Когда меня ты позовешь

Сама же Кристина в этот вечер, словно по заказу, была приглашена на прощальный ужин. Ирочка Николаенко, ее коллега и в некотором роде подруга, выходила замуж и уезжала в Комсомольск-на-Амуре. И если дни рождения они отмечали, в основном, в родном БТЗ (бюро труда и зарплаты), закрывшись в обеденный перерыв в кабинете теплой компанией, то грядущее замужество и переезд в другой город — куда более серьезный повод для пьянки, нежели день рождения, а потому Иркину отходную праздновали у нее дома, по всем правилам.

Вообще-то Кристина предпочитала посиделки на рабочем месте. Конечно, это вроде как нарушение если и не закона, то как минимум трудовой дисциплины. И тем не менее было так приятно отвлечься от будничной монотонности и скуки рабочего процесса! И вообще их инструментальный цех словно был создан для таких посиделок. Судите сами. Нормировщиков обычно рабочие не любят, за то что те постоянно урезают им нормы, суть зарплаты. Но в инструментальном цехе практически не было утвержденных норм, потому что крайне редко попадались одинаковые заказы. Изделия менялись с завидной регулярностью. Цех изготавливал штампы и прессформы для всего завода. А потому каждое изделие было в некотором смысле уникально, а потому оценивать работу нормировщицам приходилось скорее "на глазок", нежели по жестким нормативам. А потому так или иначе, но практически постоянно все мастера цеха ходили у нормировщиц в должниках. А чем мастер может расплатиться? Естественно, спиртом. Не техническим, а очень даже пригодным для внутреннего употребления. Оставалось только сбегать в столовку за рыбными котлетами, а еще лучше — домой за нехитрой закуской, например, принести картошечки и сала, которое всегда имелось у Надьки Майоровой. А картошку не надо было даже варить, ведь в цехе имелся термический участок, и за несколько минут ребята устраивали нормировщицам шикарную печеную картошечку!

Не надо думать, что на работе они только и делали, что пьянствовали. Сугубо иногда, по уважительной причине. В БТЗ их было шесть человек вместе с начальником, вот все шесть дней рождения и справляли на работе. Ну там, еще праздники календарные. И лишь изредка без повода, просто так. Когда мастерам выдавали спирт и они одновременно сносили долги нормировщицам. В общем, случалось, чего там. Но не слишком часто.

Может быть, поэтому Кристина и не хотела увольняться с завода? Вряд ли. Да нет, конечно же нет. Просто… По складу характера она была скорее консерватором, и очень тяжело переносила какие-то изменения в жизни. Вот как пришла в цех после техникума, как села в БТЗ за один стол, так и сидела за ним уже много лет. Был, правда, перерыв на несколько месяцев, это когда она уволилась из-за начавшихся сплетен. А другую работу так и не успела найти. Вышла замуж, некоторое время посидела дома, а потом от скуки, а вовсе не ради зарплаты, вернулась на работу. Коллектив знакомый, работа — тоже. И пусть работа довольно скучная, и пусть коллектив не особо дружный… Но вообще-то, положа руку на сердце, не так уж и часто допекали Кристину сплетнями. Зато редкие посиделки так сплачивали коллектив, что уходить в другое место почему-то не хотелось. Да и завод ведь совсем рядом с домом, так стоило ли менять шило на мыло?

В общем, в этот вечер Ира устраивала отходную. И это было просто замечательно, иначе Кристина просто извелась бы дома, ежеминутно представляя, как Наташка нарушает собственную клятву и мило беседует с Чернышевым. А так…

Вечер прошел замечательно. Нельзя сказать, что они сильно напились — нет, все было чинно-благородно, все люди ответственные, каждый прекрасно знает свою норму. А потому все были просто навеселе, всем было хорошо. Никто не буянил, не бил посуду. Посидели, поели, попили, попели песенки. А часов в одиннадцать засобирались домой — пора и честь знать.

Идти было недалеко. Да и сложилось так, что гости едва ли не полным составом отправились в сторону Олегушки — пятеро из приглашенных жили именно там. А потому идти было совсем нескучно и нестрашно, несмотря на плохую освещенность улицы. Автобуса ждать не стали — неблагодарное это дело, а идти-то всего полторы остановки. Правда, задача усложнялась тем, что идти пришлось под проливным дождем. Да дождем во Владивостоке разве кого-нибудь испугаешь? Каждый при зонте, в плаще. Можно сказать, родная погода.

Шли, шутили, смеялись. Когда поравнялись с остановкой "Олега Кошевого", как раз напротив заводской проходной, вдруг куда-то пропала Любаша Слободская. Не ушла, не покинула дружную компанию, а именно пропала. Буквально как сквозь землю провалилась. Шла, шла рядом, и вдруг — рраз, и нету. Исчезла. Покрутили головами — нету. Только Любкин зонтик одиноко плывет впереди. Именно плывет, не валяется. И только потом увидели Любкину голову.

Собственно, вряд ли это приключение можно списать на то, что компания была не особа трезва. Пожалуй, в подобную ситуацию мог вляпаться любой, даже заядлый трезвенник. Просто впритык к тротуару, на проезжей части дороги в очередной раз выкопали яму. Скорее даже не яму, а длинный, метров пятнадцати, ров. Да еще и глубиной не менее полутора метров. А если бы более? Да без компании? Ведь запросто утонуть можно было бы! Ведь остановка находится в самой низине, и вся вода с Окатовой хлынула сюда. Вода залила ров, сгладив его без следа, а ограждений во Владивостоке никто отродясь не ставил. А впятером на тротуаре компания не умещалась, да и благодаря ливню граница между дорогой и тротуаром была напрочь скрыта под водой, вот Любаше и не повезло — она шла крайняя, потому и ухнула в ров. Опомниться не успела, как оказалась в воде по самую шейку. Зонтик выронила, он и уплыл вперед.

В общем, хохоту было! Любаше-то, наверное, не очень и смешно: вода-то холодная, начало октября, как-никак. Не говоря уже о том, что грязная. А плащ, между прочим, светлый. Был. Однако же все были в изрядном подпитии, потому хохотали дружно, даже сама Любаша. А попробуй-ка вытащи хохочущую восьмидесятипятикилограммовую женщину из ямы, да еще когда опереться не на что, ведь как бы несчастная ни старалась, а упереться в землю не могла — глина буквально расползалась под ногами.

Любашу, слава Богу, вытащили. Но ведь нужно было ее видеть! Ведь бомжи выглядят куда чище и приличнее, чем Любаша после дружеских посиделок! А дома строгий муж и двое детей! Пришлось идти всей компанией к Слободским, чтобы отмазать коллегу от сурового покарания.

К дому Кристина добралась в начале первого ночи. Из пятерых она оказалась последней, жила в самом дальнем доме, потому шла одна. Зато настроение, вопреки обыкновению, просто замечательное. Забылись проблемы, осталось только веселье после неожиданного приключения. Правда, и Кристинин плащ несколько пострадал от него, но благо, что кожаный, достаточно будет тряпочкой протереть.

Напротив подъезда, на некоторой возвышенности, прямо под деревом, стояла машина. Да мало ли машин вокруг? Стоянок-то не хватает, гаражей — тем более. А машин в городе развелось — пруд пруди. Правда, эта машина отличалась от остальных включенными фарами. При Кристинином приближении к подъезду фары резанули глаза — водитель включил дальний свет, и Кристина чертыхнулась про себя, споткнувшись о бордюр и едва удержавшись на ногах. Зонтик отклонился в сторону, и тугие струи дождя тут же упали на лицо, поставив под удар и без того чуть пострадавший в процессе спасения боевой подруги макияж. Невидимый водитель еще и посигналил, наглец, наплевав на спокойный сон жильцов. И Кристина уже чуть было не высказалась в его сторону, вспомнив на мгновение свое стервозное прошлое. Да тут водитель окрикнул ее, не особенно понадеявшись на сигнал клаксона. И от этого голоса Кристина застыла, напрочь забыв о зонтике, о дожде, о том, что люди спят и шуметь нельзя, о том, что только что намеревалась сказать ненормальному водителю все, что о нем думает. И так и стояла до тех самых пор, пока Валера не подошел к ней, не вырвал из ее ослабевшей руки зонт и не восстановил его над ее головой. Потом послушно позволила отвести себя в машину. Сидела на переднем сиденье, всё еще не придя в себя. То ли от неожиданности впала в ступор, то ли еще не совсем протрезвела, хотя ведь и нельзя сказать, что была слишком пьяна. И только в машине увидела, что плащ грязный не чуть-чуть, как ей казалось, а очень даже существенно. И так стыдно вдруг стало. Ведь подумает, что она стала какой-то пьянчужкой, неряхой и вообще малоуважаемой личностью. И посчитала необходимым оправдаться:

— Любаша упала в ров, а мы никак не могли ее оттуда вытащить…

Чернышев не ответил. И Кристине больше нечего было сказать. Только дождь настойчиво барабанил по крыше, и в не совсем еще трезвой Кристининой голове под этот аккомпанемент вновь зазвучали привычные строки:

Душа устала ждать. Устало сердце плакать.

Лишь за окном без устали льет дождь.

И я уже не жду, что ты придешь в такую слякоть.

Я только жду, когда меня ты позовешь.

Он пришел. В такую слякоть. Вернее, приехал. Тьфу, какая-то ерунда в голову лезет. Почему пришел? Ведь он должен был позвать, поманить пальчиком. Он все испортил. Он не должен был приходить. Пальчиком, одним только пальчиком…

— Как живешь? — довольно сухо спросил Чернышев. А может, не сухо? Может, просто голос сломался от волнения?

Кристине же послышалось всего лишь дежурное участие, из вежливости. И про себя решила, что никогда не простит Наташку. Ведь это наверняка была ее идея. Ведь как пить дать именно она настояла, чтобы Чернышев повел себя благородно, а ему-то самому это и даром не надо, ему скучно, ему все это неинтересно, он мысленно сейчас в Москве, рядом со своею белой и пушистой женой. А весь этот спектакль, это ожидание под ее окнами — так, одна сплошная благотворительность, и ничего более. И Кристина разозлилась:

— Не видишь? Хорошо живу, лучше всех! Из гостей вот иду — жизнь вокруг бурлит и пенится!

— А почему одна?

— В смысле? — не поняла Кристина.

— Ну, почему без мужа? Я слышал, ты замуж вышла.

— А, — неопределенно ответила Кристина. Значит, Наташка не рассказала ему о разводе. Ну что ж, уже хорошо. Может быть, она ее и простит. Не сразу и не наверняка, но может быть когда-нибудь… — Так то вечеринка была кор… пор… ративная.

С трудом выговорила заковыристое слово и чуть усмехнулась. Ну точно, он подумает, что она стала алкоголичкой! Ну и пусть!

— Корпоративная. Только для сотрудников. Коллегу провожали в Комсомольск-на- Амуре.

— А, — кивнул Чернышев.

И вновь только монотонный стук дождя нарушал тишину в машине. И Кристине почему-то было так хорошо от этого шума. Она вообще обожала этот звук. И еще шум моря, разбивающихся о берег волн. Тут же в памяти всплыло, как они с Валеркой лежали в палатке в бухте Десантников и наслаждались звуком стучащихся в натянутый брезент крупных капель. Помнится, они тогда даже заглушали вечное бормотание моря. Ах, как им было тогда хорошо! Они вовсе не ласкали друг друга, не любили физически. В тот миг они просто лежали рядышком и слушали, слушали, слушали. Но в тот момент они были едины больше, чем в самый тесный миг единения. Это было одно сплошное, монолитное "мы", чего ни разу не получилось у Кристины с Сергеем за два с половиной года супружеской жизни.

Помнил ли Валера то время? Не пришла ли и в его светлую голову та же самая ассоциация? Или ему просто было скучно, он не знал, о чем говорить с этой посторонней женщиной в испачканном глиной плаще, с размазанной под глазами тушью?

— Дождь… — констатировал Чернышев.

Как будто Кристина сама этого не заметила! Философ, ёлки!

— Я уже забыл, какие здесь затяжные дожди…

Кристина фыркнула:

— Здесь! Можно подумать, в Москве они другие! Дожди везде одинаковые. Как зарядят на неделю… Мне всегда смешно, когда в кино показывают: вдруг ни с того ни с сего пошел дождь, и прохожие рассыпаются под навесы, стоят там, ждут чего-то. Глупость какая! Они там что, неделю стоять будут, пока дождь не кончится?

Валерка улыбнулся. Немножко, только самыми уголками губ, но от этого его голос показался куда мягче и приветливее, чем раньше.

— Глупая. Это только во Владике дождь неделю собирается, потом неделю льет, как из ведра. А там, — он неопределенно кивнул головой куда-то в сторону. — Там все по-другому. Там солнце светит, птички поют, потом резко темнеет и идет дождь. А через пятнадцать минут снова солнышко и радуга. Впрочем, там тоже бывают затяжные дожди. А такие, внезапные — это скорее летом. Но бывают. Так что это не просто глупое кино. Это — маленький кусочек жизни.

Кристина не ответила. Надо же, а она не знала. Она действительно была уверена, что зрителей просто дурят. Ну и что? Даже если и бывают такие дожди. Какая ей-то разница? Что это меняет? Ишь, как разговаривать научился! Свысока, поучая! Да еще и глупой обзывает. Ишь, умник какой нашелся!

Чернышев, кажется, на нее совсем не смотрел. Однако же кое-какую деталь его пытливый взгляд ухватил. То ли искоса, то ли еще там, на улице, под дождем, когда вырывал зонтик из Кристининых рук. Спросил как можно равнодушнее:

— А чего кольцо обручальное на левой руке? Развелась?

Кристина инстинктивно сунула руку в карман. Ну, глазастый какой выискался, наблюдательный! Развелась, не развелась — тебе-то какое дело? Как же, жди, сейчас она тут тебе душу начнет наизнанку выворачивать, про развод расскажет, а главное — про его причину. Фигушки! Эту причину Чернышеву знать не положено! И вообще!

— Нет, что ты, — поспешно ответила она. — Нет-нет, не развелась. Просто…

И тут в ее голову пришла спасительная идея:

— Муж у меня католик. Я хоть и не перешла в католичество, я вообще атеистка, но он настоял, чтобы я кольцо носила на левой руке, как у них положено.

Чернышев хмыкнул недоверчиво:

— Католик? Во Владивостоке? Это что-то новенькое…

— Много ты знаешь, — оскорбилась Кристина. — Ты еще скажи, что у нас и мусульман нет!

— Ну, — протянул Валера. — Мусульман как раз невооруженным глазом видно!

— Ага! — ухватилась Кристина. — А мечетей ты тут много видел? Так что нечего… Ты вот, между прочим, вообще без обручального кольца. Это же еще не говорит о том, что ты неженат, правда?

— Правда, — после короткой паузы согласился Чернышев. — Я его вообще не ношу. Пару раз чуть было не потерял, теперь не рискую. Нам ведь ни кольца обручальные, ни часы носить нельзя. Каждый раз перед камерой или выходом на сцену снимать приходится, дабы образ героя не нарушился ненароком. Потому и не ношу. От греха подальше.

— А, — удовлетворенно ответила Кристина.

Хотя по большому счету ей было глубоко наплевать, по какой причине он не носит кольцо. Не в кольце-то дело, не в нем. И в машине вновь повисла тишина. Вернее, опять во весь голос зазвучало соло дождя по крыше автомобиля.

— Ну а как оно вообще? — неопределенно спросил Чернышев.

То есть сразу чувствовалось, что ему точно так же наплевать на Кристинины дела, как и ей на то, по какой причине он не носит обручальное кольцо. Всем на всех наплевать. Тогда почему же так ноет душа? Почему так больно сердцу от его равнодушного голоса?!

— Ничего, спасибо, — так же равнодушно ответила она.

— Ничего — пустое место, — отрезал Чернышев.

И Кристина вспомнила — он же терпеть не может это слово! Он всегда так говорил, если при нем кто-то что-то оценивал словом "ничего". Ничего, по его мнению — пустота, ничто, несуществование. Просто пустое место. И сейчас его раздражение придало его равнодушному голосу хоть какую-то живость. Вот теперь он был хоть немножко похож на настоящего Валерку, а не на замороженную восходящую — или, скорее, уже восшедшую? — звезду Валерия Чернышева.

— Хорошо, — с готовностью поправилась Кристина. — Если так угодно, то у меня все хорошо. Даже замечательно. Живу, ни в чем недостатка не ведаю. Муж плавает, уже старпом. Года через два станет капитаном. Отлично зарабатывает, меня на руках носит. Я работаю все там же, старшим нормировщиком. Работаю только для того, чтобы не умереть со скуки. Достаточно?

— А дети? — никак не желал угомониться Чернышев.

Кристина разозлилась. Нет, ну надо же, гад какой! Все ему расскажи, все ему доложи!

— С детьми не спешим! Фигуру мою бережем. Ты ж знаешь мою маму. Вот муж мой и опасается, как бы и я не растолстела. Я и сама для него ребенок. И меня это вполне устраивает, между прочим. Наверное, я эгоистка. Но мне так лучше. Я хочу, чтобы вся его любовь и все его подарки доставались мне. Понятно?!

— Вполне, — почему-то сквозь зубы ответил Чернышев. — А он, твой любящий, что, тебя совсем не ждет? Или он в рейсе?

— Почему не ждет? — удивилась Кристина. — Еще как ждет! Он без меня заснуть не может!

— А почему же свет не горит? — парировал Валера.

Кристина на миг запнулась. И правда, свет-то в квартире не горит, мама наверняка уже спит, а у нее нет дурной привычки оставлять включенным свет.

— Это в нашей спальне не горит, — вывернулась она. — А в гостиной горит. Окна гостиной ведь выходят на другую сторону. Я только что сама видела…

И опять в машине повисло тягостное молчание. Как будто не друзья, не любовники бывшие встретились, а смертельные враги, вынужденные по уважительной причине соблюдать нейтралитет. И Кристине уже казалось, что она действительно ненавидит Чернышева. Вот ведь сколько лет пыталась его возненавидеть, сколько лет убеждала себя в этом, но даже не в самой глубине души, даже на ее поверхности чувствовала всю фальшь. Теперь же и уговаривать себя не было необходимости. Сидит тут, барин, в машине. Да не в Запорожце занюханном, не в Ниве отцовской, куда там — в Нисане-Патролл! Именно о такой машине мечтал Кристинин отец, да выше Жигуленка так и не перепрыгнул. Да и ту пришлось продать после его смерти, жить-то на что-то нужно было, не до жиру уж, не до машин. А тут нате вам, здравствуйте! Приехал на шикарной машине, в душу лезет, в подробности вникает. Как муж, да почему свет не горит, почему не ждет, не встречает, да есть ли дети. Тебе-то какое дело?! Ты ведь сам бросил на произвол судьбы, чего же теперь корчишь из себя такого заботливого? И впервые за прошедшие годы Кристина обрадовалась, что он ее бросил. Потому что вот такой, каким она увидела его сегодня, чужой и фальшивый, он ей и даром не был нужен. Потому что это не тот Валерка, которого она, кажется, всю свою жизнь любила. Потому что этот, который сейчас сидит перед нею, довольный собой — чужой, не имеющий к ее Валерке ни малейшего отношения! Этот — надутый фанфарон, самовлюбленный эгоист, не человек — "звезда" дутая, "полубожество" напыщенное! Самодовольный, самовлюбленный нарцисс, павлин! И ведь пришел не извиняться за телеграмму, и не просто так, по-человечески проведать старого друга (хотя бы друга!). Нет, он пришел самоутвердится за ее счет! Вот, мол, посмотри, каким я стал! Не чета тебе! И жизнь у меня нынче — с твоею ни в какое сравнение не пойдет! Потому что ты — так, букашка мелкая, незаметная, а я — небожитель, москвич, артист, знаменитость!

И Кристина уверенным тоном нарушила молчание:

— Ладно, Валера, рада была повидаться. Извини, меня муж ждет. Желаю творческих успехов, — и, не ожидая ответного прощания, вышла из машины, резко хлопнув дверцей.

Нарочито, специально, зная, как трепетно водители относятся к своим машинам. Пусть не по щеке хлестанула, а всего лишь дверцей — ничего, для некоторых этот удар ощутимее пощечины будет.

Прошла к подъезду, по возможности стараясь идти прямо и гордо, выпрямив спину. Это было нелегко, и вовсе не потому, что все еще была нетрезва. Куда там — от хмеля одни воспоминания остались, да плащ грязный. Просто земля под дождем размокла, скользила, расползалась под ногами. Машину-то Чернышев не на асфальте поставил, на земле, под деревом. Ему-то что, он на вездеходе! Ах, простите — на джипе, кажется, это так называется? А Кристине приходится теперь грязь месить по его милости! И уже не вспоминалось, что и без него шла грязная, как поросенок, изгваздалась вся в глине с Любашиным купанием в "проруби".

Тем не менее по ступенькам крыльца Кристина поднялась почти грациозно. Вот только у решетки задержалась на пару мгновений. Оно-то, конечно, нужно было бы идти и дальше с гордо поднятой головой, не видя препятствий и не отвлекаться по таким пустякам, как решетка перед дверью. Но так не хотелось тащить в дом килограммы грязи на ногах! И Кристина тщательно вытерла сапоги о специально для этой цели предназначенную решетку.

Однако в подъезде ее решимость как-то резко поутихла. Стоило только скрыться от Валеркиного взгляда, как тут же в голове забродили другие мысли. И чего она, собственно, подхватилась? Чего так взвилась на ровном месте? Ну подумаешь, поинтересовался человек ее личной жизнью. И ведь не посторонний же человек, тогда почему бы ему и не поинтересоваться? А может, у него в отношении Кристины еще не все перегорело? А может, у него у самого в семье какие нелады, вот он и выпытывал? А может?..

Да полноте, перебила она сама себя. Ничего не может! Просто Наташка ему наговорила невесть чего, вот он и решил в благородство поиграться! А на самом деле ему давным-давно на нее наплевать. Если бы хоть капелька былого чувства в нем осталась — разве смог бы он так равнодушно, почти сквозь зубы с нею разговаривать?

Однако от слез ноги подкашивались и так хотелось присесть на ступеньку. Нет, ступеньки грязные, лучше на подоконник. Посидеть, выкурить сигаретку, успокоиться немного. Даже поплакать. Или нет — оплакать. Да, оплакать себя, бабскую свою тяжкую долю, неустроенность, невостребованность. Что уж говорить о Чернышеве, если даже Бессмертный уже года полтора не вспоминает о ее существовании? Да что же это за жизнь, что за несправедливость такая?! За что, за что?!!

И Кристина уже едва не присела на подоконник между первым и вторым этажами, да вовремя спохватилась. Хорошо, что Чернышев так и не выключил фары, иначе она точно не подумала бы, что он может ее увидеть. Вовремя спохватилась, грациозно проплыла себе дальше. Только знал бы кто, как далась ей эта грациозность! Зная, что Валерка сейчас очень пристально за нею наблюдает. Ведь из машины очень хорошо видно освещенную лестницу, а потому даже в подъезде она не может позволить себе расслабиться. Только дома, закрывшись в своей комнате, сможет плакать открыто. Нет, и дома не сможет. Потому что Чернышев будет смотреть на ее окна. Будет ждать, что она включит свет. И пусть о не сможет заглянуть за закрытые шторы — он будет очень долго сидеть и наблюдать за ее окном. Из вредности. Из принципа. Из любопытства. Так или иначе, а его любопытный насмешливый взгляд еще долго будет сопровождать Кристину.

Ноги отказывались слушаться. Кристина руками хваталась за перила и таким образом пыталась перетаскивать себя со ступеньки на ступеньку. Тело не повиновалось. Надо было идти прямо и с гордо поднятой головой. А она уже ко второму этажу вся скукожилась, как старушка. Сил не было. Хотелось упасть и умереть. Или нет, лучше повернуться на сто восемьдесят градусов, и бежать сломя голову к Валерке. И пусть он поймет, что она солгала. И пусть догадается, что и сегодня любит так же, как девять лет назад. Пусть, пусть! Только бы хоть на мгновение оказаться в его объятиях! Как раньше. Прижаться к его груди и раствориться в нем. На миг, на мгновение. На целую жизнь. Чтобы потом долгими одинокими вечерами вспоминать, как прекрасен и бесконечен был этот миг. Валерка, Валерочка, миленький, почему всё так, почему так больно?!

Чтобы не упасть, Кристина вцепилась в перила. Но сделать еще хотя бы один шаг не могла. Не было сил. Нет, не было желания. Хотелось только вернуться к нему, и ни о чем другом думать не хотелось. Зачем она ушла? Зачем? Ведь он же пришел! Сам, она его даже не звала! А может, его позвала Наташка? Но всё равно он пришел. Он пришел в такую слякоть… Ну почему, почему она не может к нему вернуться?! Кому нужны эти принципы?! Кому нужна ее гордость? Бежать, бежать, вернуться к нему, рухнуть в объятия, утонуть в "мы", простить, всё-всё простить. Любить и быть любимой, пусть хоть один разочек, пусть только сейчас. Пусть не по человечески, пусть в машине, но ведь машина такая большая, просторная… Бежать… К нему…

И она уже почти развернулась. Почти побежала. Но нет, стоп. Это она свободна, это она одна. А он? А он женат. Счастливо женат, он не устает повторять это в каждом интервью. Нельзя. Так нельзя. Он предал ее. А теперь, если она простит, он предаст и супругу. Возможно, он уже не раз предавал ее. Артисты — они все предатели, все изменники. И пусть изменяет, пусть предает. Но не с ней. Нет, Кристина не станет помехой чужому счастью. Нет, домой, домой, всё правильно. Она должна идти домой…

Из-за обилия взаимоисключающих мыслей и желаний Кристина не услышала быстрых шагов. Только почувствовала на талии сквозь толщину кожаного плаща его руки. Не видела, но знала — он. Кто еще мог быть? Ведь не было в мире никого другого. Не только здесь и сейчас, вообще! Никого — один сплошной Валерка Чернышев! Так было с того первого письма, написанного карандашом. И пусть тогда они еще даже не целовались. Уже тогда вместо остального мира у Кристины был только один сплошной, бесконечный, как вселенная, Валерка Чернышев. И как будто не было всех этих лет, не было разлуки, не было предательства. Не было длинных пальцев Чахлика. Только он, только Валерка. Каждую минуту, каждое мгновение. Неважно — рядом или на другой стороне земного шара. Только он, только Валерка Чернышев…

И, почувствовав на талии его сильные руки, Кристина не сдержалась, застонала, подалась назад, как будто бы рухнув в его объятия. И Чернышев, словно поняв, что сейчас ничего не нужно говорить, схватил ее на руки и отнес в машину. Не на переднее сиденье, как до этого. В салон. На большое сиденье, больше напоминающее диван. Не усадил. Уложил. Бережно, ласково, трепетно, как когда-то давно, когда нес ее, едва не утонувшую, в скромную комнатку базы отдыха "Волна". И ни к селу, ни к городу Кристина вдруг сказала, как тогда:

— Я хотела тебя встретить…

И Валерка понял, о чем она. Понял, потому что и сам ответил, как тогда:

— Дурочка, какая же ты у меня дурочка…

Вымазанный в глине многострадальный плащ оказался на полу. Ах, как жаль, что она сегодня была в джинсах! Ведь насколько легче и, наверное, приятнее было бы Валере, если бы она была в юбке. Но и с джинсами он справился очень быстро. Правда, снять их до конца не удалось — слишком уж долго было бы по всем правилам снимать сначала сапоги, потом джинсы, и только уж после этого… Времени не было на все эти правила и формальности. А может, время и было — кто их, в сущности, торопил? Кроме них самих? Они сами не могли больше ждать. И плевать было на все условности. Пусть некрасиво, пусть не особо романтично. О какой вообще романтике можно говорить, когда горячее Валеркино тело огромной битой впилось в практически еще неподготовленное лоно? К черту романтику! К черту правила и формальности! Валерка, милый, родной, любимый! До чего же ты хорош! Кристина ведь уже даже почти забыла. Помнила только вот это всепоглощающее "мы", в которое не замедлила окунуться еще там, в подъезде. И если бы могла сейчас думать или мечтать, хоть самую капельку отъединиться от Чернышева, то мечтала бы непременно об одном — чтобы никогда не разъединяться даже на миг, даже частично! Только полное единение, только в унисон — взад, вперед, взад, вперед. Душами, телами, помыслами… Вместе. Вдогонку или навстречу. Глубже, дальше. Горячее. Хорошо, Валерка, как же хорошо! Любимый, единственный, только не останавливайся…

Но он, к немыслимому разочарованию Кристины, остановился. Та аж вздохнула. Или застонала? Зачем, почему? Что она опять сделала не так? Почему так быстро? Уже всё? Он одумался? Он вспомнил о жене?!

Но нет, Валера вспомнил о том, какая у Кристины восхитительна грудь, и понял, что напрасно так поспешил. Оставаясь в ней, сменив глубокое проникновение на едва заметные движения, приподнял легкий Кристинин свитерок, отодвинул наверх, к самой шее, бюстгальтер. С жадностью припал к груди. И только потом вспомнил о ее губах. Всё наоборот, словно при обратной перемотке фильма. Валерка целовал жадно, так жадно, как никогда раньше. Он стал совсем другой. Или Кристина просто его основательно подзабыла? Не хотела, или просто не могла оценивать его действия и свои ощущения. Просто всё дальше проваливалась в излюбленное свое состояние, в бесконечность, необъятность "мы". Тем более что Валера, не прекращая глубокого страстного поцелуя, кажется вспомнил, что нужно делать еще что-то. И вновь все глубже и глубже. Только ахать у Кристины уже не получалось. С закрытыми поцелуем ртом получалось только сладострастно постанывать от его настойчивых глубоких погружений. Вот только очень мешали джинсы…

… Валера сам же их, те джинсы, и натянул обратно на Кристину. О чем говорил этот жест? О заботливости? Или о том, что он жалеет о поспешности своих действий? Как бы то ни было, а Кристина не стала дожидаться, пока он таким же образом вернет на место бюстгальтер и свитер. Нет, она сама…

И снова дождь монотонно барабанил по крыше. Но молчание было уже не напряженным, а неловким. Оба чувствовали, что поспешили, что необдуманно бросились в бездну чувств. Даже если это и было замечательно, но правильным это назвать ни у кого язык бы ни повернулся.

Кристина поправила джинсы на бедрах, подняла с пола плащ. Сказала пристыжено:

— Боже, какой ужас! Как свинья! У нас Любаша провалилась в ров, мы никак ее не могли оттуда выловить…

— Ты его очень любишь? — прервал ее сентенции Чернышев.

— Кого? — от неожиданности переспросила она.

— Мужа, — криво усмехнулся Чернышев. — Ты бы могла от него уйти?

Уйти? Сердечко заколотилось. Уйти?! Это намек? Или конкретное предложение? Или просто так, опять решил самоутвердиться? Потешить самолюбие?

Кристина не знала, что ответить. То ли сказать, что уже давно ушла, то ли спросить, зачем, с какой целью она должна уходить от мужа? Хотелось прижаться к нему и сказать, что ей никто не нужен, кроме него, что никакой муж не сможет его заменить, как бы ни пытался. Ведь какой бы высокой сексуальной техникой ни обладал Бессмертный, а ему в буквальном смысле ни единого разочка не удалось отправить Кристину в замечательное "мы". Ах, как хотелось наговорить ему кучу комплиментов! Но язык почему-то не поворачивался, Кристина только лихорадочно пыталась сообразить, что же всё-таки ответить…

— Знаешь, — продолжил Чернышев. — Мне было так обидно, когда ты… Собственно, мне и сейчас обидно. Но я никогда не буду тебя за это упрекать. Видимо, у тебя были веские на то основания. Я сам во всем виноват. Я должен был забрать тебя с собой. Должен был настоять на том, чтобы ты поехала со мной. Даже если бы ты там никуда не поступила, мы все равно должны были быть вместе. И то, что мне просто некуда было тебя забрать — не в общагу же, верно? — это не оправдание. В конце концов, я же мужик, я обязан был позаботиться о крыше над головой. Я должен был забрать тебя. Поэтому всю вину я беру на себя. И как бы мне ни было обидно — но я сам во всем виноват и получил по заслугам. И поэтому я тебя клянусь — ты никогда не услышишь от меня ни единого упрека…

Кристина слушала и ничего не понимала. То, что он должен был забрать ее в Москву, грело слух и сердце, но все равно оставалось непонятным. А самое странное — вот это обещание. Что он никогда не будет ее упрекать.