«Если», 1995 № 11-12

Впереди над полем взлетали и падали белые черенки лопат. Локти копающих ходили мерно, как рычаги.

Пришельцы копали планету. Планета не сопротивлялась. Планета была умна. Пахарь продолжал делать дело руками пришлых людей.

Ком земли, прошитый белыми волосками корней, откатился к сапогам старшего лейтенанта. Лейтенант вдавил свой каблук в эту зыбкую земляную плоть, и на земле отпечатались мелкие паучки звезд, забранные в контур пятиугольника, — эмблема Космофлота.

— Пусто, — сказал лейтенант, заглядывая за спины землекопов. — Никого. Неужто ушел в глубину?

Опять засверкали стекла очкастого выскочки.

— Товарищ лейтенант, я, кажется, понимаю…

— Во-первых, старший лейтенант, а во-вторых — как тебя там…штаб… штуб?..

— Космозоолог Герштейн.

— Так вот, зоотехник Горшков, понимать — это моя забота, а твоя — молчать и копать.

Тут острие лопаты бортинженера Сенюшкина и его запотевшее от труда лицо повернулись в сторону леса.

— Холмик, товарищ старший лейтенант. Там. Левее того пенька. Раньше вроде бы не было.

— Говоришь, не было? — Давыденко надавил пальцем на правый глаз. — Пожалуй, и правда не было. Ах, дед! Ах, зараза! Мы, как гады, копаем вглубь, а он, падло, по горизонтали чешет. Сенюшкин. Ибрагимов. И ты, зоотехник. Всем к тому холмику. Быстро. Копать.

Солнце неподвижно стояло в воздухе. Тень от ракеты, как упала когда-то, развернувшись на земле мутной пепельной полосой, так и продолжала лежать. Она чувствовала себя здесь хозяйкой.

Холмик вскоре исчез, превратившись в могильную яму.

По черенкам лопат, по зазубренным лезвиям скатывались желтые горошины пота. Люди трудились. Солнце стояло. Поляна превращалась во вспаханное поле. Земля знала, что делает.

— Вот он. Всем туда. Гершток. Ибрагимов.

И опять: пот, труд, могила.

— Ушел. Ну, ловкач. — Давыденко сплюнул в очередную вырытую траншею. — Нет, так дело не пойдет.

Плевок еще не впитался в землю, а лейтенант зигзагами, как положено, уже бежал к ракете. Подойдя к самому борту, он снял с ремня стереотрубу и с размаху ударил ею по обгорелой обшивке. Потом ударил еще. Второй удар был короче. Сделав два условных удара, лейтенант задрал голову вверх и заорал что есть мочи:

— Там, на борту! Срочно спускайте экскаватор. Закопался чертов экспонат, без экскаватора не отроешь!

Рядом с лейтенантом встал малогабаритный землеройный автомат типа «Урал», управляемый голосом.

— Слушай мою команду. — Лейтенант взял власть над машиной.

Экскаватор его команду почему-то не слушал. Он стоял как стоял, даже дрожь прошла.

Давыденко не стал смущаться. Смущаться лейтенант не любил. Решив, что машина, может быть, слегка глуховата, он добавил голосу грома:

— Слушай мою команду!.

Глухонемой экскаватор стоял без движения.

Сенюшкин, бортинженер, тихонько, как бы разговаривая с лопатой, сказал:

— Белая кнопка на пульте. Питание.

— Ага, — вдруг прокричал Давыденко, хлопнув раструбом причиндатора о бедную стереотрубу, — а питание? Идиоты! А питание кто подключать будет? Белая кнопка на пульте. Совсем отупели, бездельники.

Он кулаком пригрозил ракете.

Через пару минут машина уже тарахтела, раскладывая по полю ровные кучи земли.

Время шло незаметно. Азарт поисков несколько поутих, но приказ есть приказ — без экспоната на орбиту не возвращаться. И хотя начальство находилось там, на орбите, распивая чаи на флагманском корабле, и генеральский голос был не самим голосом, а всего лишь радиослепком, усиленным для пущего трепету, но лейтенант в службе был тверд и спуску подчиненным не давал.

То и дело кто-нибудь из землян кричал, показывая на кочующий по поляне холмик.

Послушный «Урал» переползал в указанном направлении, и скоро новая яма добавляла пейзажу дополнительную глубину и симметрию.

Все бы хорошо, только вот холмик норовил играть в свои прятки все ближе и ближе к ракете. И экскаватор в роли водящего соответственно тоже.

Не известно, кто заметил первый, да и неважно, но солнце вдруг словно проснулось, и тень от корабля, до того дремавшая в неподвижности, поползла, поползла, словно кто ей хвост прижигал.

Собственно говоря, заметили движение не солнца, а тени, потому что смотрели не вверх, а вниз, в терзаемую машиной землю. А когда посмотрели вверх, ахнули. Корабль превратился в легендарную башню из Пизы. Он стоял, страшно кренясь, и крен на глазах увеличивался. Ракета заваливалась на сторону.

— Ай, — закричал лейтенант как-то по-детски обиженно и с досадой, но тут же себя осадил, и его бессильное «ай» превратилось в громкое командное «Эй!».

— Эй, там, на борту! Спите вы, что ли? Ракета падает! «Ногу» давай, «ногу»!

Наверху, видно, не поняли, потому что из люка вместо опоры показалась обутая в сапог нога.

— Да не ногу, а «ногу»! Не ту ногу, дурак! Кто там, на двигателе? Цедриков, твою так! Табань вторым боковым. Ракета заваливается! И «ногу», дополнительную опору по четвертому сектору!

Из борта полезла «нога». Это была гладкая полированная телескопическая конструкция с ребристой платформой вместо стопы. Одновременно затянул свою волчью песню боковой двигатель, и струя газа, выбивая из почвы пыль, сдобрила воздух поляны новыми ароматами.

Ракета перестала заваливаться и быстро пошла обратно.

— Не спят, черти. Работают, — похвалил лейтенант. Потом повторил громче, чтобы услышали на борту:

— Работают, черти. Тянут.

Он хотел похвалить еще, но, видно, и того, что сказал, хватило — перехвалил. Двигатель продолжал реветь, а ракета, быстренько миновав вертикаль, уже заваливалась на другую сторону.

Как ни орал Давыденко, как ни размахивал кулаками, как ни крутил палец у набухшего от крика виска — все зря. Будто огромный бидон, полный звонких и хрупких стекляшек, ракета упала на кустарник и низкие деревца, росшие по краю поляны. Тень ее, верный слуга, бросилась к ракете на помощь, но сдержать удар не смогла…

Команда понуро стояла за спиной своего командира.

Лишь экскаватор послушно кряхтел на поле, как будто ничего не случилось, как будто не он, а дядя довел дело до беды.

Первым пришел в себя лейтенант. Ему по званию полагалось прийти в себя первым. Вот он и пришел.

— Не унывай, хлопцы, — сказал Давыденко бодро. — За мной.

Лейтенант впереди, за ним остальные двинулись к поверженному кораблю.

Корабль молчал. Мертвая телескопическая «нога», как вражеское копье, торчала из его большого бездыханного тела.

Тогда Давыденко стал осторожно выстукивать рупором по корпусу сигналы азбуки Морзе. Стучать громко, тем более помогать стуку голосом, он не хотел.

Внутри корабля что-то охнуло. Или кто-то. Потом они услышали скрежет и поняли, что изнутри открывают люк.

Из отверстия показалось круглое лицо Цедрикова, оператора.

— Связи с флагманом нет. Связисту Бражнину отшибло слух. Начисто. А без связиста аппарат — что электроутюг без тока.

— Утюг, — согласился Давыденко.

— Мое дело маленькое, — продолжал оператор, — ответственным за операцию назначили тебя, вот ты и думай, как нам отсюда выбираться.

— Утюг… без тока. — Давыденко все никак не мог переварить образ, нарисованный оператором.

— Вот именно. — Цедриков от досады стукнул кулаком по обшивке.

— Знаю! — Лейтенанта внезапно осенило. — Знаю, как передать на орбиту сообщение. Черт с ним, с утюгом. Рябый, когда здесь темнеет?

— Через четыре часа по земному времени, товарищ старший лейтенант.

— Отлично. Будем жечь лес.

— Как? — это сказал оператор.

— Будем выжигать лес в виде сигнала SOS, чтобы увидали с орбиты. Слушай мою команду! Рябый, Сенюшкин, Ибрагимов. Ты, Цедриков, и давай сюда Бражнина. Это ничего, что оглох. Не ушами будем работать. Все на прорубку просек! Лопаты отставить, всем взять топоры. И быстренько, пока не стемнело.

Когда утром следующего дня аварийный подъемник поднимал их всех на орбиту — невыспавшихся, перемазанных сажей и пеплом, из-за нехватки места перемешанных не по рангам в одну плотную кучу — кто-то (кажется, бортинженер) вспомнил аборигена.

Повздыхали в темноте кабины, и вдруг кто-то сказал:

— С этими геоморфами вообще трудно. Сейчас они люди, а через час — земля, глина или песок. И, главное, в таком состоянии они будут оставаться лет сто, если не двести. Ты уже помер, а он встанет себе, и дальше пахать.

Лейтенант от этих слов чуть об потолок не ударился. Хорошо, уберегла теснота кабины, а так бы наверняка подскочил.

— Что ж… что ж… — Он запнулся, не зная, что говорить дальше. От злости и досады на этого чертова умника, который разглагольствовал в темноте. — Что ж ты… — Он не видел, кто, но догадывался. — Зоотехник, что же ты раньше молчал?

Давыденко вдохнул и выдохнул.

— Планета геоморфов. Надо же! А с виду такой приличный старик. С бородой. И вел себя мирно.

Лейтенант представил широкий генеральский лампас, в который скоро упрется его виноватый взгляд, и сказал тихо и уже безо всякой злости:.

— Утюг. Без тока. Эх ты, зоотехник…

Александр Никонов,

академик

АТЛАНТА НОРОВИТ ОБИДЕТЬ КАЖДЫЙ…

Самое примечательное в этой истории то, что бравый лейтенант силится понять значение слова «пахать».

Видимо, наша пресса вконец запугала даже писателей-фантастов мрачными пророчествами о грядущем голоде в связи с исчезновением крестьянства, меж тем, патриарх отечественной агронауки А. Чаянов говорил, что страна решит проблемы, когда всю тяжесть возьмет на свои плечи Атлант— русский крестьянин.

Наш современник, последователь и ярый сторонник идей Чаянова А. Никонов, директор Аграрного института РАСХН, развивает мысль так:

«Будьте уверены, плечи Атланта выдержат, если его не будут обирать, как у нас водится, правители, чиновники, банкиры, посредники, коммерсанты»…

Александр Александрович, в наше нестабильное, смутное времечко даже самые неисправимые оптимисты нет-нет, да и задумываются: а может, и вправду грядет беда, коль отечественного съестного нет на прилавках продмагов. А ну как заграница перекроет «кран»? Так возможен ли на рубеже веков в России голод?

— Конечно, нет. В любом случае производство сельхозпродукции у нас не прекратится. Несколько лет назад более 70 процентов продуктов питания производили колхозы-совхозы и 24 процента съестного «выдавали на-гора» частники. Сейчас на селе произошли крупные структурные изменения. Падает производство в хозяйствах, зато личный подсобный сектор чуть ли не удвоил свои усилия. На долю частника уже приходится 38 процентов продовольствия. Правда, личное подсобное хозяйство — скорее средство выживания людей, уповающих ныне больше на себя, нежели на государство.

Есть и другое обстоятельство. Наконец-то начался процесс создания крупного сектора хозяйств, работающих на кооперативной основе. Они вышли из колхозно-совхозной среды, но имеют большое будущее. Я всегда верил в кооперацию. Для того чтобы наладить полный цикл воспроизводства (от прикладной генетики до еды на прилавке) нужна система, работающая безотказно — в юридическом, экономическом, социальном плане. У нас же в условиях превратно понимаемого рынка части неделимого целого оказались обособленными. Крестьянин абсолютно не заинтересован что-либо производить, ибо за свой товар получает унизительные гроши. Между закупочными и розничными ценами на продукты питания образовался колоссальнейший разрыв, который бьет по карману и пахаря, и горожанина-едока. Зато кормится здесь несметная армия посредников и торгашей. Несколько лет назад у нас был брошен клич: «Даешь скорую и повальную фермеризацию страны!» А на главный опыт Запада чиновники закрыли глаза. Фермер без кооперации — пустое место. Именно в кооперативах платят по труду, там нет богатых и нищих. «Верхи» отчитываются перед «низами», а не наоборот. Кооперация не подвержена коррупции. Более того, она и нашими предками замысливалась как единственно верное средство борьбы с ростовщиками. Те когда-то сильно мордовали некооперированного русского крестьянина.

И вот, наконец-то, в целом ряде регионов страны начался поиск оптимальной модели кооперации. Например, в Тамбовской области кооперируются два района, почти пятьсот крестьянских хозяйств, товариществ, колхозов. При этом союзе создается кредитный банк. В Рязанской области объединяются садоводы…

Конечно, нам далеко до продуктового изобилия. Предстоит модернизировать сельское хозяйство, помочь ему встать на ноги. Но в качестве экстраординарного средства полностью обрубать импорт нельзя, даже если очень хочется поддерживать только своего, российского, товаропроизводителя. Импорт пока нужен. Однако он должен иметь скромные границы.

— Тем не менее официальные прогнозы неутешительны. Например, по данным экспертов Совета Федерации, в этом году у нас будет произведено лишь 2200 тысяч тонн мяса, в 1997-м — 2050 тысяч. А пять лет назад мы имели его в два с лишним раза больше. Прогнозируется дальнейший слад производства колбас и всех видов консервов, молока, масла, сыра, чая, безалкогольных напитков, даже мыла…

— Кормит нас не только индустриальный способ, но и сама природа: солнце, вода, почва. Правда, эти дары все же надо уметь использовать. Мы, например, уповаем только на минеральные удобрения, а про органические напрочь забыли. А в маленькой сытой Голландии на гектар поля их вносят по 20–25 тонн. То-то голландцы и себя кормят, и половину Европы подкармливают.

Да, падение производства в сельском хозяйстве налицо, но оно не столь обвальное, как, например, в промышленности. Это плюс. И тут же минус. Село будет медленнее подниматься из «пепла». Оно вообще более консервативно. Но это та консервативность, которая идет от особого образа жизни, тесно связанного с циклами природы.

И еще раз повторю: село спасет кооперация. А коль ее новые ростки появились, не верьте слухам о голоде. Я родился в начале века в деревне — бывшая Псковская губерния, потом — Латвия… И хорошо помню 20-е годы, нашу общину. Да, все вели индивидуальное хозяйство, обитали в хуторах. Но удобрения завозили на поля вместе, всем скопом друг другу помогали. Общей была и молотилка, ходившая по кругу. Чтоб речка при разливе не превращала землю в болота, создали мелиоративное товарищество. Деревня вообще привыкла кооперироваться, всем миром проблемы решать. Если ей еще и самоуправление доверить, отучить городских чиновников насаждать там свои инструкции и порядки, деревня-матушка и пахать будет в три силы, и раздражаться перестанет. А то вот, к примеру, поле, которое сто лет кряду пахалось и засевалось, дедами и прадедами пестовалось, нынче его какими-то готическими коттеджами застроили. Кто? Почему? На каком основании? Ах, сверху чиновник спустил директиву! Пусть сельский сход решает, кому и какую землю дать, а кому указать от ворот поворот. В любой доброй семье кормильца уважать принято. Только тогда он семью накормит.

— Александр Александрович, знаю, вас тревожит нынешняя хлебная ситуация. Помните, как правительство на старте жатвы гарантировало стране каравай сначала в 80 миллионов тонн, потом — в 70, а получили еще меньше. Эксперты уверяют, что за рубежом предстоит закупить в нынешнем году семь, а то и больше миллионов тонн продовольственного зерна. Но за границей год тоже выдался засушливый. А значит, мировые цены на хлеб обещают быть очень высокими. В то же время у своих крестьян хлебушек российский правительство не закупает— нет денег. Скупают его коммерсанты. Они и продиктуют нам в очень скором будущем свои цены. Что вы думаете по этому поводу?

— Нам, конечно, не хватит наших нынешних запасов продовольственного зерна. И зерна вообще. Ученые давно предупреждали, что грядет засуха, с каждым разом она будет учащаться и обостряться: и в силу глобального изменения климата на планете, и в силу того, что мы не в ладах с экологией.

А крестьяне, кстати, если и будут продавать правительству свой хлеб, то весьма неохотно, потому что оно вовремя не расплачивается с ними. Доверие пахаря к правительству утрачено (у Горького есть фраза: «Совесть издохла»). Между тем государство обязательно должно иметь свой хлебный фонд. Можно по-разному относиться к Ленину, но он был глубоко прав, когда сказал: государство, продовольственным фондом не обладающее, — это ничто.

— Хлеб, как известно, на приусадебном участке не культивируют, не те площади. Он — прерогатива крупного хозяйства. А курс на кооперацию взяли пока лишь немногие. Зато очень многие нынче ходят в банкротах.

— Да, сегодня свыше 70 процентов бывших совхозов-колхозов — убыточные единицы. В прошлом году, если быть точным, таковых насчитывалось 13.400. А в 1990 году — 0,7 тысячи, а 1991-м — 1,3 тысячи… Но давайте рассмотрим для объективности два возможных варианта развития событий. В худшем случае банкротами станут практически все. Это если на селе не добьются самоуправления, не возродится кооперация, будут продолжать душить деревню диспаритет цен, монополизм переработчиков и торговли, дикая инфляция. Село станет производить ровно столько продуктов питания, сколько потребно ему самому для прокорма, ну и городским родственникам.

Совсем иная картина возникнет, если будет пересмотрена аграрная политика государства. Тогда к 2000 году мы многое из утраченного сможем вернуть, восстановить, быстро наладить объем производства, особенно в растениеводстве, несмотря на то, что почва сильно оскудела.

Кое-где колхозы сохранятся в прежнем виде, это те самые крепкие хозяйства, которые всегда были в лидерах, имеют большой потенциал, в том числе кадровый. Например, колхоз «Борец» в Подмосковье или колхоз имени Фрунзе на Белгородчине. А в массе своей они реформируются, превратятся в производственные кооперативы, выйдут на рынок, оттеснив с него мафию. В сущности, реорганизация совхозов-колхозов была в общем и целом закончена к концу прошлого года. Появились акционерные общества открытого и закрытого типов, ассоциации, малые предприятия, кооперативы. Правда, не всегда с изменением названия, перерегистрацией устава, возникновением частной, коллективно-долевой и коллективно-совместной собственности на землю и средства производства они быстро встают на ноги и успешно работают. В жизни все куда сложнее. Есть те, кто встал. Другие лишь вывеску сменили. Третьи попросту развалились.

Переживаемая нами смута мало способствует нормальному ходу реформы. И безжалостная ценовая, налоговая, кредитная политика государства— тоже. Парламентская, митинговая риторика в счет не идет.

— А как живется фермеру: возможно, реформа проводится именно в его интересах?

— Фермера «подставили». А ведь были в той среде энтузиасты. А когда к трудолюбию со временем добавились знания, квалифицированность, жить, казалось бы, стало можно. Но либерализация цен в индустрии, трудности со сбытом продукции, непомерные налоги лишили энтузиазма даже самых хватких, закаленных бойцов. Фермеров сегодня почти 280 тысяч. Но рост фермерского движения прекратился. Перед нами типичный пример того, как хорошее дело за какой-то год-другой превратили в полный абсурд. Объявив тотальную «фермеризацию» страны, придав этому движению нереальные темпы, дискредитировали умную идею. Движение, естественно, забуксовало. Наш очередной паровоз вперед не полетел. Конечно, можно было бы самортизировать удары, если бы опять же в фермерской среде была кооперация. Ведь нигде в мире фермер вне кооперации не живет. На Западе, который мы сами себе в пример ставим, зимой кооперация фермеров обучает, летом, в страду, она им централизованно горючее завозит, забирает и гарантированно продает урожай… А у нас отправили в большое плавание лодку без весел и стали ожидать результата. Наши фермеры ни сегодня, ни в обозримом будущем страну не прокормят. Не в состоянии.

— Неужели аграрная наука не способна помочь крестьянству? Неужели к предупреждениям специалистов никто не прислушивается?

— Именно в агронауку у нас наловчились бросать камни, обвиняя ее во всех бедах перестройки и неудачах реформы. Ни один научный коллектив не предлагал разрушать инфраструктуру бывших совхозов-колхозов, проводить сплошную «фермеризацию» страны, форсировать реорганизацию государственных и коллективных предприятий. В Аграрном институте разработали методику исследования по реформированию хозяйств в Нижегородской области. Кстати сказать, по просьбе Егориса Немцова. Мы никому ничего не навязывали. Но нашлись силы в Совете Федерации и Бюро Отделения экономики и земельных отношений Россельхозакадемии, записавшие нас во «враги народа». Дескать, по нашей вине растаскивают под Нижним крупные сельхозпредприятия. Ату Аграрный институт! Такого повышенного специфического внимания к коллективу ученых я еще не видел.

Наука всегда предупреждала о недопустимости диспаритета цен, рекомендовала рассматривать любую реформу как сложнейший эволюционный процесс. Ну и что, разве к нам прислушались? Конечно, нет. Отсюда скачкообразные перекройки, полумеры, ценовой беспредел, человеческие страдания. В своей новой книге я недаром вспомнил Николая Бердяева, которому принадлежат такие слова: — «Экономика для человека, а не человек — для экономики». Наше село из века в век каким только реформам не подвергали: то нэп, то коллективизация, то укрупнение, то разукрупнение, то тотальная приватизация… Одно дело аптеку, магазин приватизировать, другое — тот же «Ростсельмаш». Или возьмем вопрос либерализации цен. Это, безусловно, нужно, но возможно лишь тогда, когда существует конкурентная среда и нет монополизма. А у нас монополизм во всех сферах жизни бурно процветает. Своих товаров не сыщешь днем с огнем, на прилавках— сплошь заморские. Очередная революция в экономике обернулась надругательством над экономикой. В России ее, бедную, всегда насиловали, руководствуясь лучшими побуждениями.

Что с нами, спросите, будет? Не погибнет Россия — слишком велика, чтобы погибнуть. И потом, Россия не скопище мафиози и безрассудного чиновничества — это прежде всего провинция, которая, к счастью, ко всякой болезни имеет иммунитет.