Шагурин Николай

Человек с тремя глазами

Николай Яковлевич Шагурин

ЧЕЛОВЕК С ТРЕМЯ ГЛАЗАМИ

ИЗ ШАХРАЗАДЫ XX ВЕКА

Он спустился по скользким каменным ступеням в полуподвал. Этот кабачок на окраине Парижа находился в нескольких шагах от входа на кладбище, прямо через дорогу, и носил вывеску: "Здесь веселее, чем напротив!" Неизвестно, что авторы этого остроумного названия подразумевали под "весельем", но заведение имело довольно незавидную репутацию.

Жак Мулино обвел взглядом обычный кабацкий пейзаж: тусклый плафон под потолком, под аркой против входа - прилавок, обитый цинком, полки с шеренгами пестрых бутылок, и за прилавком массивный, прямо-таки четырехугольный хозяин в белом клеенчатом фартуке. Несколько столиков и ветхих плетеных стульев.

Мулино знал, что посещение этого заведения, где веселее, чем на кладбище, дело небезопасное, но чем не рискнешь в поисках острого материала для вечерней газеты. Он и был одет соответствующим образом для своих ночных похождений: вытертая кожаная курточка с латунными пуговицами, старая шерстяная рубашка в красно-черную клетку, небрежно повязанный шейный платок, на голове видавший виды берет. Словом, экипировка немногим лучше, чем у других завсегдатаев кабачка, в большинстве своем привыкших ночевать под мостами.

Мулино развязно подошел к стойке, встреченный подозрительным взглядом хозяина. Пегоусый толстяк был хорошо известен потребителям некоего запрещенного плода под именем дядюшки Гастона. Полиции тоже.

Журналист вытянул из кармана кредитку и хлопнул ею по прилавку:

- Двойную порцию можжевеловой и, - он добавил условную фразу, - одну птичку.

- Какую? - "со значением" осведомился хозяин.

- Жаворонка (этот пароль сообщил Мулино знакомый комиссар полиции).

- Шприц свой? - деловито спросил дядюшка Гастон.

- Да.

Мулино ощутил в пальцах маленькую стеклянную ампулу.

Дядюшка Гастон толкнул дверь за своей спиной...

- Там, направо, увидишь...

Мулино пролез в низенькую дверцу и оказался в темном коридоре. Прежде всего он наткнулся на штабель ящиков, в которых зазвенели пустые бутылки, и на несколько секунд зажмурил глаза. Когда он открыл их, то заметил направо еле видную светлую щель. Увереннее он шагнул вперед, толкнул дверь и очутился в квадратном помещении без окон, освещенном более щедро, чем зал.

Посредине стоял бильярд, на котором никто и никогда не играл, хотя шары были выложены аккуратной пирамидкой, а у борта на зеленом сукне лежали два кия. У стены стоял длинный деревянный диван, видимо, для гипотетических болельщиков. Сейчас на нем лежал скрючившись какой-то обтрепанный тип. В комнате было еще несколько человек, все под хмельком. Но это не был простой алкогольный хмель, по понурым, вялым, неестественным позам нетрудно было догадаться, что они находятся во власти наркотических грез.

Один оборванец валялся на полу, положив голову на согнутый локоть. Более или менее в себе были только двое. Один сидел на плетеном стуле, закинув руку за спинку, и тянул песню. Мулино прислушался:

И слепые увидят,

И глухие услышат,

И немые научатся петь...

И странная мелодия, и слова эти насторожили журналиста, было в этой песне что-то дерзостное, вийоновское * и - вместе с тем какая-то щемящая безнадежная отпетость...

Мулино вытащил блокнот и стал на бильярде записывать поразивший его текст. В это время со стула стремительно поднялся второй, относительно трезвый посетитель, высокий худощавый мужчина лет сорока. Одет он был много чище других, обращала на себя внимание на лацкане серого пиджака медаль Сопротивления с лотарингским крестом на алой ленточке. Лицо у незнакомца было интеллигентное, пожалуй, даже красивое, если бы его не безобразили следы страшных ожогов на правой стороне лица, частично скрытые большими черными очками.

Незнакомец уверенно переступил через лежащего на полу и бесцеремонно взял блокнот из рук Мулино.

- Из легавых, что ли? - спросил он. Прочитал вслух строки, записанные журналистом, потом обратил внимание на гриф вечерней газеты в верхней части блокнота.

- А, газетчик?! - понимающе протянул он. - Да понимаешь ли ты, парень, что делать здесь записи - дело рискованное.

- Извините! - растерянно сказал Мулино.

Незнакомец вопросительно поглядел на журналиста, потом ему в голову пришла, видимо, какая-то мысль.

- Право, парень, а ведь ты можешь быть мне полезен. Да и я тебе - тоже. Ты мне - услугу, а я тебетакой материал, что все газеты ахнут. И слепые увидят! - добавил незнакомец, усмехнувшись. - Садитесь!

Он слегка толкнул Мулино в грудь, тот попятился и сел на стул.

Человек в черных очках взял другой стул, сел верхом, облокотился на спинку.

- Только до поры до времени пусть все это будет между нами. Я вижу - вы порядочный человек. Слово?

- Конечно, - согласился журналист, совершенно не представляя, что за этим может последовать. Но интуиция, чутье газетного аса подсказывали, что это нечто необычное. А может быть, и просто исповедь человека, которого безжалостные обстоятельства и наркотики столкнули на дно. Такие исповеди ему приходилось, выслушивать не раз.

- Смотрите! - сказал незнакомец, снимая очки. Мулино отшатнулся. Он ожидал всего чего угодно, только не этого. Ситуация была словно выхвачена из рассказа Эдгара По.

Как глазницы черепа на него были устремлены пустые ямы. Вместо левого глаза зажившая щель сомкнутых навсегда век, вместо правого - безобразная дыра, окруженная неизгладимыми следами жутких ожогов. Но самое невероятное заключалось в том, что незнакомец, несомненно, видел. За всем этим скрывалась какая-то непостижимая тайна.

- Как же?.. Как же? - заплетающимся языком пробормотал журналист. - Невозможно поверить!..

- Бывает, друг Горацио, на свете, что и не снилось нашим мудрецам! - процитировал слепец шекспировские слова. Он спокойно взял блокнот из рук Мулино и прочитал вслух название газеты, оттиснутое наверху листка: "Вечерние парижские новости, Редакция газеты. Улица Виктора Гюго, 72. Телефоны: 3-72-34-32, 3-85-14-26..." Неплохая сенсация для вашего бульварного листка, а? - снова усмехнулся незнакомец, водворяя очки на место.

Давно умолкнувший певец вдруг сказал раздельно и отчетливо, не открывая глаз:

И слепые увидят,

И глухие услышат...

- Невероятно! - выдохнул, наконец, Мулино.

- Так вот, услуга за услугу. Я расскажу вам все, хотя, пожалуй, здесь нужно было бы перо Арагона *. Что требуется от вас? Вы поможете мне найти в Париже одного человека. Ведь вы, газетчики, знаете город не хуже любого сыщика.

Мулино понимал, что прикоснулся к тайне, которая являлась подлинным бриллиантом, невзначай обнаруженным на заплеванном полу притона.

- Все, что хотите, мсье...

- Можете называть меня мсье Труазье *. Ну, ну, я шучу мое настоящее имя - Себастьян Моро.

Он оглянулся. Окружающие находились в состоянии полной прострации.

- Я думаю, что сейчас никакая иерихонская труба их не разбудит. Итак, слушайте.

Первый рассказ Человека с тремя глазами

Во времена оккупации немцами Парижа, всего несколько лет назад, я входил в подпольную группу "Зодиак". К Сопротивлению тогда тяготело огромное количество людей. Среди этих патриотов можно было встретить министра и прачку, врача и официанта, епископа и мусорщика. Они часто оказывали Сопротивлению неоценимые услуги, но роль многих была, так сказать, пассивной: они предоставляли явки, служили "почтовыми ящиками", доставляли самую разнообразную информацию, зачастую даже не зная, для чего она нужна. Активную роль играли организованные, хорошо законспирированные группы, как наш "Зодиак", как группы "Промонтуар", "Марко Поло" и другие. Все они входили в состав Тайных Вооруженных Сил, действовавших под эгидой Лондона.

Ядро этих групп составляли коммунисты, надежные, настоящие люди, рыцари без страха и упрека. Мы могли даже иметь дело с любой нечистью, как порой требовали обстоятельства, не подвергаясь опасности заразиться.

При английской службе военной разведки, так называемой "М. И.", в ту пору были созданы две организации специально для оккупированной Франции - "РФ" и "Ф". Они были тесно связаны с подпольными организациями Сопротивления и занимались, главным образом, вопросами диверсий и саботажа, а также добыванием разведывательной информации.

У каждой группы были свои, особые задачи: одна группа, скажем, имела "научный сектор", базировавшийся в каретном сарае квартала Круа-Руж. Там изготовлялись радиопередатчики, зажигательные бомбы, глушители для пистолетов и моторов, липовые документы. Здесь был сконструирован телефон, взрывающийся после звонка при снятии трубки. Несколько таких аппаратов удалось установить в немецкой комендатуре Парижа и действовали они без осечки.

Здесь работали специалисты высокого класса, и сам великий Фредерик * ночами, как рядовой химик, изготовлял взрывчатку.

Была у нас служба "Все, что угодно", под этим подразумевались самые неожиданные предметы: от комплектов эсэсовских форм до гестаповских номеров к автомашинам и продуктовых карточек.

Направление группы "Зодиак" заключалось в получении, обобщении и пересылке информации.

В 1942 году хорошее разведывательное бюро - к тому же бесплатное - представляло для англичан немалую ценность. Перед вступлением в войну Советского Союза де-голлевский комитет был нашей единственной надеждой. Но союзники не очень-то охотно помогали нам установить контакты со Свободной Францией. Но мы-то твердо знали, что так долго продолжаться не может, что Сражающаяся Франция рано или поздно возродится, как Феникс, из пепла неудач и поражений. Мужчины и женщины, наши соратники, каждодневно рисковали жизнью и не только жизнью: в случае провала их ожидали страшные пытки. Они шли на смерть, отдавая себе отчет, что жертвуют собой не ради английской или американской разведки, уверенные, что работают во имя своей родины.

Мне трудно разъяснить вам, в каких условиях мы действовали: кругом был сплошной мрак. Лишь кое-где мерцали крохотные маячки. Все остальное тонуло во мгле и представлялось огромной грудой перемешанных головоломок.

Один неверный шаг - и каждый из нас рисковал оказаться в когтях гестапо. Никто не застрахован от коварной подножки со стороны Его Величества Случая. Вследствие ничтожной и глупой оплошности моя тройка была схвачена гестапо.

В камеру я не вошел, а буквально влетел: удар подкованного сапога гестаповца угодил мне в самый крестец. Несколько минут я не мог разогнуться от боли, а когда перевел дух, то увидел своего товарища по несчастью. Это был белокурый гигант, и меня поразило его лицо - оно напоминало какую-то нелепую мозаику от покрывавших его кровоподтеков. Приглядевшись, я узнал его: то был Морис Дюваль, видный партийный деятель, член Французского парламента.

Мы крепко обнялись. Я был безумно рад, что судьба послала мне такого товарища по камере.

Мы проговорили до глубокой ночи. Морис рассказал мне, что его, скрывавшегося под обликом скромного чиновника муниципалитета Мишеля Кольбера, выдал провокатор и не сомневался, что его инкогнито будет вот-вот раскрыто. Попав в тюрьму "Сантэ" много раньше меня, Морис расспрашивал о подпольной работе, о том. что делается на воле.

На стене камеры были выцарапаны строки:

Так пусть же вихрь могучий унесет

Того, кто край родимый предает,

Позорит святость дружеских союзов,

И навсегда да будет проклят тот,

Кто посягнет на родину французов!

Это были стихи Франсуа Вийона из "Баллады проклятий врагам Франции". Мы имели время заучить их и часто во время допросов, стиснув зубы, твердили их, как молитву, про себя.

- Дела наши неважные, старина! - предупредил меня Морис в первый же вечер. - Ты еще не представляешь себе, в руки какого следователя мы попали. Звать его Этьен Фаго...

- Француз?!

- К сожалению, да. Француз, облаченный в гестаповскую форму, предатель, грязная свинья, к тому же садист. Это изверг, которому удивляются даже его немецкие коллеги. Среди арестованных он получил прозвище "Крапо" *.

Увидев этого субъекта, я убедился, что кличка как нельзя лучше пристала ему. Лысый, совершенно голый череп, был покрыт какими-то прыщами (к тому же он имел обыкновение смазывать эти болячки зеленкой), что-то жабье было в ухмылке его огромного рта, что-то скользкое, омерзительное, от пресмыкающегося, во всех повадках и движениях его разболтанного, тщедушного тела.

Не знаю, что он сделал с моими товарищами, но в каком виде я вышел из его рук, можете судить по моей физиономии. Левый глаз он мне выбил на первом допросе, правого я лишился на последнем.

Ему, видите ли, нужно было дознаться, что означал найденный у меня при аресте листок из вопросника. Чтобы вам было понятно, почему Крапо так добивался этого, должен вам пояснить, что представлял собой вопросник. Время от времени мы получали из Лондона список вопросов. Документ, о котором идет речь, содержал сто двадцать вопросов, некоторые самого неожиданного характера. В руки Крапо попал лишь один листок этого документа, состоявшего из двадцати машинописных страниц.

Там были, в частности, такие вопросы: "Каков диаметр шарикоподшипников, изготовляемых для немцев заводом в Аннеси?..", "Каков номер немецкой подлодки, заправлявшейся в Дакаре 16 сентября 1942 года?", "Как идет установка пусковых площадок для оружия "X" в районе Па-де-Кале?". Ну, и так далее.

Особенный интерес у Крапо вызвал вопрос: "Каков диаметр гальки на пляжах в...". Адрес пляжей отсутствовал, на этом листок обрывался. Не нужно было быть великим детективом, чтобы понять с какой целью был задан вопрос. Неудачный рейд англичан в Дьепп * придавал ему особую актуальность: забиваясь в траки гусепиц, галька вывела из строя английские танки, потерявшие подвижность. Таким образом, месторасположение пляжей, о которых шла речь, намекало на участки планируемого будущего вторжения.

После обычного цикла истязаний меня заставили раздеться до пояса и привязали к кольцу, ввинченному в потолок. Я висел на вытянутых руках, еле касаясь пола кончиками пальцев ног. Тут я услышал гудение паяльной лампы. Крапо жег меня под мышками, добиваясь ответа. Я молчал.

- А что означает этот вопрос: "Сообщите годовой календарь ярмарок во Франции", - спрашивал Крапо. Я знал, что это интересовало управление союзной бомбардировочной авиации. В ярмарочные дни решили бомбежек не производить, во избежание излишних человеческих жертв. Видите, как просто.

- Нет, скажешь!

И я сказал. Несмотря на адскую боль, я ответил палачу:

- Видимо, англичане собираются принять в них участие со своими товарищами.

Тут Крапо прямо-таки осатанел.

- Ты еще смеешься? Не скажешь? Или ты у меня больше никогда не увидишь белого света...

Огненное лезвие прошлось по моему лицу...

* * *

На этом месте рассказа свет в комнате погас и под потолком вспыхнула красная лампочка.

Моро схватил журналиста за руку:

- Облава! Нужно сматываться побыстрее. Через пять минут здесь будут флики *.

Он потянул Мулино в коридор. Да и пора уже было. Позади загромыхали сапоги полицейских, посыпались ящики, раздался звон разбитого стекла, чертыханье фликов.

Моро и Мулино успели выскочить во двор (как потом узнал журналист, Моро обрел способность отлично видеть в темноте). Двор, к счастью, оказался проходным, и они вскоре оказались на улице.

- Завтра я доскажу вам остальное, - задыхаясь, сказал Моро. - Приходите утром, часов в одиннадцать, на кладбище, к памятнику расстрелянным заложникам. Ступайте, и да хранит вас бог, вы мне еще будете нужны.

Они расстались.

Назавтра Мулино и Моро встретились в условленном месте. Здесь под сенью больших платанов стоял скромный обелиск из черного гранита, на котором были высечены имена тридцати заложников, фашисты казнили их за несколько дней до парижского восстания, освободившего город, и поэтому место захоронения удалось установить сравнительно легко. Потом останки их перенесли и погребли тут. Моро принес с собой букетик красных гвоздик и положил их к подножию обелиска.

- Я с нетерпением жду продолжения вашей истории, - сказал журналист, - но прежде хочу напомнить вам, что до сих пор не знаю, в чем заключается ваша просьба ко мне.

- Да, непредвиденные, как говорится, обстоятельства помешали нам, - ответил Моро. - Исполнив мою просьбу, вы окажете мне неоценимую услугу...

- Что именно вы желаете?

- Вы должны помочь мне найти одного человека, того, кто исцелил меня... Но задача это непростая и нелегкая. Я его тщетно разыскиваю уже несколько лет.

- Как его фамилия?