Помоги проекту - поделись книгой:
— Загладит свою вину перед людьми?! — воскликнул он. — Как бы не так! Да лет через двести вы будете благодарить Сидни Хаверкемпа, стоя на коленях!
Шпитцлер, спокойно оглядев его, произнес:
— Хаверкемп совершил величайшее преступление в истории человечества.
— История закончилась. Теперь мы переживем историю!
— А почему собственно, вы, мой юный друг, защищаете доктора Хаверкемпа? Ведь именно по его вине ваша страна повержена в руины. То же самое произошло и у нас в Европе, но мы потихоньку выходим из кризиса, а ваша бедная Америка представляет собой кучу сброда, дерущегося за чудо-препарат.
— Следи за своей речью, приятель! — рявкнул Рокфеллер. — Не такие уж вы великие!
— Не хочу дискутировать с вами на эту тему. Я видел здесь достаточно ужасов. Боюсь, что вы погибнете, но протянутую нами руку помощи так и не примете.
Рокфеллер сел за письменный стол и в ярости сжал кулаки.
— Так вот что вы задумали на самом деле. Хотите нашей всеобщей гибели, чтобы весь континент достался вам? Не выйдет! Помните, что один американский боец положит целый взвод ваших бесхребетных европейцев-моралистов! Напрасно только мы, американцы, в свое время освободили Европу от немцев-нацистов.
— Немцы давно уже не нацисты.
— С тобой все ясно. Нацистская свинья!
Сниффи был рад тому, какой оборот принимают события.
— Может, эти яйцеголовые и спелись со слюнтяями из Университетской Оборонной Лиги, но настоящих мужчин из Торговой Палаты им не облапошить! — воскликнул он. — Не позволяйте этим пожирателям сыра водить себя за нос, генерал!
Наконец Шпитцлер вроде бы забеспокоился.
— Мы не вооружены. — В доказательство он вытянул вперед руки. — Мы действительно пытаемся найти общий язык не только с вашим, но и с другими вооруженными формированиями в Америке, но только лишь ради вашего же собственного блага. Пуля гуманизма принесет мир всем. Она спасет человечество!
— Американцы проживут и без вашей пули гуманизма! — заорал не на шутку рассерженный Рокфеллер. — Форбос, свяжи этих ублюдков и швырни в подвал.
— Есть, сэр! — с явным удовольствием воскликнул Форбос.
— Не валяйте дурака, генерал, — посоветовал Шпитцлер. — Пленив нас, вы ровным счетом ничего не добьетесь.
— Вы станете у нас заложниками, — пояснил Рокфеллер. — Только так и можно обходиться с вами. Подумаешь, пуля гуманизма!
Форбос встал и пошел на европейцев. Шпитцлер, как стоял с простертыми руками, так и остался на месте. Андолини поспешно сжал в руках видеокамеру.
В комнате полыхнула непереносимо яркая вспышка белого света.
Сниффи мгновенно ослеп.
— Я не вижу ни черта! — заорал Рокфеллер. — Чертовы ублюдки ослепили меня!
В комнате послышались грохот мебели и сдавленные проклятия.
— Я у двери, шеф! — членораздельно вскричал вдруг Форбос. — Проклятым европейцам не сбежать!
— Молодчина, Форбос. Отлично сделано.
— Спасибо, шеф. Но я по-прежнему ни зги не вижу.
— Я тоже, — поделился Сниффи.
Все действительно было погружено в багровый туман. Сниффи побрел, как ему представлялось, к середине комнаты. Наконец ступня его ухнула о металл.
Он нагнулся и вытащил из ящика ручной пулемет. Обойма, к счастью, уже была вставлена. Тяжелое оружие внушило ему силу и уверенность в себе.
— И правда, шеф, — сказал Сниффи, — крошка немного весит. А как из нее стрелять?
— Не пори горячку, Снифф, — остановил его Рокфеллер. — Ведь мы даже точно не знаем, остались ли ублюдки-европейцы в этой комнате.
— Они здесь, я чую, — крикнул Сниффи. — И дыхание их слышу. Буду целить на звук.
— Сниффи, сынок, ты ведь никогда не был метким стрелком. Да и вряд ли понимаешь, какая грозная игрушка у тебя в руках.
— Порядок, шеф. Я уже нашел спусковой крючок. — Сниффи отступил на шаг, приподнял ствол пулемета и сказал, возвысив голос: — Эй, вы, двое! Сдавайтесь или станете дырявыми, точно сыр! — Он засмеялся. — Дырявыми, точно ваш любимый швейцарский сыр!
Ответа не последовало.
— Вы знаете, о чем я говорю?!
Молчание.
— Шеф? — позвал Форбос. Он оказался много ближе, чем предполагал Сниффи, и слева, а не справа. — Я надежно заблокировал эту дверь, но, быть может, она ведет вовсе не наружу, а в соседний кабинет? Может, европейцы уже унесли ноги?
— Может быть. Во всяком случае, пулемета им не видать как своих ушей, — сообщил Сниффи. — Именно, чтобы он не достался им, я его и схватил первым. Понятно?
— Отлично придумано, Снифф, — похвалил его Рокфеллер. — Ты всегда у нас был башковитым малым.
Сниффи напряженно думал. Можно было, конечно, позвать на помощь, но пока сбежится охрана, Шпитцлер почти наверняка сумеет овладеть пулеметом.
— Шеф, я вот что подумал! — вскричал Сниффи. — Пока мы ослеплены, они могут легко подобраться ко мне, выхватить пулемет, прикончить всех нас, а затем с помощью оружия проложить себе путь наружу!
— Могут, — подтвердил Рокфеллер. — Особенно после того как ты, приятель, подсказал им такую возможность.
Сниффи обуяла паника. Его колени задрожали мелкой дрожью.
— Они могут наброситься на меня в любую секунду! — Он принялся неистово водить стволом пулемета из стороны в сторону. — Что мне делать?!
— Мне плевать, проживу ли я вечно! — заорал Рокфеллер. — Но будь я проклят, если и им плевать! Жми на всю железку, парень, а там будь что будет!
— По-моему, стрелять пока не стоит, — неуверенно возразил Форбос. — Держи, парень, пулемет покрепче и зови на помощь.
Сниффи сделалось не по себе. Вопреки совершеннейшим технологиям пулемет был для него чертовски тяжел. Его крошечный палец на огромном спусковом крючке уже немел. И что это за звуки? Неужели приглушенные длинным ворсом ковра приближающиеся шаги?
Похоже!
— Даю вам, проклятые европейцы, последний шанс! — завопил Сниффи во всю мощь своих детских легких. — Если вы еще здесь, немедленно сдавайтесь! Иначе — считаю до десяти и открываю огонь! Итак, один… два… три…
Гарри Гаррисон
СТАЛЬНАЯ КРЫСА ПОЕТ БЛЮЗ
Редакция нашего журнала пристально следит за судьбой любимого героя Гарри Гаррисона. Сегодня мы предлагаем поклонникам Джима диГриза его новые приключения. И хотя этот роман Гаррисона — последний в серии и опубликован автором совсем недавно, вы встретитесь с молодым диГризом, только начинающим свою «трудовую деятельность».
Глава 1
Непростое это занятие — ходить по стенам, а уж прогулка по потолку казалась и вовсе невозможной. До тех пор, пока я не сообразил, что выбрал не тот способ. Стоило чуточку пошевелить извилинами, и все прояснилось. Держась руками за потолок, я не мог передвигать ноги, а посему отключил молекусвязные перчатки и свесился макушкой вниз. Теперь только подошвы ботинок притягивали меня к штукатурке. В голову сей же момент с напором хлынула кровь, и сопутствовали ей тошнота и ощущение превеликого неудобства.
Что я тут делаю, зачем свисаю с потолка вниз головой, наблюдая, как станок подо мной штампует монеты в пятьсот тысяч кредитов, и внимая их упоительному позвякиванью при падении в корзины? По-моему, ответ самоочевиден. Я чуть не свалился на станок, когда отключил питание на одном ботинке. Взмахнув ногой в великанском шаге, я снова грохнул подошвой о потолок и тотчас включил питание; поле, испускаемое генератором в ботинке — то самое поле, что соединяет молекулы друг с другом, — превратило мою ногу в часть потолка. Разумеется, на время работы генератора.
Еще несколько огромных шагов — и я над корзинами. Тщетно не замечая головокружения, я ощупал громадный до безобразия пояс и вытянул из пряжки бечеву с фишкой на конце. Сложившись пополам, дотянулся до потолка рукой, прижал фишку к штукатурке, включил. Молекусвязное поле вцепилось в потолок бульдожьей хваткой и позволило мне освободить ногу — чтобы повисеть, качаясь, правым боком вверх, и дождаться, пока от багровой физиономии оттечет кровь.
— Действуй, Джим, — посоветовал я себе, — нечего тут болтаться. В любую секунду может подняться тревога.
Словно уловив намек, засверкали лампы, и стены затряслись от рева сирены, которому позавидовал бы Гаргантюа. Я не объяснял себе, что и как надо делать, — не было времени. Палец сам вдавил кнопку на пряжке, и невероятно прочная, практически невидимая мономолекулярная леска быстро опустила меня к корзине. Как только мои загребущие лапы со звоном утонули в монетах, я застыл в воздухе, распахнул атташе-кейс и зачерпнул им, точно ковшом экскаватора, целую гору кругленьких сияющих милашек. Пока крошечный мотор выбирал леску, поднимая меня к потолку, я захлопнул «дипломат» и щелкнул замком. Наконец моя подошва снова намертво прилипла к штукатурке, и я отключил подъемное устройство. В этот момент внизу отворилась дверь.
— Сюда кто-то совался! — закричал охранник, тыча оружием перед собой. — На двери сигнализация вырублена!
— Может, ты и прав, да только я никого не вижу, — изрек его напарник.
Они глянули под ноги и по сторонам. Но не вверх. Я надеялся на лучшее и готовился к худшему, ощущая, как от подбородка ко лбу струится пот. И с ужасом смотрел, как о шлем охранника разбиваются капли.
— В другой цех! — выкрикнул он, заглушив щелчок очередной капли пота.
Они рванули вон, дверь хлопнула, я прошел по потолку, съехал по стене и обмяк в изнеможении на полу.
— Десять секунд, — предупредил я себя.
Выживание — суровая школа. Идея, показавшаяся мне в свое время недурной, возможно, и впрямь была недурной. В свое время. Но сейчас я испытывал раскаяние — дернула же меня нелегкая посмотреть те новости!
На меня это подействовало, как на спринтера — хлопок стартового пистолета. Через неделю я прошел таможенный контроль пасконжакского космодрома с чемоданом в руке и удостоверением репортера ведущего агентства новостей в кармане. Армия вооруженных охранников и уймища защитных устройств не охладили мою психопатическую одержимость. С таким чемоданом я мог не бояться никаких датчиков — чем ты его ни просвечивай, он все равно будет демонстрировать ложное содержимое. Оттого-то поступь моя была воздушна, а улыбка — широка.
Но теперь мое лицо обзавелось пепельным оттенком, а ноги предательски дрожали, когда я заставил себя встать на них.
«Ты должен выглядеть спокойным и собранным, — проговорил я в уме. — И думать о чем-нибудь невинном».
Я проглотил успокаивающе-собирающую таблетку мгновенного действия и направился к двери. Шаг, другой, третий… И вот глаза лучатся самоуверенностью, походка обретает чинность, а сознание — чистоту. Надеваю очки в оправе, густо усаженной «алмазами», и гляжу сквозь дверь. Ультразвуковое изображение идеально четким не назовешь, но можно разглядеть силуэты спешащих мимо людей, а больше ничего и не требуется. Когда промелькнул последний силуэт, я отпер дверь, проскользнул в нее и позволил ей затвориться за моей спиной.
Невдалеке охранники, вопя и размахивая оружием, гнали по коридору толпу моих коллег-журналистов. Я отвернулся и твердым шагом двинулся в противоположном направлении. Свернул за угол…
Постовой опустил ружье, дуло уперлось в пряжку моего пояса.
— La necessejo estas tie? — Я изобразил чарующую улыбку.
— Че ты вякнул? Ты че тут делаешь?
— Вот как? — Я фыркнул распяленными ноздрями. — Весьма низкий уровень образования. В частности, знание эсперанто оставляет желать лучшего. Правильно?
— Пра-ально. А ну, вали отсюдова!
— О, вы так любезны!
Я повернулся и скромненько удалился на три шага, прежде чем смысл ситуации проник в его вялые синапсы.
— Эй, ты! А ну назад!
Я остановился, повернулся и показал мимо него.
— Что, туда?
Газовый баллончик, спрятанный у меня в ладони, коротко прошипел. Охранник закрыл глаза и повалился на пол. Я выхватил ружье из его обессилевших рук… и сразу положил на мерно вздымающуюся грудь. На что оно мне? Я отошел от охранника, открыл дверь на аварийную лестницу, закрыл ее за собой, привалился спиной к створкам и очень глубоко вздохнул. Затем извлек из репортерского бювара карту и водрузил палец на значок, отмечающий лестницу. Так. Теперь вниз, в кладовку… Но внизу кто-то ходит! Значит, вверх. Тихо-тихо, благо подошвы мягкие. Все нормально, в плане есть и такой вариант. Конечно, лучше всего — двигаться к выходу вместе с толпой, но раз уж выбирать не приходится, можно и вверх… на пять или шесть маршей, на последнюю площадку перед дверью с табличкой «КРОВ», что на языке туземцев, вероятно, означает «крыша». Непростая дверка, целых три охранных устройства… Обезвредив их, я раздвинул створки и проскочил между ними. Огляделся. Крыша как крыша, со всем, что положено крыше: резервуарами для воды, вентиляционными шахтами, кондиционерами и солидной дымовой трубой, выдыхающей грязь. Лучше и быть не может.
Я со звоном ссыпал деньги в мешок, а следом за ними побросал все снасти, способные меня скомпрометировать. Переломил пряжку ремня, извлек катушку с моторчиком и молекусвязной фишкой. Сунул ее в мешок, вытянул фишку наружу, затянул горловину мешка и завязал. Опустил его в дымоход на глубину руки и прикрепил изнутри к трубе подъемное устройство.
Готово! Остается лишь выждать, пока уляжется суматоха, и вернуться за добычей. Можно, если хотите, назвать это вкладом до востребования.
Затем, вооруженный одной невинностью, я вернулся к лестнице и спустился на первый этаж.
Дверные створки медленно и беззвучно раздвинулись и сошлись. За ними стоял охранник — спиной ко мне и так близко, что можно дотянуться рукой. Что я и сделал, да еще похлопал его по плечу. Он с визгом отскочил, развернулся и вскинул ружье.
— Простите, не хотел вас побеспокоить, — вежливо сказал я, — но боюсь, я потерял своих коллег. Вы не знаете, где сейчас все журналисты?
— Сержант, я тут сцапал одного, — пробормотал он в микрофон, укрепленный на плече. — Ага, это я, рядовой Измет, одиннадцатый пост. Так точно. Есть задержать. — Он навел на меня ствол. — Не вздумай рыпаться!
— Уверяю вас, это совершенно не входит в мои намерения!
Я полюбовался ногтями, снял с пиджака несколько пылинок и засвистал веселый мотивчик, стараясь не обращать внимание на подрагивающее дуло. Наконец раздался частый топот множества ног, и нас атаковал взвод под предводительством мрачного сержанта.
— Добрый день, сержант. Вас не затруднит объяснить, почему в меня целится этот солдат? Нет, лучше скажите, почему вы все в меня целитесь?
— Изъять «дипломат»! Надеть наручники! Увести!
Немногословный он парень, этот сержант. На картах, розданных журналистам, не был отмечен лифт, в который меня затолкали. Как и не было на них даже намека на многочисленные ярусы под первым этажом. Подземелье бог знает на какую глубину уходило в планетное чрево. По моим барабанным перепонкам шарахнуло давлением. Мы проезжали ярус за ярусом, и вскоре я сбился со счета, но их числу определенно позавидовал бы любой небоскреб. От мысли, что я откусил гораздо больше, чем способен прожевать, мой желудок съежился. Наконец меня вышвырнули из лифта, провели по коридору, перегороженному на каждом шагу решетчатыми воротами, и втолкнули в помещение особенно мрачного вида — с традиционно голыми стенами, лампами без абажуров и жесткой табуреткой. Я тяжко вздохнул и сел. Мои попытки завязать разговор остались без внимания, как и предъявление репортерского пропуска. Впрочем, его у меня забрали вместе с ботинками, а следом за ними отправилась и одежда. Я накинул халат из черной колючей мешковины и более не старался разговорить охранников.
Честно говоря, мой боевой дух в те минуты пребывал не на высоте и падал все ниже по мере того, как слабело действие успокаивающе-собирающей таблетки. Как раз в тот миг, когда он шлепнулся на самое дно, громкоговоритель неразборчиво пробулькал несколько приказов, и меня в спешке препроводили по коридору в другой кабинет — с точно такими же голыми лампами и табуретом. Но здесь обстановку дополнял металлический стол, и еще больше металла было в глазах офицера, который восседал за ним. Вперив в меня весьма красноречивый взгляд, он указал на мою расчлененную одежду, «дипломат» и обувь.
— Меня зовут полковник Неуредан, и я тебе не завидую.
— Вы со всеми журналистами-межпланетниками обращаетесь подобным образом?
— Никакой ты не журналист, — изрек он с теплотой двух жерновов, трущихся друг о друга. — Документы липовые. Кроме того, у тебя в ботинках молекусвязные генераторы.
Поделиться книгой: