь отмазаться от вооружённых сил, возможности больше не было. Лёньке оставалось гулять максимум полтора месяца. Тот самый разговор с Ниночкой произошёл, когда Лёня прошёл последнюю медкомиссию.

— …Беременна? — У Лёньки перехватило дыхание, — Ты беременна?

— Я… Мне кажется… — Ниночка опустила глаза, — задержка уже больше двух недель!

— У нас будет ребёнок?

— Ну Лёня, я пока ничего не знаю…

— Ура! — Лёнька вскочил и запрыгал по комнате! Пол задрожал, в комнату заглянула бабушка — У нас будет ребёнок! — продолжал прыгать Самосвал. Потом он сел на корточки напротив Ниночки и обнял её колени, — блин, мне же в армию, скоро…

— А у меня скоро выпускные экзамены…

Месяц пролетел в волнениях. Нина была беременна! В начале мая, Лёнька получил конверт из военкомата:

— Есть идея, — они сидели на парапете у реки, Самосвал мял в руках повестку, — помнишь, Лёху? Ну того с девятиэтажки, — Ниночка нервно кивнула, — у него сейчас желтуха, он в областной лежит. Я могу, ну например, поесть его ложкой, заболеть Боткина, потом 21 день в стационаре, призыв тем временем заберут. Я не могу тебя сейчас оставить!

— А может попробуем поговорить с военкомом, — без надежды в голосе, предложила Ниночка.

— Нет, даже пытаться не стоит, там на меня такие бумаги…

— Лёнечка, я боюсь… И что такое Боткина?

Вечером того же дня, Лёнька подобрал у окна палаты областной больницы, завёрнутую в газету алюминиевую ложку. На ужин Самосвал сварил макароны. Быстро проглотив их, он поехал к Ниночке, она выскочила во двор, прижалась к нему и крепко поцеловала его в губы…

Следующие две недели они не расставались, а потом Лёньку забрали в стройбат. Прямо у военкомата у Ниночки стала кружиться голова, как только автобус с призывниками скрылся за поворотом, она потеряла сознание. 21 день она провела в областной больнице с диагнозом «вирусный гепатит», а потом ещё три месяца сидела на специальной диете. Ниночкину золотую медаль не утвердили в РАЙОНО, на выпускной бал она не пошла из-за жуткого токсикоза. Зато в положенный срок, у неё родился мальчик, Андрейка…

* * *

— И чем занимаемся, товарищи защитники Родины? — солдат разбудил невзрачный, как чугунная ванна, прапорщик Пойда!

— Занимаемся подготовку к обеду, — ответил за всех Жорик Пожарский, лёжа на носилках для бетона.

— Вы как разговариваете со старшим по званию? — Пойда на всякий случай отступил на пару шагов назад.