Мир-Земле (сборник)

— Того, кто пришел убить меня. Ведь он пришел именно за этим. И у меня не было другого выхода, как громко закричать, чтобы проснуться и тем самым спастись.

— Ну вот и хорошо, — проговорил он успокаивающим тон ом. — Ну кому же придет в голову убивать такую хорошую девочку, как ты?

— Не говори глупостей. Все было так реально, как то, что я разговариваю с тобой. Представь себе, я даже успела заметить на его левой руке перстень. Широкий золотой перстень с плоским черным камнем. Я подумала: "Разве убийцы носят перстни?" Представляешь, в момент смертельного страха я задавала себе этот вопрос.

— Сны бывают странные, — сказал он.

— Сны бывают вещие, — закончила она.

На следующий день он похоронил ежа в самом дальнем уголке сада. Выкопал аккуратную глубокую ямку: пусть земля ему будет пухом.

Она ждала, пока он войдет в дом.

— Ты подумал о том, какие приготовления нам нужно сделать на тот случай, если начнется война? — спросила она.

Он пошел в ванную, чтобы помыть руки и закричал оттуда:

— Боже мой, что за странный переход от ежа к войне. У тебя совсем сместились представления о масштабах событий. Никакой войны не будет. И ты не имеешь никакого права говорить: "Если начнется война". Тот, кто произносит такие слова, сам накликает войну. Кроме того, никто не осмелится начать войну первым. Речь может идти только об ответном ударе.

— По-моему, и в прежние времена говорили то же, — ответила она. — Почему мир не пытается противостоять этому? А сильные мира сего? Политические лидеры, которые, казалось бы, должны осознавать это не хуже нас. Ты видишь, куда мы идем? Ты осмеливаешься посмотреть правде в глаза? Недолго нам осталось! Ты помнишь то воскресенье, когда мы целиком погрузились в состояние сентиментального счастья. А кровавый след ежа на траве возник, как черное облако на горизонте, предвещающее ненастье в ясный день.

— Попытаемся найти правильные ориентиры, — произнес он слегка нравоучительным тоном.

— Их не существует. Пытаться найти их — значит, выдавать желаемое за действительное. Что мы будем делать, когда начнется война? Я требую прямого ответа на прямой вопрос. Не можем же мы просто сидеть и ждать!

Он снисходительно вздохнул.

— Прежде всего тебе нужно успокоиться. Чего, собственно, ты страшишься, ведь мы все находимся в равном положении!

— До начала войны всего один шаг, рано или поздно она начнется!

— Но ведь угроза смерти существует всегда. Мы ведь знаем, что рано или поздно умрем, но все же сначала стремимся жить!

Может быть, она уже жаждала катастрофы, коль скоро катастрофа неизбежна? У нее даже появилось чувство торжества, что именно ей выпало знать о грядущем, тогда как другим оно было неведомо, и меньше всех ее мужу. Она не желает идти ко дну как слепой котенок. Она хочет видеть все до последней минуты, хочет осознавать происходящее.

Несколько дней спустя им понадобилось вызвать водопроводчика из-за пустяковой неполадки, неисправности крана с горячей водой. Когда сняли раковину и поставили ее на пол, обнаружилось, что задняя стенка дома сплошь покрыта плесенью, та самая стена, которую архитектор в свое время охарактеризовал как "безумно надежную", поскольку она была облицована по последнему слову строительной техники. "Полная гарантия от мышей и крыс", — добавил он тогда. А вот теперь водопроводчик, напротив, заверяет их, будто "ничто в этом мире не может считаться подлинно надежным".

— Я вижу плесень и в других местах. — Она оживилась. — Весь мир покрыт плесенью, — воскликнула она патетически. — Можно снести эту стену, и архитектор спроектирует новую. Это не составит труда. Но какую стену можно воздвигнуть против всех мировых невзгод?

— Ты становишься такой же фаталисткой, как Пандора, — заметил он нехотя. Эта плесень его тоже насторожила. Если в доме завелась плесень… — Хорошо, что мы заметили ее вовремя, — сказал он нерешительно.

— Напротив, мы обнаружили ее слишком поздно. Постоянно пытаемся успокоить себя чем-то. Вроде того, как пишут в газетах: "Современная ситуация не дает никаких оснований для паники". А в то же время на другой странице, в передовой, сообщается, что не хватает бомбоубежищ. "Кроме того, ощущается недостаток в противогазах для детей до трех лет. Правда, счастливцы от трех до семи вполне обеспечены". Выходит, традиционная война — наилучший выход. А рано или поздно война начнется…

— Но, позволь, — произнес он устало, уже без особой уверенности в голосе. — Мы же сами себе придумываем все эти страхи.

Постепенно вечерами стало раньше темнеть. Он зажег одну из уютных ламп.

— Я боюсь, что налетит мошкара, — проговорила она.

Он выключил свет. Несметное множество этих полуночников. Омерзительные существа с вытянутыми тельцами и складывающимися крыльями, непостижимые, неуловимые, никогда не знаешь, откуда они берутся, только знаешь, что они есть. Они запускают свой отвратительный хоботок куда-нибудь в вырез платья. А как только ты хочешь их отогнать, начинают соскальзывать вниз, пытаешься их прихлопнуть, но не тут-то было. Им нет числа, они вездесущи. Такое чувство, словно они опутывают человека сетью. Так и будешь лежать беспомощно в этом облаке трепещущих ножек и крыльев.

Роковой час все приближался. Теперь у них не было сомнений: им ничего не остается, как эмигрировать в другое полушарие, в Австралию. Они отправятся туда и займутся разведением овец. Как это им не приходило в голову раньше!

— Разводить овец — это замечательно, — прошептала она, как бы заранее готовясь встретить его возражения.

Им следует продать имущество, расторгнуть контракты по страховым полисам, и тогда у них не только хватит денег на билеты, но и окажется в руках кругленькая сумма, начальный капитал на время первых трудных лет. Им следовало бы быть крестьянами. Теперь они станут ими. Будут жить беззаботно и беспечно, как птицы в небе.

Он снисходительно засмеялся, пытаясь скрыть тревогу.

— Сначала мы с тобой посетим врача, а уж потом отправимся в Австралию.

После этого она более не говорила об Австралии. Но постоянно держала эту часть света в своих мыслях. "Когда ситуация обострится настолько, что он наконец осознает это (собственно говоря, это произошло уже давно), тогда они уедут". Она планировала их отъезд в мельчайших деталях, каждый день понемногу, чтобы все было совершенно ясно в тот момент, когда это станет актуальным, а этот момент наступит рано или поздно.

Однажды им принесли свежий номер "Военных новостей", и она с жадностью набросилась на него. Пусть посвященные скажут свое слово. В передовой статье говорилось о "глобальной стратегии великих держав" и о том, что сила современного ракетного оружия такова, что на нашей планете нет места вне пределов его досягаемости.

"Австралия — единственное пристанище всех несчастных, — подумала она. — Место, где пасутся мирные овечки".

Ей хотелось смеяться, слез больше не было. Неужели они и в самом деле собирались ехать в Австралию? Опять ее чуть не одурачили.

— Слава тебе, господи, — пробормотала она.

— Ты делаешь из мухи слона.

— Но мы ведь замечаем признаки надвигающейся опасности! — воскликнула она.

— Это ты замечаешь их. Нет, тебе непременно нужно показаться врачу! ("Неужели тебе самой не ясно, как ты нуждаешься в этом!")

— Сегодня я наконец была у него, — сказала она. — У врача.

Они сидели за послеобеденным кофе. В такое время дня возможности для взаимопонимания обычно кажутся безграничными.

— Ну что сказал врач? — он отложил газету.

— Назвал это "неврозом страха". Он так небрежно произнес это нелепое выражение, будто выпустил дым от гавайской сигары.

Он снова взял в руки газету.

— Мне уже начинает казаться, что ты жаждешь катастрофы. Ипохондрики вроде тебя готовы даже умереть, лишь бы показать, как они правы.

Красота природы, которая захватила их в тот далекий день, теперь представлялась ей загадочной, безудержной, кричащей, коварной.

— Эта летняя красота была такой неестественной, — вспомнила она. — То ли дело зимний день, чистый, целомудренный, не способный лишить человека душевного покоя.

— А когда придет зима, ты опять, боюсь, будешь говорить то же. Ты теперь принадлежишь к тем несчастным, которые рано или поздно начинают отрицать весь божий мир.

Он никак не мог заставить ее регулярно есть, нормально спать. Казалось, она решила вычеркнуть себя из активной жизни, и кто же был в состоянии переубедить ее, если она сама захотела, чтобы все было именно так? Если в ожидании, по ее мнению, неизбежного она пристально вглядывалась только в это неопределенное грядущее, а не в обыденную реальность. Всей своей неугомонной душой она страстно ждала того Дня, который отбросит ее страх в костер, как ненужную тряпицу.

И вот наконец настал День, который она предчувствовала, которого так боялась, что кровь стыла в ее жилах. Пришел День, отбросивший мучительное время ожидания и выполнивший свою миссию палача.

Она металась в бреду, не зная, куда преклонить голову, чтобы обрести покой. Обрести покой на дне безграничного, всепоглощающего Ничто!

Она призывала смерть. Ведь теперь она твердо знала: Смерть — это не последний враг. Смерть — это последний ДРУГ.

Итак, пришел День.

Пока что — в мире фантастической притчи. Его может не быть в реальности. У Солумсмуена говорится о глобальной стратегии великих держав. Державы, конечно, разные, как и стратегии. Есть стратегия мира, есть стратегия войны. Но верно, что на планете нет пределов досягаемости для ракет, а уж для ядерной смерти — и подавно. Австралия, о которой мечтает героиня романа, тоже не выход: эта обетованная земля в лучшем случае станет последним берегом человечества, как о том поведал Н.Шют. И пока День не наступил, "Еще есть время, братья!" — призывает С.Креймер в последних кадрах фильма, снятого по роману. Есть время не допустить Дня.

Однако же День имел в недавней истории человечества "генеральные репетиции", а нынешние адепты войны — своих духовных отцов и предтеч. Культ бомбы не сегодня родился, как и научная фантастика. В 1944 году немецкий писатель Петер Братт (впоследствии писатель ФРГ) создал фантастическую аллегорию о бомбе. Вернее, не просто о бомбе, а о бомбе — персонификации национал-социализма. Недаром она изъясняется на языке пропагандистских шаблонов и штампов фашизма с привлечением всего арсенала нацистской псевдомифологии. Однако многие ее формулировки можно услышать и от некоторых современных деятелей; слова, правда, не всегда совпадают, но смысл тот же. Впрочем, пусть судит читатель.

ПЕТЕР БРАТТ

БОМБА И ОБЛАКО[5]

— Поры-ы-в, взры-ы-в, разры-ы-в, — завывала бомба, летя над каналом. — Грандиозно. Динамично. Тотально. Сверх того. Победный дух. Самопожертвование.

— Должно быть, ты сработана в Германии, — сказало облако, много повидавшее на белом свете. — Головы у тебя нет, зато есть философия.

— Я триумф немецкой изобретательской мысли, — гордо ответила бомба. — Я искусственный сверхчеловек. Живу, чтобы убивать. И свое земное назначение исполняю автоматически.

— Ни дать ни взять культуртрегер, — сказало облако. — Миссионер избранной расы. Перед тобой станут униженно пресмыкаться.

— Я всего лишь загоняю варваров туда, где им место, — в норы. Неарийцам — норы! Нордическим сынам солнца — свет!

— Ты напоминаешь мне древних драконов, что носились в поднебесье несколько тысячелетий тому назад. Правда, огонь извергался у них из пасти, а не с хвоста. Их называли Дети Ночи.

— Маленькое, хлипкое, отсталое облако — что ты смыслишь в истории? Не в твоих силах угнаться за временем. Старомодная летная модель. Непрочный материал. Ни характера, ни самодисциплины. Скелета нет, чести нет, гуманистическая туманная дымка — для любителей посозерцать. Демократический моллюск. А теперь на меня посмотри. Сильная. Непоколебимая. Целеустремленная.

— Цель, а в чем она, твоя цель? — спросило облако невинно. Ветер усилился, и облаку удавалось держаться неподалеку от бомбы.

— Любая — только не военная. Школы, больницы, жилые дома, исторические сооружения. Если в казарму или фабрику врежусь, то разве что по недоразумению. Лишь первобытные варвары ведут боевые действия чисто военными методами. Мой девиз: сперва женщины и дети.

— Так ты знаешь свою цель? — спросило облако.

— Фюрер знает ее, — скромно ответствовала бомба. — Я лишь одна из его мыслей. А его мысли суть дела.

— В конце — дело, — заметило туманно облако. — А в начале было слово.

— Служака. Драка. Атака. Контратака, — отчеканила бомба. — И мне слово подвластно.

— Покуда ты издаешь визг, — сказало облако, — ты прирожденная пропагандистская машина.

— Я идеальное оружие наступления, — возразила бомба. — Уж если попаду, то успех стопроцентный. И так же, как моя старая приятельница и сродственница душегубка, гарантирую абсолютную победу над беззащитными.

— А тебе самой защита не нужна? Не пришлось бы тебе, кстати, в качестве прикрытия довольно-таки плотно сбитое облако?

— Мне задано лишь одно направление, — сказала бомба, — вперед. Рахитичные порождения жизни упраздняются. Я праздную победу.

— Если тебе ничего не мешает, — сказало облако. — И потом, ты никогда не возвращаешься. Твои минуты сочтены. Тут у меня некоторое преимущество. Я видоизменяюсь. Даже когда я истаиваю, жизнь не оставляет меня. Я испаряюсь лишь затем, чтоб возродиться заново. Я продолжаю жить.

— Мой конец входит в мою задачу, — сказала бомба. — Я солдат фюрера — без страха и упрека, яркий пример для его черных, коричневых, серых когорт. Я лишена собственной воли, личных эмоций. Не отличаюсь от себе подобных. Никогда не отклоняюсь от указанной траектории. И приношу себя в жертву, не моргнув глазом — нет у меня глаз. Мой конец — событие драматичное и никогда не безрезультатное. Это смертоносная смерть. А посему — целесообразная.

— Да, — сказало облако. — Понимаю. Ты достославнейший символ национал-социализма. Ты поднимаешься ввысь не за счет собственных сил, когда же тебя подхватывает плотный воздушный поток, ты на короткое время зависаешь, наслаждаясь властью, и мнишь себя владыкой воздушных сфер. Ты млеешь от устрашающего свиста, который исторгаешь. Между набором высоты и сбросом ты упиваешься своей ролью в спектакле, что наводит страх и ужас. Ты стремительно несешься к катастрофе. Но катастрофа и есть смысл твоего существования. Ликвидируя, ты самоликвидируешься — это все, на что ты способна. После себя ты оставляешь одни пепелища и слезы. Но как знать вдруг и тебе, великой, мощной, беспощадной, не по зубам хлипкое, беспомощное, старомодное облако?

С этими словами облако налилось свинцом и накренилось, будто изготовясь к рывку. И при вспышке сверкнувшей иглы от трескучего величия бомбы остался только пшик.

Итак, "от трескучего величия бомбы остался только пшик".

Если бы то же самое можно было сказать о фашизме с его мниморыцарскими атрибутами, об оболванивающем дурмане его идеологии, построенной на лжи, на выхолащивании человеческих ценностей, на дурно пахнущей "философии" войны. Дурман, однако, действует и поныне, а то, что итальянский писатель Дино Буццати метко назвал "сатанинской гордыней печальных безумцев", по-прежнему отравляет души.

"Линкор смерти" — фантастическая притча — "ретро", обращенная в настоящее и будущее.

В чудовищном монстре войны — а Буццати живописует его весьма убедительно — есть нечто кафкианское: под пером писателя машина войны воспринимается как материализованный кошмар. Вполне естественно поэтому появление в рассказе фантасмагорических воплощений куда более древних сил зла и тьмы, словно нисходящих на Землю из недоброго пантеона прагерманской мифологии, обновленной нацистской демагогией. Для Буццати фашизм и война — синонимы; он средствами фантастики исследует миропонимание, психологию и извращенную эстетику милитаризма под углом абсурдной конечной цели "возлюбивших войну" — повернуть историю вспять. Поэтому в новелле правит абсурд и милитаризм превращается из средства в нечто самодостаточное, сущее само по себе: "Но как оставить, как бросить гигантский чудо-корабль, в который столько вложено сил, души, мечтаний, надежд? Как уйти просто так, не сделав ни единого выстрела из его чудо-орудий?".

Умное, язвительное, тонкое развенчание нацистского мифа перерастает у Буццати в убийственную критику войны как системы и связанной с ней аберрацией сознания, выворачивающей наизнанку все человеческие ценности. Этой задаче подчинены и стиль письма — ясный, лаконичный, местами по-журналистски хлесткий, выдержанный под документ, и композиция произведения — рассказ в рассказе. "Ядро" новеллы, лежащий в ее основе сюжетный факт, в сущности, никакой не факт, а предсмертный бред. Точнее, бред маскируется под факт. Итог предпринятого Буццати художественного исследования однозначен: зло порождает и притягивает только зло, война — войну, смерть — смерть.

ДИНО БУЦЦАТИ

ЛИНКОР СМЕРТИ[6]

В скором времени на немецких книжных прилавках появится весьма достопримечательное издание-книга "Das Ende des Schlachtschiffes König Friedrich II, Gotta Verlag, Hamburg". Написал ее бывший капитан третьего ранга германского военно-морского флота времен последней войны по имени Гуго Регюлюс.

В рукописи его произведение не читал почти никто. А кто читал — поначалу не знали, что и подумать. Будь сочинение отставного капитана сказкой, вымыслом, фантастикой, словом выдумкой, тогда бы все в порядке. Но в том-то и дело, что автор выдает свое писание за исторический документ. Пишет же он при этом такое, чего, конечно, не было да и быть не может. Поневоле думаешь: уж не тронулся ли умом этот Регюлюс?

Однако читаешь дальше и начинаешь понимать: повествование на самом деле документальное. Причем документы подобраны тщательно, скрупулезно, факты выверены, аргументация автора убеждает. Особенно сильное впечатление производит фотография. Она, правда, одна, но стоит десятка. Такую фотографию просто не подделаешь!

Изображена на снимке какая-то ужасающая громадина, по виду похожая на военный корабль. Измыслить, а уж тем более сотворить такое чудовище мог разве душевнобольной, одержимый маниакальным бредом величия. Причем бредом в самой тяжкой, безнадежной форме. К ней обычно приводят невоплощенные мечты, неосуществленные амбиции, болезненные разочарования, насильственное отлучение от дела жизни, бесславное изгнание и, наконец, новые, столь же безнадежные попытки переломить судьбу, вновь обрести недобытую или утраченную силу и славу.

Так оно и было в истории, рассказанной капитаном. К тому же, как явствует из рукописи, порыв создателей плавучего монстра был безнадежен вдвойне: о нем никто, кроме них самих, так никогда и не узнал. Но это, видимо, еще сильнее подогревало и тешило сатанинскую гордыню несчастных безумцев…

Словом, если Регюлюс говорит правду, он и в самом деле сделал величайшее историческое открытие. Ему удалось пролить свет на одну из самых темных, таинственных и недоступных стороннему взгляду страниц истории второй мировой войны.

Эпизод, о котором пишет Регюлюс, поразителен и неправдоподобен сам по себе. Еще поразительнее то, что он, казалось бы, ничем не связан с другими известными событиями и лицами. Однако самое поразительное в нем другое. Тысячи людей, некогда допущенных к той жгучей тайне, точно дали себе обет никогда не проронить о ней ни слова. Можно подумать, что всем этим людям доставляет несказанное наслаждение владеть знанием, недоступным другим. Похоже, им приятно быть причастными к тому, о чем другие не подозревают. Обет молчания хранят люди самого разного положения и достатка. Молчат богатые и неимущие, облеченные властью и стоящие в самом низу иерархической лестницы, люди блестяще образованные и невежи, высшие чины военно-морского ведомства и чернорабочие судоверфи. Они блюдут свой обет и поныне, хотя поражение Германии в одночасье превратило в пустой звук святые некогда понятия государственной тайны и воинской дисциплины.

Регюлюс уверяет, что даже после выхода его книги эти люди не нарушат многолетнего молчания. Если кто-то и узнает их в персонажах книги, они с возмущением будут отрицать всякое сходство. А если кто-нибудь начнет допытываться у них подробностей, они ответят, что ничего не знают. Регюлюс — первый, кто решился заговорить.

Книга состоит из трех частей. Первая своего рода полудневник-полупротокол, в котором со скрупулезной точностью запечатлены все этапы длительного и многотрудного расследования. Регюлюс подробно пишет о том, как появились у него первые догадки, как помогли они связать воедино внешне, казалось бы, не связанные меж собою события и факты. Рассказывает о своих долгих и поначалу безуспешных поисках, которые в конце концов и привели его в то место, где в свое время началась таинственная эпопея. В тех местах развалины и обломки еще хранят память о безумном дерзании. Приводит автор и свидетельства очевидцев — если "свидетельствами" можно назвать отрывочные фразы и намеки, а то и просто отдельные слова, которые ему довелось услышать в портовых кабаках и притонах. Сами "очевидцы" — разношерстный, большей частью темный люд, что в изобилии толчется по этим злачным местам. Ночная тьма и усталость после тяжкого дня нередко развязывает людям язык.

Наконец, Регюлюс повествует о встрече с единственным подлинным свидетелем. За несколько минут до последнего вздоха, в предсмертной агонии, этот человек открыл Регюлюсу ужасную тайну.

Во второй части рассказывается о событиях, произошедших на борту невиданного судна, начиная со спуска его на воду и кончая трагической гибелью у дальних чужих берегов.

Третья часть книги — своеобразное приложение, в котором автор заранее пытается ответить на возможные замечания, возражения и недоуменные вопросы читателей. Главный вопрос, разумеется, один: как случилось, что событие такого огромного масштаба по сию пору осталось никому не известным? Пытаясь ответить на него, Регюлюс приводит множество подробностей, цитирует разного рода документы. Однако все они звучат не очень убедительно, особенно когда речь идет о кульминационном моменте страшной драмы. Здесь, на мой взгляд, от читателя не требуются здравые рассуждения-они должны поверить автору на слово. Конечно, каждый волен верить или не верить. Что до меня лично, то я верю. Как знать, быть может, силы зла и тьмы, о которых теперь можно прочесть лишь в старинных книгах, узрели в безумных создателях чудовищного судна достойных соперников? Узрели и спустились из своего небесного обиталища на землю, чтобы вступить с ними в схватку?

Гуго Регюлюс родился в Любеке в семье владельца судоверфи. Когда началась война, ему было тридцать пять лет. Прежде он служил морским офицером, но еще в середине 30-х годов в чине капитана третьего ранга вышел в отставку по состоянию здоровья и семейным обстоятельствам. Здоровье у него и впрямь было неважное, а семейное обстоятельство одно — надо было помогать старику-отцу на верфи…

Едва начались военные действия, Регюлюса снова призвали на флот. И хотя он по-прежнему не мог похвастаться здоровьем и ему не составило бы большого труда освободиться от действительной службы, любовь к Великой Германии взяла верх. Он решил не искать поблажек, чтобы отсидеться в тылу. Впрочем, на фронт он не попал, а осел в отделе учета контингента военно-морского министерства, где и дослужил до бесславного конца "третьего рейха".

Служебные функции Регюлюса были довольно незатейливы. Ему вменялось в обязанность вносить в специальную картотеку сведения о прохождении службы унтер-офицерами. Он скрупулезно записывал все: повышения в чине, переводы в другие части, отпуска, дисциплинарные взыскания и т. п. Таким образом, у него перед глазами в любой момент была довольно полная, хотя и несколько косвенная картина положения дел на германском флоте.