Сачлы (Книга 2)

Гюлейша, взяв из рук Нанагыз ведро, поставила его под кран, из которого слабой струйкой текла вода.

— Растет девушка, а вместе с ней растет и материнское горе, — вставила она небрежно. — Вот только что опять пришло письмо, и бедная женщина страдает, терзается.

— А что в этом особенного, ай, Гюлейша? — усмехнулась Афруз-баджи. Почему девушка не может получить письмо?

— Ты не так поняла меня, Афруз-баджи. Одно письмо может прийти… Ну два, ну пять, но ведь не целый же мешок?! Говорят, наша почта никогда не видела такого количества писем!

— Сплетни, сплетни! — отмахнулась женщина, — Зря наговаривают. Из зависти! Или мы людей не знаем? Думают: "Почему ты такая красивая? Я тоже хочу быть такой же красивой!.." Глупые головы! Чем им помочь? Что я могу сделать, если ты похожа на черепаху? Завистников много на свете. Сплетничают: почему такая-то часто ходит на базар?.. Дорогая, что ж нам делать, если ты скупая, экономишь на еде?! У нас сплетников много. Ты, мать, не обращай внимания на людскую молву! У красивой девушки всегда завистников в избытке. Приехал товарищ Демиров, так я на днях приду к нему и все это скажу. Скажу ему: вот вы без конца болтаете про свободу женщины. Разве это свобода?.. Столько сплетников кругом! И еще другое кое-что скажу ему…

Гюлейша вызывающе тряхнула головой:

— Значит, свобода для женщины — это когда почта доставляет одной и той же особе океан писем?! Выходит, можно весь земной шар завалить письмами?! А эта история?.. С Абишем…

— Подумаешь, кому какое дело?

— Я тоже так считаю: кому какое дело. Но ведь столько злых языков… Да и я печалюсь вовсе не о Сачлы… Мне жалко вот эту бедную калеку, которая чахнет, как больной цветок, изо дня в день!

Нанагыз не стала дальше слушать, взяла ведро из-под крана и быстро пошла к дому.

Афруз-баджи, попрощавшись с Гюлейшой, вышла из больничного двора.

Гюлейша заторопилась в канцелярию, сняла телефонную трубку и забарабанила по рычагу. Когда Аскер отозвался, женщина набросилась на него:

— Что за безобразие?! Почему долго не отвечаешь? Надо два часа колотить по телефону, прежде чем ты отзовешься. Дорогой мой, телефонная станция — не спальня!.. Работать надо, работать! А ты, когда у тебя есть настроение, отвечаешь, когда нет — молчишь!.. Безобразие!.. Или забыл, что ты совсем недавно был в учреждении товарища Алияра?! Забыл?! Где та бумажка, в которой написано о твоем безнравственном поведении?! Забыл про нее?!

Аскер понял, что Гюлейша видела, как он принес Рухсаре письмо. Он сказал как можно мягче:

— Извините, товарищ Гюльмалиева, ну, что особенного произошло? Конечно, теперь вы стали большим человеком и отворачиваетесь от нас, маленьких… Не то что прежде… Но зачем же топтать нас?

Аскер намекал на их недавние теплые отношения. Гюлейша же сделала вид, будто не понимает намека, продолжала говорить официальным тоном:

— Не забывай, Аскер, мы все на государственной службе! Прежде всего дело! О нем надо думать! Ясно тебе? Это дома мы можем делать то, что захочет наша левая нога…

Аскер усмехнулся в трубку:

— Хорошо, товарищ Гюльмалиева, я понял вас… С кем вас соединить? Я всегда готов выполнить любой ваш приказ.

— Соедини меня с исполкомом, дорогой!

— Там никого нет, товарищ Гюльмалиева.

— Тогда дай райпотребсоюз!

— Послушайте, товарищ Гюльмалиева, какой может быть райпотребсоюз в столь поздний час, да еще в такую жару?! Кто там будет сидеть сейчас?

— Но мы-то работаем! Или мы сделаны не из того же теста, что они? При чем здесь жара? Пусть этот райпотребсоюз выдаст мне крупу или там еще что-нибудь!.. Мои больные голодные…

— Честное слово, товарищ Гюльмалиева, не знаю, чем помочь вам. Мы ведь маленькие люди. Имеем ли мы право вмешиваться в ваши дела?

Насмешливый голос Аскера задел Гюлейшу, и она в сердцах бросила трубку на рычаг. Нажала кнопку звонка на столе. — Сломанный звонок едва слышно звякнул.

— Эй, Али-Иса!.. Али-Иса! — закричала Гюльмалиева. — Где этот старик, будь он неладен?! Или он провалился в ад?!

Гюлейша отлично знала, что Али-Иса еще не вернулся. Однако ей хотелось сорвать на ком-нибудь свою злость.

Неожиданно в канцелярию ввалилась Ханум Баладжаева. Гюлейша обрадовалась, начала жаловаться ей:

— Ах, знала бы ты, как мне трудно, сестрица Ханум!.. Доктор все еще болеет? Как его здоровье?

— Лежит, — вздохнула Ханум.

— Клянусь аллахом, эта больница меня доконает! Никто не помогает мне. Али-Иса бросил свой пост и таскает корзинки посторонних людей…

— Я видела, Гюлейша, видела. Он только что нес по улице две корзинки этой Афруз. Задыхался, но все-таки нес. Хитрая лиса!

Гюлейша опять с силой ударила ладонью по звонку, пообещала:

— Ничего, дорогая Ханум, ничего, и этот Али-Иса дождется у меня! Он совсем выжил из ума. Но я не позволю ему шутить со мной. Я — Гюльмалиева, дочь своего отца Гюльмалы!

Поздно ночью, когда Нанагыз уже спала, Рухсара взяла с подоконника письмо Ризвана, подсела к столу, на котором горела керосиновая лампа, вскрыла конверт, прочла письмо. Еще раз перечитала. Еще. И еще… Слезы падали из ее глаз на бумагу, чернила расплывались. Она читала:

"… Возможно, кто-нибудь осудит меня за это письмо, но я хочу сказать вам, Рухсара, хочу обвинить вас, Сачлы-ханум, в лживости и неверности!.. И я не могу найти для вас никаких оправданий!.. Я уехал… Но если бы я остался, я мог бы совершить невероятный поступок…"

Письмо было длинное и обидное.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Демиров проснулся раньше обычного, хотя накануне лег поздно. Оделся и, шлепая по полу стоптанными чувяками, вышел на веранду.

Али-Иса, копавшийся в палисаднике, распрямил спину, вновь согнул ее — уже в поклоне, поздоровался:

— Доброе утро, товарищ райком!

— Доброе, доброе, старик, — ответил Демиров, поеживаясь от прохлады. В душе подумал: "Действительно, доброе! Воздух какой!.. Свежесть!.. Нет, с городом не сравнишь, хоть там и море…"

У Али-Исы были свои мысли: "Стариком назвал меня — это хорошо, добрый признак!.. Стариков все уважают…"

— Как живешь, старик? — поинтересовался Демиров.

— Спасибо, товарищ райком, работаем, стараемся…

— Я вчера посмотрел, у меня здесь все запущено. Цветы завяли. Видно, в мое отсутствие никто не поливал… Правда, ты не обязан это делать, но… все-таки…

— Как не обязан?! Почему не обязан?! Это мой постоянный долг, товарищ райком! Как говорится, старый соловей всегда в долгу перед розой. Вся наша земля должна превратиться в цветущий сад, товарищ Демиров! Не так ли?..

Демиров улыбнулся и согласно кивнул головой:

— Так-то так, но тогда почему старый соловей допустил, чтобы мой цветник безвременно превратился в осенний сад?

Али-Иса виновато потупил глаза:

— Мы исправим свою ошибку, товарищ райком, с запозданием, но исправим…

От объяснений он уклонился. Не мог же он сказать Демирову, что в последнее время, до возвращения его из Баку, находился под впечатлением слухов, распускаемых Гашемом Субханвердизаде: "Вот, бросил все, уехал… Теперь уж он сюда не вернется!.. Ему там накрутят хвост!.. Все, спета песенка нашего товарища Демирова!.."

Демиров обратил внимание, что палисадник выглядит уже иначе, чем вчера днем, когда он приехал: кусты, клумбы обильно политы, мусор и опавшие листья убраны, завядшие стебли срезаны, цветы ожили.

Али-Иса, следивший за выражением лица Демирова, сделал широкий жест в сторону палисадника:

— Цветник простит своего старого соловья. Где трудится человек, там осень не наступит безвременно!.. Правда, я немного приболел… Но как не заболеть, работая в нашей больнице?!

— А в чем дело?.. Как там дела — в вашей больнице? Какие успехи? Может, нужна наша помощь?

— В больнице творятся безобразные вещи, товарищ Демиров, — пожаловался Али-Иса. — Откровенно говоря, я собирался зайти к вам на этих днях, товарищ Демиров. Хотел все рассказать… Правда, я не люблю наушничать, мое дело цветы. Я Цветовод…

— Цветоводство — хорошая вещь, старик.

Али-Иса, довольный, заулыбался:

— Значит, товарищ райком, вы подтверждаете, что я старый цветовод? Вы тоже так считаете?

— Очевидно, это так, старик.

— Именно так! — воскликнул Али-Иса. — Клянусь своей жизнью, товарищ райком, это именно так. Только так! Я — любитель цветов. В прошлом тоже были любители — любители птиц, любители петушиных боев… Я же всегда был и остаюсь любителем цветов. Моя болезнь, как и болезнь соловья, — роза, цветок. В моей старческой груди живет соловьиное сердце. Вот почему я хочу, чтобы наша земля превратилась в рай, с розами и соловьями, с цветочными клумбами и садами, с бассейнами и фонтанами. А на голой земле рая быть не может.

— Согласен с тобой, старик, голая земля — это пустыня. А пустыня не может радовать человеческих глаз.

— Верно, именно так, товарищ райком. Хорошо сказали, очень точно… Золотые слова!

— Ну, а раз так, старик, надо постараться, чтобы весь наш город утопал в садах и цветах.

Али-Иса влюбленными глазами смотрел на Демирова:

— Вот спасибо, товарищ райком! Большое спасибо, товарищ Демиров. Заклинаю тебя аллахом, прошу тебя, вызволи ты меня из больницы, спаси меня, вырви из когтей этой Гюлейши Гюльмалиевой, санитарки имени Восьмого марта!.. Дай мне местечко в подвале, который находится у тебя под ногами, чтобы я мог свернуться там ночью калачиком и спать. А я превращу твой город в цветущий рай. Да, да, в настоящий, правдашний рай. Не в тот лживый рай, про который говорят моллы! — Али-Иса плаксиво закончил: — Ах, только бы мне вырваться из рук этой Гюлейши Гюльмалиевой…

Демиров обнял рукой столб веранды, прижался к нему щекой, улыбнулся.

— Кто такая эта Гюлейша, старик? — спросил он.

Али-Иса погрозил кулаком в сторону больницы:

— Она наша директорша!.. Наша заведующая!.. Наша барыня!.. Наш главврач товарищ Гюльмалиева!

— А где ваш фельдшер? — поинтересовался Демиров.

— Баладжаев?

— Да.

— Он болеет, товарищ Демиров, давно уже болеет. Бедняга сильно запутал свои дела, жадность его доконала.

Секретарь райкома нахмурился:

— Тогда мы всерьез займемся вашей больницей. Посмотрим, что там у вас происходит. В больнице всегда должен быть образцовый порядок, и мы наведем его.

— Тогда позвольте мне, товарищ райком, прямо сегодня уйти оттуда, позвольте мне поселиться здесь, при вашем садике, я буду жить в уголке вашего дровяного подвала… — Али-Иса, показал в ноги Демирова. — Вот там…

— Потерпи немного, старик, такие вещи сразу не делаются, — объяснил Демиров. — Но за цветами продолжай ухаживать. Все Цветы нашего маленького городка — твоя забота. Смотри, чтобы до самых заморозков не завяли.

Али-Иса низко склонил седую голову.

— За каждый цветочек, товарищ райком, отвечаю вот этой моей головой, сказал он. — Увянет — руби мою голову!

Демиров посмотрел на часы. Пора было собираться на работу. Он ласково улыбнулся Али-Исе, приветливо махнул рукой и ушел в комнату.

Али-Иса чувствовал себя на седьмом небе от радости. "Молодчина!.. Ах, молодчина!.. — нахваливал он себя в душе. — Хитрец!.. Ловкач!.. Язычок у тебя, Али-Иса, подвешен замечательно. Недаром ты старый бедный кулак!.. Не знают они, что дорога, по которой они идут, исхожена мною вдоль и поперек…"

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Заведующий орготделом райкома партии Мирзоев принес Демирову две папки с корреспонденцией, поступившей за время его отсутствия. Начал было докладывать, но Демиров прервал его, сказал, что сам все посмотрит и разберется — что к чему.

— Мне надо срочно поговорить с инженером, ведающим строительством школ, сказал он Мирзоеву. — Разыщите его, пожалуйста.

— Давайте пошлем в гостиницу курьера, — предложил Мирзоев. — Инженер, наверное, еще не ушел — рано.

Демиров нажал кнопку звонка, и в кабинет вошел, можно сказать вбежал, худенький, небольшого роста юноша, почти подросток, новый курьер.

— Здравствуйте, товарищ райком, добро пожаловать! — выпалил он и тотчас смутился, густо покраснел.

Мирзоев метнул на него недовольный взгляд: "Вот горлопан!" объяснил Демирову:

— Мы его, товарищ секретарь, недавно оформили. К вам ведь ходит очень много народу, просто отбою нет от посетителей. Вот я и решил: кто-то должен сдерживать этот напор, докладывать вам… Иначе невозможно будет работать… И вот взял этого паренька, будем ему платить из наших хозяйственных денег.

Демиров внимательно разглядывал юношу.

— Откуда он? Где вы его взяли, товарищ Мирзоев?

— Комсомол рекомендовал, райком комсомола, наш Илдырымзаде.

— Мать у меня здесь работает, товарищ райком, — вставил парень. — В пекарне… Она тоже член партии, кандидат… А сами мы из деревни.

— Понятно, — сказал Демиров, — а как тебя звать, молодой человек?

— Сары! — Юный курьер счел нужным объяснить секретарю историю, своего имени: — Когда я родился, у меня были совсем светлые волосы, вот меня и назвали Сары — рыжим, значит. А вырос — почернел. Но ведь имя уже не поменяешь… — закончил он со смущенной улыбкой.

Демиров тоже улыбнулся, открытое лицо паренька сразу понравилось ему.

— У тебя отличное имя, Сары, — сказал он. — И сам ты, я вижу, человек неплохой. Ты учишься где-нибудь, Сары? — поинтересовался Демиров.