Искатель. 1971. Выпуск №4

— Как так почему? А потому что вы рабочий, что эта власть — ваша власть. Потому что такие, как вы, — ее самая надежная опора.

— Я всегда делал что мог, — устало проговорил Илиев. — Не хочу хвастаться, но на заводе меня считают хорошим рабочим. Все, что я имею, дала мне наша власть… Поэтому я и отдаю все, что могу… — Он умолк.

Я тоже молчал, машинально считая удары стенных часов, отсчитывавших минуты. Когда стрелка остановилась на десятом делении, Илиев, весь изнервничавшись, взглянул на меня. В глазах его была мука и мольба.

— Скажите мне, товарищ, в чем я провинился?.. Вот уж сколько лет я работаю честно, я ударник. У меня свой дом, один сын уже кончил школу и пошел в армию, другой — лучший ученик в классе, учится, как вы видели, играть на скрипке. Скрипка… В его годы я не знал другого инструмента, кроме гаечного ключа, а он… видите… Дети растут, мы трудимся и вообще живем как люди… И вдруг ко мне в квартиру впирается человек из бывших. Поселяется в моем доме, впутывает меня в свои дела… Скажите, в чем я виноват?.. Кроме того что, как дурак пустил его к себе…

Он смотрел на меня, словно ожидая объяснений. Но у меня такая профессия, что я сам ищу объяснений, а не даю их. В данном случае слова Илиева звучали как будто искренне, но это «звучали» — вещь не очень-то точная.

— Поймите, Илиев, я вовсе вас не обвиняю. Я просто рассчитываю на вас — может быть, вы вспомните какие-нибудь подробности, упущенные во время следствия…

— Обо всем, что я знал, я уже рассказал… А если и забыл что-нибудь, разве сейчас вспомнишь: прошло двадцать лет… Дело давнее…

— Давнее, согласен. Но старое иногда умирает в муках, да и вы сами видите: вы считали, что все давно отшумело, и вдруг человек возвращается из прошлого. Старое не положишь в гроб, не закопаешь в землю. Оно иногда отравляет воздух своим смрадом, и вот такие, как я, обязаны делать дезинфекцию. Но оставим обобщения и вернемся к мелочам будней. Если давнее прошлое забыто, удовлетворимся близким: чем занимался вчера ваш квартирант?

Илиева столь неожиданный поворот разговора испугал. Этот человек вообще легко пугается.

— Вчера? — переспросил он, чтобы выиграть время и собраться с мыслями. — Вчера он не делал ничего особенного; насколько я знаю, он весь день был дома, жена говорила.

— А когда он ушел?

— Как будто около восьми вечера. Я сам вернулся незадолго до его ухода, а это бывает обычно в полвосьмого.

— Он ничего не говорил вам?

— Ничего. Он вообще был не из разговорчивых.

— И ничего особенного в его поведении вы не заметили? — настаивал я.

— Ничего. Он закрыл дверь на ключ, как всегда, и ушел.

— А вы?

— Что я? — удивленно спросил Илиев.

— Вы вчера никуда не выходили вечером?

Мой собеседник явно волновался.

— Нет. Никуда!

— Хорошо, — сказал я, поднимаясь. — На сегодня достаточно. Хотя, откровенно говоря, я надеялся узнать от вас больше.

Илиев тоже поднялся.

— Я очень хочу быть вам полезен. Но вы сами видите, как мало мне известно… Думаю, Сираковы могут рассказать вам больше. Он им наверняка что-нибудь рассказывал… А я что же — бывший шофер… Медаров и сейчас смотрел на меня как на своего шофера…

— Вот тебе и на, — сказал я. — В этом уж вы сами виноваты. Нельзя было позволять ему смотреть на вас как на своего шофера… Вы уже давно стоите совсем на другой ступеньке, чем шофер какого-то ничтожества, не так ли?

Хозяин кивнул, но на лице его я не заметил полного спокойствия.

— Ладно, — сказал я, гася сигарету в пепельнице. — Посмотрим мы и на Сираковых…

В сопровождении хозяина я двинулся к выходу. Только дошел до двери, как у меня мелькнула новая мысль. Я осмотрел выключатель и проследил, куда идет провод.

— А почему у вас оторвана проводка? — спросил я, повернувшись к Илиеву.

— Тут в холле в свое время вообще забыли сделать проводку… Такие ошибки иногда случаются, вы сами знаете…

Хозяин силился улыбнуться, но ему явно было не до смеха.

— А кто вам чинит электричество?

— Как это — чинит?

— Ну если, например, свет погаснет.

— Я, а кто же еще?

— Значит, вы разбираетесь в электричестве?

— Где там, разве что пробки ввернуть…

Не стану описывать сцены прощания. Подобные детали лишь затягивают рассказ. Тем более что прощальные улыбки у нас обоих вышли деланными. Илиева мой визит смутил, а меня разочаровали результаты беседы.

Выйдя на улицу, я неожиданно оказался в темных объятиях ночи. Наверное, так следует говорить, высказываясь поэтично. Но на сей раз поэзия меня бы подвела. Ночь была светлая. Неоновая ночь. В сиянии флуоресцентных трубок свет автомобильных фар казался блеклым. Я прошел мимо новой кондитерской с кафе на втором этаже. Здание освещено так, словно это экскурсионный пароход. Внутри шумит молодежь — скорее всего речь идет о кибернетике и об ухудшении качества коньяка. Потом я услышал сладкий голос Далилы. Он напомнил мне, что мой рабочий день фактически завершен, а значит, я могу посидеть недолго за чашкой кофе и рюмкой коньяка, хоть он и стал хуже.

Две минуты спустя симпатичная официантка устроила меня за треугольным столиком, к явному неудовольствию юноши и девушки.

— Надеюсь, я вам не помешаю, — вежливо пробормотал я.

Молодые не удостоили меня ответом. Между ними явно было установлено молчаливое согласие вести себя так, будто за столом никого, кроме них, нет.

Я отпил из чашечки кофе, сделал два глотка из рюмки, в которой был напиток цвета старого золота, и решил, что вкус у него вовсе не так плох; взглянул на улицу. С высоты второго этажа я видел освещенные белые фасады новых современных зданий. Созвездие флуоресцентного сияния над зелеными лужайками. Гирлянды фар на шоссе, и далеко справа — тысячи дрожащих огоньков вечернего города. Когда-то давным-давно учительница приводила нас на это самое место на экскурсию. Тогда здесь были пустыри, заросшие травой, росла черемуха, рябина с терпкими красными гроздьями, от ее ягод приятно подирало в горле; здесь были отары овец, к которым мы боялись подойти, потому что их сторожили злые собаки, а дальше — по-осеннему желтый лес, где могли притаиться в засаде индейцы.

Да, времена меняются, как утверждали древние философы на уроках латыни. Нынче здесь поет Далила, а преданный вам Петр Антонов когда-то плелся здесь в хвосте своего класса. Мое место всегда было там, сзади, чтобы не портить картины, ибо я был одет хуже всех детей. Одежду мне перешивали из отцовской. Отец всегда носил костюмы до последней возможности, так что мои всегда были сшиты, как говорится, из заплат. Вот почему моим неизменным местом было место сзади. И должен вам сказать, меня лично это вполне устраивало. Когда идешь сзади, никто тебе не мешает, и ты можешь вволю думать о своем. Что я и делал.

В то время я думал только о том, как бы мне стать вратарем национальной сборной. Я мечтал забить блестящий гол в ворота противника и показать всему миру, что значит быть настоящим игроком. План мой был героическим и простым. В тот момент, когда противник поведет мяч к моим воротам, я перехвачу его, сделаю вид, что собираюсь отбить его, а сам понесусь через все поле с мячом в ногах и забью неотразимый гол, который последующие поколения будут изучать в учебниках по футболу.

К сожалению, этот проект, пусть и очень простой, не удалось осуществить. Причина не только в том, что я не входил в состав национальной сборной, но и в том, что мне никогда не доводилось касаться ногой настоящего футбольного мяча. Такие мячи были только у маменькиных сынков из гимназий. В нашем же дворе играли твердыми тряпичными мячами, а они для международных матчей не годятся.

Я отпил еще немного коньяку, потом остывшего кофе. Двое за столом, будто меня и не было рядом, говорили о своем.

— Не могу понять, чем тебя так очаровала эта Веса, — негромко проговорила девушка.

— Ничем не очаровала… Просто культурная девушка… — так же негромко ответил юноша.

— Культурная, как же!.. Как только у девушки смазливая рожица, вы сразу провозглашаете ее культурной.

— Ну вот, и ты туда же… — запротестовал юноша, нежно положив руку на руку девушки.

С присущей мне деликатностью я снова засмотрелся в окно и мысленно вернулся к предыстории Петра Антонова. После проектов футбольной карьеры настала очередь музыкальных увлечений. Они возникли в связи с кинофильмом «Серенада Шуберта». Демонстрировался этот фильм в ученическом кинотеатре, где билеты стоили сравнительно недорого. Главный герой играл на скрипке серенаду под окном своей любимой. Лента была старая, и казалось, что фильм снимали под ливнем, хотя никакого дождя, конечно, не было. Наоборот, светила луна, пруд в парке таинственно блестел, и звуки скрипки были настолько трогательными, что у меня даже сердце заболело. В свое оправдание могу сказать, что в это время я находился в том самом возрасте, когда только-только начинал ломаться голос и большинство людей пишет стихи. Мое увлечение было даже невиннее стихов, ибо скрипки я никогда в жизни не держал в руках. «Скрипка? Глупости! — отрезала мама. — Представляешь, сколько стоит скрипка?! Это занятие только для богатых людей!»

— Хорошо, поняла! — несколько нервно прошептала девушка рядом со мной и выдернула руку из-под руки юноши. — Хватит мне рассказывать об этой Весе.

— Кто тебе о ней рассказывает? Ты сама о ней заговорила… — оправдывался юноша.

— Ничего я не говорила. И вообще, я считаю, что тебе следует определить свое отношение. Веса или нет — это твое дело, но ты должен определить свое отношение…

Чтобы дать юноше раз и навсегда выяснить свое отношение, я положил деньги на стол и двинулся к выходу, тем более что коньяка в рюмке больше не было.

Я шел по заполненному молодежью залу, думая при этом, что эта привычка, эта слабость к коньяку, пусть и всего по сто граммов за вечер, становится плохой привычкой. Надо покончить с коньяком и перейти, скажем, на мастику. Именно так, как покойный Медаров.

С этим аскетическим решением я вышел на улицу и снова попал в неоновые объятия ночи.

ГЛАВА 2

В святом писании сказано: и настал вечер, и настало утро, — день второй. Авторы этого сборника, однако, забыли отметить, что хотя день второй и настал, а результатов — никаких. Первая тропинка, названная «Илиев», оказалась очень короткой и абсолютно бесперспективной. Следовало сейчас заняться второй, которую я назвал «Танев», но здесь встает вопрос сроков. Когда в голове начинает вырисовываться версия, это обязывает тебя полностью затратить время на ее расследование. Короче говоря, для Танева еще есть время. А если есть время, то его следует как-нибудь убить. Кое-кто считает наиболее подходящим для этого кино. Я считаю, что дешевле ходить в гости.

Табличка на двери, перед которой я остановился, лаконично говорила: «Семья Сираковых». Красивая табличка, мастерски написанная от руки. Ощущается культура, однако не ощущается, что кто-то есть дома. Только после третьего звонка дверь осторожно приоткрыли, и передо мной появилось заспанное женское лицо.

— Гражданка Сиракова?

— Что вам угодно?

— Хотелось бы поговорить, — сказал я, вынимая из кармана служебное удостоверение. Лицо ее несколько оживилось.

— Заходите! С кем вы хотите говорить, со мной или с моим мужем?

— Все равно. Могу с вами обоими.

— Минуточку, — ответила хозяйка, ведя меня по темным тесным коридорам, заставленным мебелью с острыми углами. — Сюда, сюда, осторожно, не ударьтесь… Мы, знаете ли, только что прилегли… Привычка такая, подремать после обеда…

Ударившись о два буфета и три шкафа, я наконец вышел на белый свет — оказался в светлой комнате, которая, очевидно, служила гостиной. В ту же секунду хозяйка, повторяя свое «минуточку», неожиданно исчезла, и я остался с глазу на глаз с самоуверенным молодым человеком с непокорно торчащим чубом.

Портрет был вставлен в раму и так старательно подретуширован, что казался глаже яйца. Громадный фотопортрет поставили на маленьком столике в уголке рядом с букетом искусственных цветов в вазе-сапоге. Чуть дальше стояла старинная мебель: диван и четыре кресла. На боковых стенках дивана были две пепельницы. Я подумал, что здесь можно курить, и, устроившись на диване, достал сигареты.

Тут мое музыкальное ухо скрипача-неудачника уловило воркующие голоса людей, доносившиеся из соседней комнаты. Слышались два голоса — мужской и женский, но слов не разобрать. Наверное, столкновение характеров. Семейные взаимоотношения.

Вскоре дверь отворилась, и в гостиную вошла гражданка Сиракова в сопровождении своего супруга. Муж был на несколько лет старше жены, ему перевалило уже за пятьдесят, Высокий, несколько сутулый, с седыми висками и мрачным лицом. Настроение скепсиса скорее всего его постоянное состояние.

— А вот и мой муж, — проговорила Сиракова, стараясь любезно улыбнуться.

Хозяйка явно намеревалась превратить мое служебное посещение в нечто вроде светского визита. Хозяин же на эту игру не шел.

— Твой муж!.. — проговорил он подчеркнуто, демонстрируя убийственное презрение к подруге своей жизни. Потом небрежно подал мне руку и сказал:

— Как видите, товарищ инспектор, двадцать лет свободной жизни недостаточно, чтобы убить собственнические инстинкты в некоторых людях. Я — ее муж!

— А что плохого я сказала? — удивилась хозяйка. — Вы, товарищ инспектор, не обращайте внимания, он всегда такой раздраженный, а сегодня еще и чувствует себя неважно… поэтому и остался дома… Он, мой, немножко такой…

— Вот видите: ее… — снова подчеркнул Сираков со злой иронией и тяжело опустился в кресло, уставившись на фотопортрет.

— Да хватит тебе, Константин… — плаксиво протянула жена. — Не срами меня перед людьми.

— Кажется, я выбрал не совсем подходящий момент… — сказал я, — Помешал семейной беседе…

— Не беспокойтесь, вы нам не помешали, — возразил Сираков. — Наша беседа длится уже более четверти столетия.

— И конца ей не видно? — добродушно спросил я.

— Именно так, тщетно ждать конца, если между нами, — при этих словах Сираков нервным жестом показал на себя и женщину, — если между нами лежит покойник!

— Покойник? — оживился я.

— Да, да, покойник, — хмуро кивнул Сираков.

— Кто именно? Извините, но это в какой-то мере по моей части.

Сираков порывисто и как-то театрально указал рукой в угол:

— Вот этот!

— Ага… Вот этот… — пробормотал я, повернувшись к портрету. — А кто это?

— Вот полюбуйся! — голосом победителя сказал хозяин своей супруге. — До чего ты меня довела, даже инспектор милиции не может меня узнать!

Тут Сираков снова повернулся ко мне и жестом фехтовальщика указал на снимок:

— Это Константин Сираков, ученый, философ, мертвый, погибший, уничтоженный. А перед вами, — тут оратор воткнул воображаемую шпагу себе в грудь, — Коста Сираков — руина, Сираков-бухгалтер, грустные остатки мертвого прошлого…

— Да, сложно… — вздохнул я. — Но это немножко приближает нас к причине моего визига. Я тоже интересуюсь покойником, хотя и не таким символичным. Речь идет об Иване Медарове.

— Что-о? — воскликнула хозяйка, подавшись вперед.

— Да, гражданка, — проговорил я официальным тоном, который приберегаю для подобных случаев. — Как мне ни неприятно, но именно я вынужден уведомить вас: вашего брата нет более в живых.

Сиракова готова была заголосить, но под суровым взглядом мужа ограничилась несколькими слезинками и очень скромным всхлипыванием. Я закурил сигарету с облегчением, словно мне удалось, избежать крупной неприятности.

— Не так уж и неприятно… — пробурчал хозяин.

— Коста, стыдись, — в голосе женщины звучали неподдельные слезы.