Случайное обнажение, или Торс в желтой рубашке

"Роман века" закончился. Существует, кстати, любопытная английская поговорка: каждая туча имеет свою серебряную подкладку. Её почему-то особенно любят повторять начинающие поэты и гомосексуалисты, что порой сочетается. Гордин, к счастью или сожалению, уже не принадлежал к первым и не собирался примыкать ко вторым. Ведь только от тюрьмы и от сумы все мы не застрахованы. От остального можно предусмотрительно уберечься. Хотя бы с помощью "Билли-боя", настойчиво пропагандируемого сегодня по телевидению с помощью увлекательных клипов.

Вот такое воспоминание промелькнуло в сознании рядового пассажира обычного рейсового автобуса по дороге к метро. А кристаллизатором послужила его миловидная соседка, сама того не желавшая и все-таки бросившая камешек неуловимого сходства в тину воображения любителя антикварных книг и любовных сюжетов.

Пусть грохочут громы, сверкают молнии и неподвластное инфляции серебро, а то и золото чувств переполняет новых и новых странствующих романтиков нашей перенаселенной планеты, не боящихся иногда испачкаться в животворной грязи, полной видимых и невидимых паразитов. Пардон, господа-товарищи!

ЗАБЫТАЯ ФОТОГРАФИЯ

В столе нашел портрет случайный, души случайной образок и — свой восторг первоначальный, который на неё исторг. Ах, эти губы, плечи эти и глаз немыслимый разрез! Что вы одни на целом свете мне суждено было прозреть. Минута эта грозовая навек продлиться не смогла. Иные чувства вызывая, сейчас ты на руку легла. У рта слежу изгиб знакомый и жду, как знака божества: а вдруг подступят к горлу комом давно забытые слова…

Твое лицо всё ближе, ближе, как будто хочешь расспросить, но только прошлое я вижу, а прошлое не воскресить. Ведь пыл сгорел быстрей, чем магний, а в памяти оригинал слинял быстрей фотобумаги той, на которую попал. Но странно, чуть затронул угол истёртой копии любви, как тронулись привычным кругом все чувства прежние мои. Уже не смотрят, а сияют твои прекрасные глаза, и снова в сердце назревает невыразимая гроза.

ИМЕЧКО

Была моя любимая, как птица, нелюдимая. Твердила: улетим за тридевять земель-морей, поможет утренний Борей дыханьем молодым. И был крылатым синий плащ, как солнце, поцелуй палящ и очи, как звезда, пронзали взором ливневым, и звал я птичьим именем любимую тогда. Но жизнь — она капризная, вспорхнула, птица сизая, ничем не удержать. Не перышко не дымчато осталось птичье имечко да некому сказать!

ВОЛНА

А твои глаза зелены — цвета набежавшей волны. Вся ты, как тугая волна, молодою жизнью полна. Если я к тебе подойду — то твою узнаю беду. Если я в глаза загляну — камнем упаду я ко дну. Надо мной сомкнется волна, так же зелена, зелена. Даже не заметит она, как её страшна глубина.

НАПОМИНАНЬЕ

А ты всё та же, ты всё та же в движеньях, в речи, словом, в том, что замечает сердце, даже затронутое холодком взаимного непониманья; что видит отчужденный глаз и это — как напоминанье тревоги, связывавшей нас.

СРАВНЕНИЯ

Обрывком сна, глухого к доводам, как бы иголка в стоге сена, в событиях большого города ты затерялась постепенно. Сошли на-нет коса и платьице, запястье с жилкой голубою… И только день недели — пятница казался связанным с тобою.

Сперва не понималось судорожно, что ты по-прежнему прилежно кому-то снова в рот безудержный глядишь внимательно и нежно… По-прежнему туман окуривал деревья в сквере, чем попало. Взмахнула челкой белокурою и, словно растворясь, пропала.

О, чувств напоминанье! Больно ли, когда оно из настоящих? Скамейка с щелями продольными похожа на почтовый ящик. Мелькни среди деревьев платьице! Сведи сравнение насмарку. Нет-нет и лист кленовый скатится депешей без почтовой марки. Нет-нет… Лишь мертвый не взволнуется, приняв природы настроенье, как скверик оперный на улицу ввалившись вспененной сиренью!

ПОПЫТКА ОПРАВДАНИЯ

Москва — давно отхожее место, как и Пермь, Чусовой, Свердловск (пардон, Екатеринбург, впрочем, суть неизменна), десятки других полузабытых местечек, где мне едва удавалось побриться, вымыться, поесть и наконец-то побыть в одиночестве, а потом опять мыться и мыться, снова есть и пить, подлинная радость вожделения — укромный уголок, кабинет задумчивости, где бы я мог бесконечно и безмятежно сидеть на стульчаке и безнаказанно ковырять в носу, выколупывая вдохновенно присохшие к слизистой чешуйки студенистых выделений своей мозговой железы (а именно так считалось в античности) плавно погружаясь в желе раздумий и ощущая подлинную гармонию бытия.

Мало что может сравниться с этой радостью саморастворения в джазовой какофонии функционирующего организма, лично я, Колюня Кроликов, испытываю прямо-таки оргазм от жокейского восседания на жестком сиденье фаянсового сосуда, сравнимого, пожалуй, с раскачиванием на стуле перед экраном компьютера, на котором возникают набранные мною чешуйки слов, слипающихся в неистовом соитии, чтобы немедленно самораствориться в синтаксисе и застыть в судороге случайного поцелуя анафоры, или же аналогичного скачке двух потных тел на скрученной в жгут простыне, скачке, перемежаемой иногда глотком холодного пива или белого вина, прежде чем моя жена-армянка отвалится, благодарно насытившись, и закурит пятнадцатую или девятнадцатую на сегодняшний день сигарету и наконец-то даст передышку моим воспаленным губам и уставшему языку.

Порой мне кажется, что весь я — один отекший посинелый язык, онемелый орган невысказанной страсти, чело-зык, зэк супружеского долга, закуска женщины-змеи.

Если бы я не боялся впасть в грех постмодернистского благоговейного воспроизводства вычитанных ситуаций (чем, честно говоря, в основном и занимаюсь), я бы обязательно признался, что даже благородным звучанием своей фамилии обязан некоему аргентинскому классику, невероятно предвидевшему мою проблему с самоочищением, доходящем до выворачивания наизнанку, как пятипалая полая перчатка, стремящаяся избавиться от залетевших и прилипших к подкладке пушинок кроличьей шерсти.

Я бы признался, что порой и меня тошнит новорожденными крольчатами, разве что никогда не вырвет, и они бесконечно скребут лапками в стонущем желудке, устраивают там бег в темноте, раскручивая неостановимое кроличье колесо и тогда мне приходится постоянно оглядываться то внутрь, то наружу, о чем непристойно поведал в ненужных подробностях Володя Гордин, бывший мой друг и земляк, литературный коллега, мать его греб, странным образом переквалифицировавшийся на старости лет в романиста.

Впрочем, он все наврал, ибо нет и не могло быть у него многолетнего навыка по разведению и содержанию домашних грызунов, не питал он, увы, длинноухих питомцев нутряной нежностью сукровицы и тем более не имел, к сожалению, благовоспитанной привычки заносить наблюдения в подручную тетрадку или записную книжку с целью точной фиксации и необходимой аутентичности отражения. Не был ему, увы, знаком пресловутый зигзаг змеи. Зато подобный блокнотик у меня всегда при себе, я вот и сейчас ласково поглаживаю вздувшуюся от переизбытка накопленного материала картонажную обложку красно-коричневого цвета с изображением мощного журналистского пера в центре и выдавленной (конгрев!) надписью "Note book" под углом.

Бумага внутри его в аккуратную мелкую клетку из перекрещенных черных линий, я старательно врисовываю буковки в соразмерные клеточки, словно новорожденных крольчат. Буквы порой сопротивляются, пищат, с трудом протискиваясь сквозь мрачные прутья, требуют почему-то клевера, что, между прочим, в переводе с английского означает ум), но у такого дурака, как я, и клевер водится чрезвычайно редко. Блокнот мой пока заполнен неполностью, хотя записи идут сразу с двух сторон: эдакий перевертыш, да ведь и сам я словно блин на Масленицу припечен жизнью со всех сторон. Перечитывая записи, не могу не сочувствовать их автору, горько и долго плачу над его судьбой, тем более зная незаписанное продолжение, самоочищаюсь соленой влагой, выплакивая попутно тяжелые шерстинки, застящие зрение, но, как говорится, строк печальных не смываю. Вот вам несколько образчиков в назидание или в развлечение:

СРЕДНЯЯ Д. (ДОМИНАНТА —? — В.Ш.)

!. Падает продуктивность. Могу делать только то, что надо по работе. Очень спасает перевод. В пандан возникает что-то свое. Творческое начало машинально, но, слава Богу, есть. Значит, существую не зря. НЕ БОЛЬШЕ ДВУХ ЧАСОВ. А то и час (2–3 страницы, как договорился с самим собой — норма).

1. Падает интерес к познанию. Не могу читать — неинтересно, не лезет, не захватывает. Перестал покупать книги. На антиквариат (чем славен Гордин) нет денег, а сегодняшняя хрень не про меня. Хотя не прав, выходит много интересного. Но все-таки не про коня корм.

2. Падает интерес к окружающему миру, людям, политике, культурным новостям. К тому же невидимые крольчата плодятся без счету.

3. Сознание сосредоточено в основном на том, чтобы "выжить", как я это называю. Последнее время это не просто, "опускаются руки", но некая работа осуществляется: либо пытаюсь как-то психотерапевтически разобраться (как же мне не хватает профессионального медицинского образования, Гордин и тут обскакал), либо как-то себя поддерживаю, ищу какие-то способы приспосабливания. Кстати, не попробовать ли флуоксетин?

ЯДЕРНЫЕ ПРИЗНАКИ

1. В среднем случае — тоскливость, но очень большая. В остром приступе она сочетается с отчаянием и ужасом (что же делать? Так больше жить нельзя, невозможно). 2. 2. Тоже в остром приступе — неизбывное чувство вины.

3.. Тревога за то, что не смогу работать, прежде всего.

4.. Страх выходить из дому. Хотя когда удается пересилить себя, гораздо лучше, нежели торчать дома.

5. Пожалуй, самое главное ощущение своей ненужности никому (кроме матери). Даже жене, которая занята своей газетой, театральными тусовками, мелкими каждодневными победами над врагами, а также бесполезной борьбой с замучившей её тучностью. Поля-Полиночка моя оплыла как стеариновая свеча, хотя далеко ещё не огарок. Все-таки моложе меня на 17 лет.

Полное отчуждение от своего творческого "я" (это я опять о себе). А ведь ещё недавно я написал широко прозвучавшую повесть "И-го-го": черт побери, две виселицы заголовочных "г" весело поскрипывали, удерживая тела отчаянных близнецов: меня и моего героя, главного и непревзойденного специалиста в России по "мертвым душам". Вот тебе и расплата: очередной "живой труп" — ваш покорный слуга.

Что ж, несколько дней назад я прорастил в чайном блюдце клевер, он уже проклюнулся и обозначил будущие красные и белые перышки, чтобы вскоре включиться в обязательный круговорот и дать ту порцию размеренности, которая (прав тот же классик) помогает нам жить. Замена счастию она.

29 АВГУСТА 2000 ГОДА,

ПО ДОРОГЕ В "СЕЛЕНУ"

Вчера позвонил Паша и сказал, что предлагает мне работу замглавного редактора в журнале "Шенгенская виза". То, что я искал. Звонить надо немедленно. Главный редактор — Юля Глейх. Я страшно заволновался и забоялся. Мне так надоело лицедейство, транквилизаторы, картины Рене Магритта (о, какой там Фрейд или Юнг, если рыжеволосый лобок, словно мохнатая нерпа трется, пофыркивая, о тебя ежеминутно день и ночь. Особенно ночь. О, влажные миндалевидные армянские глаза нерпы!) Развязка, оказывается, так близка.

Я этого страстно хотел и одновременно боялся. Прощай, немытая свобода! Опять зависеть от царя и от народа. Прощайте, книги! Мой "Механизм свободы" и "Механизм памяти". Ну что ж, зато я смогу пройти полный дидактический психоанализ.

Во рту — привкус сигарет, маминого поцелуя и жареного лука, который явно без меры мама кладет в домашние котлеты. И ещё чеснока, впрочем, он самый раз для "Шенгенской визы".

Полина, жена моя, ненаглядная Полечка, давно спит только при электрическом свете, большая, вальяжно-ленивая рыжеволосая (крашеная хной) нимфа, такая на себя непохожая без света, в темноте, когда мне удается беззвучно нажать выключатель, тогда она сонно шевелит ластами и, отрывая клочки тьмы, взбивает шоколадный коктейль, тут же запечатывая мне рот горьким шоколадом с привкусом миндаля.

Что ж, перебьюсь, зато будут деньги, и я смогу издать книгу у Леньки. В конце концов, я смогу частично профинансировать полного Витгенштейна и без боязни заходить в казино. Злободневный палиндром: они за казино. А вы?

КСТАТИ, У ЛЕНЬКИ:

I

1. Полое тело, или Русские в 2002 году

2. Информация и экстаз

3. Прусские и этрусские деньги

4. Секс и депрессия

5. Занимательная апперцепция (три сикофанта: Горбачев, Ельцин, Путин.

6…………………………………………

7…………………………………………

II.Рецензии

1. Тойнби

2. Якобсон

3. Рассел

4. Молоховец

5. Пятигорский

6. Эткинд

7. Витковский

8. Ковский

9. Ермаков

10. Пелевин

11. Шницель

12. Рорти

13. Жмень

14. Гаспаров

ПО ДОРОГЕ ИЗ "СЕЛЕНЫ"

Наконец-то издали Клистирского, практически весь продан. "Метафизику блэк-джэка" скоро будут сдавать в типографию. Вятка печатает вполне на столичном уровне. Зато гораздо дешевле.

Я запрягаюсь в "штатную" работу, но, по-моему, поступаю правильно. На шесть месяцев: сентябрь — февраль. Враль-февраль. Не выдюжу — в конце марта уйду. (Забегая вперед, замечу: и Глейх, и меня "ушли" уже в октябре). А лучше всего потерпеть год-два. А тогда, поднакопив "баксов", уходи и пиши:

194. Поэтика агрессии

195. Похмельный дискурс

196. Версии и перверсии

197. Дали в Ха-Ха веке, или Искус самокастрации

198. Прусские и этрусские деньги

199. Шизофрения как пароль

200. МД

30 АВГУСТА

Не могу забыть "Вавилонскую яму". Мерзавец все-таки Вова: написал, что я всюду (даже в гости) хожу без жены, видите ли, стесняюсь её могучего торса и чрезмерной растительности на лице. Кто его просил! Эх, если бы он, писарчук хренов, ещё рассмотрел всю остальную растительность, а главное цвет.

Юля Глейх. "Шенгенская виза".Сл.тел.[phone]. Факс [phone].Ее дом. тел.[phone]. Обязательно сослаться на Пашу Сандомирского.

Странно, я ещё не видел Юлю, но чувствую заранее, что мы сработаемся, что я — это она, и, скорее всего ей очень трудно жить, трудно работать, сложно контактировать с издателем. Как и мне. Что ж, вместе будет легче. Пусть только она сразу поймет, что я ей во всем буду помогать. Уже помогаю. Ведь я заранее готов терпеть все неудобства от казенного присутствия и служебного соответствия.

Вот, кстати, что она (мой будущий шеф) мне сказала по телефону: НЕ БЗДИ. Вернее, что сказал мой внутренний голос. Или услышал мой внутренний слух. А её волевое сопрано однозначно подсказало направление поисков месторасположения редакции: от метро "Университет" по правой улочке до дома с желтыми колоннами, он — угловой, со стороны проспекта — флигель с греческим портиком, деревянная дверь с оторванной ручкой, нажать средний звонок. Встретят и проводят до места.

На всякий случай повторила: направо перед домом с колоннами свернуть. Выстроить перпендикуляр. Тихая улочка. Желтый мезонин с колоннами. Огибаю по левой стороне и попадаю в каменный колодец. Ближайшая дверь налево. Из наборных деревяшек. Толкать от себя после звонка. Крыльцо из светлой плитки. На второй этаж налево. Один звонок. Встретят и проводят. До места…

Почему-то опять накатывает злость. Неизбежная как ревность. К той, которая была далеко не королева, не то что не вкалывала в газете, а была обычной студенткой. Стыдно сказать, обычной блядью. И злость на сегодняшнюю подругу, которая преподает в лицее и истово вкалывает в газете. Сама на себе, как грузчик, таскает бумажные роли в типографию. Чтобы я мог писать. По её разумению гениальные книги. Уже 17 лет верит, дура, в мою гениальность. Знала бы, что когда она на работе, я лежу безмятежно на диванчике, смотрю видеопорнушку и лелею свою неотчетливо выраженную шизофрению. Правда, веду дневник. Регулярно. Во-первых, для самолечения. Во-вторых, для тренировки в психотехнике. Может быть, удастся поработать психотерапевтом (пусть и без диплома, впрочем, сегодня даже в метро можно купить любой диплом). А уж сколько непридуманных сюжетов, поводов, сколько дополнительной энергии можно будет почерпнуть тогда! А главное — власть, сладкая власть вовсе не над придуманными персонажами, а — над полнокровными (из пульсирующей плоти) идиотами. Господи, обнеси меня чашей сей!

№ 6-й "ПЕСТРЫЙ"

Несушка-пеструшка. Конопатая резвушка. Конан-Дойль. "Дело пестрых" "Пестрая лента". Новелла тайн. Виктор Шкловский. Наш пострел везде поспел. Владимир Гордин. Пестрый мир зависти, взаимного предательства и истерического сознания. (Истерическая виза). Пестрая как иной мир. Опять куры. Строить куры. Что в принципе пестрит сексуальную жизнь. Ирландский триколор. Равно — русский и французский. См. этимологию слова. Пестрое осень. Свой пестрый шелковый халат. Твой пестрый сладостный салат.

А иногда охватывает нежная, необъяснимая и неохватная как обмылок, упавший в горячую ванную воду, тревога. Недавно мне приснилось, что лежу в ванной, словно в невесомости, эдакий надутый розовый резиновый пупс. А моя армянка намыливает мне голову душистым шампунем и говорит: "Давай поженимся, и ты отвезешь меня в Париж". И следом прыгает в ванну. Вода выплескивается, И вот уже мерзкая рыжая нерпа со щетинным хрустом, ласкаясь, как мочалка елозит по коже, по мне, оставляя влажный тянущийся послед, как огромная мокрица. Хорош был бы медовый месяц в Париже.

ВОПРОСЫ К ПАШЕ

В ближайший же номер ставлю с ним интервью. Не люблю оставаться в долгу, неважно перед кем — мужчиной, женщиной, озлобленной матерью или одиночеством.

1. Поговорим о поэзии. Амелин. Обэриуты. Мандельштам. Пригов. Степанцов. Фитюлькин. Яндарбиев. От А до Я… Чеченский синдром как катарсис имперского сознания. 2.Какие издательства адекватны, а какие — нет. Ad Marginem дик и безвкусен. Сорокин — их звезда — венец обывательского сознания. Замещение как форма выживания. Лично я люблю зимой отломить чистую (по возможности) сосульку и сосать её до исчезновения. Запоздалый оральный рефлекс. Комплекс Эдипа. Дискурс бездетности. Книги — мои дети. А что если жена забеременеет от своего *(моего?) заместителя? Кажется, об этом где-то хорошо и точно написал Блок.

3. Лед и пламя. Поэзия и проза. Сосулька и язык. Или сосулька и сердце. Считаешь ли ты, что русская (постсоветская) литература кончилась. Соколов, увы, не пишет. Сорокин ("Голубое сало", "Пир"). Пелевин стал активно фотографироваться, давать интервью и (давалочка) нередко торчать в "ящике". Пепперштейн снова стал Пивоваровым и иллюстрирует то ли Киплинга, то ли Бернса. Макушинский киксует. На телевидении однообразно тусуются Киселев, Немцов, Хакамада, Кириенко, Марат Гельман, Явлинский, Павловский. Сплошные провокаторы и провокаторши. Профессионалы. Провокативность как норма жизни. Ненормалексия. Гельминтозы. Чеченская война.

4. Твой прогноз на будущее. Тележурнал "Шенгенская виза". На НТВ или ОРТ?

Длился, тянулся, мелькнул и пропал. Строчка забытого (или неузнанного) поэта застойных времен. А он родственник Гордина, между прочим. Чуть ли не его прародитель. Просто у меня такая избирательная память, что дай ей волю, снова напишет "Войну и мир" без пропусков, разве что с грамматическими ошибками.

Странно, что никто из критиков (да и из читателей) не заметил, что я постоянно что-то переписываю из Олеши, добавляя к нему для заморочки свежепереведенного Хайдеггера или Ясперса. Не знают соотечественники наши немецкой философии. Знай, дури нашего брата. Ей-ей, недалек тот час, дадут мне если не Хрюкера, то Антихрюкера.

Давно пора отправиться на поиски самого себя. Страшусь оказаться трансвеститом. Банальным больным. Основания есть. Недаром меня лет с десяти расспрашивала мамочка: "вскакивает, не вскакивает". Тревожилась. Хотя какое, собственно говоря, её дело. Тоже, наверное, какой-то ещё необозначенный античный комплекс. Может быть, Ифигении? Совсем я офигел.