«Если», 1999 № 04

Наконец Миранди заснула.

Они проговорили все утро и весь день. Вечером женщина сложила навес, собрала одеяла и, закинув вещи на плечо, пересекла границу между двумя мирами. Больше Кризераст ничего сделать не мог. Вскоре Миранди вернулась, чтобы собрать еду и вино, оставшиеся после вчерашнего пиршества. И снова перешагнула черту, оставив волшебство за спиной.

А как же пробка? Кризераст ждал. Он не станет унижаться.

Миранди взяла золотую шкатулку Хромого и отнесла к границе волшебного мира. Переступит ли она опасную черту? Нет, хитрая парочка догадалась пометить место, где проходит граница. Миранди размахнулась и швырнула шкатулку на несколько футов вперед.

Кризераст поднял ее. Дикая магия обжигала руки. Не найдя крышки, он просто разорвал мягкий металл и достал пробку.

Так, он получил свое. А что поделывают наши голубки? В здоровых телах вот-вот проснется здоровый… ха-ха… дух!

Кризераст поднялся в воздух и устремил на людей веселый взгляд. Он видел, как Хромой и его спутница радостно устремились навстречу друг другу. Вот уже руки их готовы сомкнуться, и губы приоткрыться, и глаза… Но что это? Пылкие любовники разом остолбенели и отпрянули друг от друга. Древний старик и морщинистая старуха…

Кризераст Ужасный лениво зевнул, забрался в бутылку и закрыл за собой пробку.

Перевели с английского Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА

С. М. Стирлинг

Украденные глаза

Афония-Колдунья долго втягивала в себя воздух[1]. Сидя со скрещенными ногами и выпрямленной спиной внутри своего колдовского круга, она не разжимала глаза, держа руки на бедрах ладонями вверх. В блюдечке из черной яшмы горел ладан; за исключением этого алого огонька, в святилище царила темнота. Горький травяной дух наполнил ее легкие и позволил духовному взору покинуть телесный плен.

У нее была типичная внешность уроженки древней Эллады: серьезность и одновременно безмятежность, полные губы, глубоко посаженные глаза, круглый подбородок. Светлые волосы были уложены на древний манер, что тоже подчеркивало ее классический облик. Потусторонний вид всегда производил впечатление на клиентов: именно так полагалось выглядеть колдунье, хотя отвечать этим требованиям удавалось немногим из них.

Если она и извлекла какой-то урок из своего нищего детства, то заключался он в необходимости уметь потрафить денежным заказчикам.

На протяжении минуты она выдыхала через рот холодный воздух. Он тотчас же превращался в клубящееся белое облачко, не желающее рассеиваться. Через некоторое время в сверкающем тумане замаячили фигуры и послышался отдаленный гул трудноразличимых голосов.

Афония открыла свои гиацинтово-синие глаза и изрекла СЛОВО. Туман моментально рассеялся, голоса зазвучали отчетливее.

Она взирала на двоих мужчин, одного постарше, другого помоложе, находившихся в комнате на другом конце Города. Они расположились на лежанках из сандалового дерева, инкрустированных слоновой костью и обтянутых парчой, и потягивали густое темное вино хефту из изысканных прозрачных бокалов с золотыми узорами. Слуги убрали со столика, разделявшего их, остатки еды, принесли сладкое и молча удалились. Малагирос самостоятельно наполнил бокалы.

Афония автоматически подсчитала затраты. Вино было дороже самих кубков; слухи подтверждали гостеприимство Малагироса. Она не исключала также, что он просто не имеет понятия, сколько все это стоит.

Ей еще не приходилось видеть своего соперника, и сейчас она изучала его с некоторым разочарованием. Она представляла его мелким, щуплым, с редеющими волосами и с носом на пол-лица; этому лицу полагалось быть изрытым оспой и нести печать вины за рождение отца его обладателя в рабстве.

В действительности он был хорош собой, примерно одного с ней возраста — лет двадцати пяти, — с грубоватой физиономией и хитрыми карими глазками. Он был худощав и невысок, зато сложен, как атлет. Темные волосы ложились на плечи изящными напомаженными волнами, на элегантной тоге из шелка горели жемчуга…

Афония нахмурилась и велела себе одуматься. Ярость начинала застилать глаза; магия ясновидения требовала четкости мысли и таяла, как лед, от жара страстей.

«Рабское отродье!» — подумала она. Это было не ругательством, а чистой правдой. Какой-то недостойный субъект нежился в роскоши, в то время как она, дочь благородного семейства, затмевающего древностью сам Город, была вынуждена зарабатывать на хлеб в поте лица!

Она еще раз произнесла СЛОВО, и волшебная сфера снова обрела кристальную ясность.

— Я неизменно ценю твое общество, — изрек Малагирос, учтиво кланяясь своему старшему собеседнику. — Однако ты говорил, что располагаешь сведениями, которыми желал бы со мной поделиться. Не стесняйся. Можешь начать, когда сочтешь нужным.

Бертрос со значением взглянул на молодого хозяина дома и поставил свой кубок с вином на порфировый столик. Пригладив седую бороду и откашлявшись, он неуверенно огляделся.

— Не беспокойся, — с улыбкой подбодрил его Малагирос. — Уверяю тебя, моя соперница не способна побороть чары, защищающие приватность моего жилища.

Бертрос открыл было рот, но снова закрыл и насупленно уставился на свои руки, сложенные на животе.

Хозяин дома сочувственно склонил голову набок.

— Мне известно о вашей с ней дружбе. Если ты сомневаешься, то, сделай мне такую любезность, ничего не говори. — Он искоса посмотрел на собеседника. — Ты ведь не принес мне послание от нее самой?

— Нет! — Бертрос насупился еще сильнее. — Просто мне не дает покоя мысль, что у вас больше сходства, чем различий. Держу пари, что, повстречавшись, вы понравились бы друг другу. У вас немало общего.

— Что общего может быть у меня с девчонкой из трущоб, вбившей себе в голову невесть что? — презрительно спросил Малагирос.

— Начать с того, что оба вы занимаетесь похищением редких магических предметов. Правда, ты делаешь это из озорства, а она ради барыша. И, кстати, почему это она вбила себе в голову невесть что? Я тебя не понимаю.

— Я ее видел. Вполне миловидна, только прическу носит, как статуя Народившейся из Морской Пены. Наверное, занимается в жизни не тем, чем ей следовало бы. — Малагирос усмехнулся.

Бертрос отвел взгляд.

«Итак, он не знает, что я его подслушиваю», — пробормотала Афония, понимая, что ее слышит только Бертрос.

— Нет. Но я до сих пор ничего ему не сказал, — ответил ей Бертрос вслух. — Я ждал, пока ты к нам присоединишься. — Он обернулся к пораженному Малагиросу. — Это не визит, а совещание. Благодаря волшебному амулету, который я захватил с собой, — он показал на предмет, висевший у него на шее под туникой, — Афония слышит наш с тобой разговор.

Глаза Малагироса расширились от негодования, он спустил ноги на пол и сел прямо. Бертросу пришлось повелительно вытянуть руку, чтобы предупредить приступ его гнева, и пустить в ход все свое умение, чтобы охладить пыл молодого собеседника.

— Это соперничество огорчает ваших друзей и весь Город. — Достаточно было упомянуть что-то одно. — Тот, кто потерпит поражение в этом прискорбном противостоянии, должен будет покинуть Город, что само по себе печально. Однако оба вы погибнете, если покуситесь на Глаза! Может быть, побеседуете и покончите с враждой?

— Нет.

«Нет».

Оба «нет» были произнесены со стальной решимостью. Бертрос вздохнул.

— В таком случае позвольте поделиться с вами имеющимися у нас сведениями о потайном храме и культе Ногры.

— Я ценю твое содействие, — тихо молвил Малагирос. — Пока что мне известно одно: храм не может находиться в одном из летучих дворцов, ибо для ритуалов последователям культа нужна земная твердь.

«И это все? Его можно пожалеть, — усмехнулась Афония. — Что касается благодарности за содействие, то она искренна: он всегда в нем нуждается».

Бертрос чуть улыбнулся и с нажимом произнес:

— Нисколько не сомневаюсь: вы оба рано или поздно сами догадались бы о том, что мы намерены сейчас вам сообщить. Причем, судя по прошлому опыту, это произошло бы у вас почти одновременно.

Малагирос скорчил гримасу. То же самое сделала Афония за много миль от него.

— Неподалеку от Императорского дворца расположен небольшой дворец из черного мрамора.

«Неплохо», — заметила Афония.

— В свое время он служил резиденцией послу Эстерхазии. Дворец по-прежнему принадлежит ему, однако сейчас его снимает некий состоятельный торговец из Старого Города. — Печально качая головой, Бертрос извлек из кармана туники карты и записи. — Я бы предпочел, чтобы вы покусились на какой-нибудь менее неприятный культ. Может быть, мы смогли бы устроить для вас соревнование, в котором вам, по крайней мере, не пришлось бы рисковать жизнью?

— Вроде вытягивания соломинок? — Малагирос усмехнулся и пожал плечами. — А вдруг я намерен кое-что доказать?

«Все дело в полном отсутствии у него способностей мага, — фыркнула Афония. — Или в принадлежности к мужскому полу. Мужчины вечно пытаются что-то доказывать».

— Оба вы больны одной болезнью — высокомерием! — не выдержал Бертрос. — Вас ждет столкновение с дурными людьми. Но гордыня, заставляющая вас делать глупости, не меньшее зло.

— Я уверен в своих возможностях, — серьезно ответствовал Малагирос.

«И я».

— Тогда дерзайте, молодые. — Бертрос разочарованно покачал головой. — Главное, возвращайтесь живыми.

Афония внимательно изучила дворец Марка Лициния Севера. Как дворец он был невелик, однако все равно представлял собой внушительную постройку. Его особенностью было открытое пространство между внешней границей владений и внешней стеной главного сооружения; она сочла это традицией, соблюдавшейся в Старом Городе. Главное сооружение в два этажа было полностью сложено из черного мрамора и выглядело одновременно изящно и сумрачно. От него исходил некий запах — не в буквальном, а в переносном смысле, как от старого отсыревшего подвала.

Через каждые десять шагов здесь стояли волшебные светящиеся камни, озарявшие стены дворца. Территория вокруг была неухожена и покрыта зарослями кустов и невысоких деревьев. Это стало для Афонии неожиданностью: обычно обитатели Старого Города проявляли яростную приверженность к порядку и принуждали к покорности даже саму природу.

Стараясь не покидать тень, отбрасываемую деревом, Афония вскарабкалась на стену. Она постаралась превратиться в невидимку: черная одежда, темный платок поверх светлых волос, надвинутый низко на лоб и скрывающий половину вымазанного сажей лица. Она аккуратно ставила ноги в мягких сапожках между ржавыми гвоздями и осколками стекла, торчавшими из стены. Афония свято верила в свою колдовскую неуязвимость, однако не могла избавиться от врожденного пессимизма. Появившись на свет с необыкновенными способностями, она как будто не должна была прибегать к грубой маскировке, вроде черной одежды; с другой стороны, она, потомок древнего рода, зарабатывала на прожитье воровством, что тоже шло вразрез всяким правилам. Что поделать: никто добровольно не расстается с редкостными талисманами, как и с деньгами.

Закрыв ладонями глаза, она шепотом произнесла заклинание. Во второй раз она повторила его, зажав уши, в третий — заткнув нос. Открыв глаза, она воочию увидела чары, оберегающие безобидный вроде бы дом и окружающую его территорию.

Здесь царствовала мерзость. Сверхъестественное чутье предупреждало Афонию об опасной близости зеленого тумана с запахом гниющего мяса. До слуха доносились крики и стоны, от которых дыбом вставали волосы. Внезапно ветерок, которого она не смогла уловить, пронес мимо безглазое привидение в облике молодого человека.

От страха у нее перехватило дыхание. Она читала о подобном колдовстве, но никогда не сталкивалась с ним наяву. Здесь она узрела сочетание двух видов колдовства; для противодействия каждому требовалась кровавая жертва. Ни один маг в Городе не осмелился бы на такое жертвоприношение.

Какое-то время она прижималась к стене. Страх принуждал ее мечтать о жизни в доме, унаследованном от родителей, о покупке оливковой рощи, о преподавании в Академии, даже об изучении философии. Потом она вспомнила голос Малагироса: он посмел непочтительно отозваться о ее прическе и намекнуть, что она ошибочно выбрала профессию…

Афония вынула из ножен на бедре потемневший магический нож и уколола палец. Капля крови упала на лист, оторванный от ветки. Она поводила руками над листом, бормоча загадочные заклинания, а потом дуновением отправила его вниз.

Лист запорхал, как бабочка, выписывая сложные фигуры и вспыхивая на лету. Туман, голоса и привидения устремились за ним, оставив ненадолго узкий проход.

— Здесь достаточно денег, чтобы выкупиться у Марка Лициния вместе с семьей, — сказал Малагирос. — Хватит и на покупку лавки в гавани.

Раб облизнул губы и оглядел тесную, задымленную таверну. По его лбу катился пот. Запах его тела смешивался с запахами рыбы, жира и пролитого вина.

— Это — цена моей жизни, — сказал он с сильным чужеземным акцентом. Волосы у него были цвета вылинявшей пеньки, лицо плоское и курносое. Настоящий варвар!

— Так ли уж дорога твоя жизнь? И хороший ли хозяин Марк Лициний? — Малагирос сильно в этом сомневался: огромные штрафы, которые платил обитатель замка за гибель своих рабов, говорили сами за себя. Город таким образом собирал деньги, необходимые для изгнания зловредных призраков.

Бледно-голубые глазки раба вспыхнули, и он сплюнул на покрытый соломой пол; судя по состоянию соломы, многие здесь вели себя так же.

— Это мой подарок Лицинию. — Раб снова оглянулся. — Вот как мы поступим…

Малагирос усмехнулся. В мешочке, переданном им рабу, позвякивали серебряные монеты. Отдав вору свой амулет, раб удалился, не произнеся больше ни слова. За ним последовала закутанная женщина с ребенком на руках. Любой мог получить убежище в храме, если внес залог в размере суммы, которую уплатил за него хозяин; цена покупки была известна, ибо учитывалась при уплате налогов. Так Город сохранял лицо, а рабы — надежду на освобождение.

На планах Бертроса красовался обыкновенный замок, представляющий собой четыре постройки вокруг двух центральных дворов; однако на планах отсутствовал вход в подвал, который тем не менее существовал.

«Дворец построен на месте прежнего сооружения, — объяснил Бертрос. — Прежний владелец славился своими винными подвалами. Они, судя по всему, были громадными, больше, чем сам дом. По глубине они не уступают высоте теперешнего дома».

Малагирос не сомневался, что вход в подвал располагается в одной из комнат в фасадной части дома. Это должна была быть комната, которой часто пользуется хозяин и куда никому нельзя войти без стука, — например, кабинет.

Он тоже облачился во все черное; длинные волосы связал бечевкой в пучок, на поясе застегнул широкий кожаный ремень с крючками и кармашками. Вытряхнув на ладонь содержимое одного из кармашков, он посыпал себе веки, нос и уши, после чего произнес слова заклинания; зачем самому обладать талантом, если его сущность продается за деньги? Открыв глаза, он увидел ту же мерзость, которая открылась Афонии, и удивленно замигал.

Он полагал, что культ Ногры объединяет обыкновенных богатых дегенератов, усмотревших в экзотической религии свежее оправдание для своей разнузданности.

«Ошибка, — подумал он. — Кем бы они ни были, любительством здесь не пахнет».

Окно было узким и находилось в тени, отбрасываемой разросшимся кустом, заслонившим светильник. Афония положила свои длинные худые пальцы на ставни и закрыла глаза. Спустя несколько секунд она почувствовала дрожь, свидетельствовавшую о могучих чарах, охраняющих сам дом изнутри. Еще через несколько мгновений она почуяла тяжелый, маслянистый запах зла.

Внутри дома засело нечто зловещее, однако пока она не могла понять, что именно. К счастью, до него было еще далеко. Прежде следовало открыть окно. Она сжала кулаки и сделала несколько движений, словно обматывая руки щупальцами. После этого она произнесла СЛОВО. Как и многие другие, оно почему-то состояло только из одних согласных. Ставни раздвинулись. Афония сморщилась: ее посетило ощущение, что все тело покрылось сальной пленкой. Она осторожно перешагнула через низкий подоконник.

Ее взору предстала небольшая гостиная, обставленная кушетками на изогнутых ножках и разноцветными скульптурами. «Дешевка», — подумала она, ибо унаследовала от предков умение разбираться в произведениях искусства. Приятное исключение представлял собой гибрид кошки и человека в полный рост, в сияющем шлеме, с изогнутой саблей. Экзотический вид экспоната заставил ее приблизиться и с содроганием удостовериться, что это не скульптура, а чучело.

Стены были разрисованы сатирами, гоняющимися среди цветов за нимфами. Одно из этих изображений пришлось ей особенно не по душе. Через секунду сатир на нем пошевелился. Это был очень мускулистый сатир, и нимфа, которую он успел поймать, не выражала большой радости по этому поводу.

Решив, что действие заговора, обезвредившего здешнюю нечисть, продлится недолго, Афония шагнула к двери. Дверь тоже оказалась под охраной. Это было именно то, что Афония почувствовала еще перед окном, — более сложное колдовство, нежели охрана самого окна.

Интересно! Если маг, напустивший такие чары, хотел задержать нечто в пределах этой комнаты, то она готова была разделить его чувства. Ей очень не хотелось стать объектом погони.

За ее спиной раздалось негромкое рычание. Оглянувшись, Афония увидела, что тот самый сатир с фрески смотрит теперь прямо на нее. У него был облик демона: заросшая шерстью морда, разинутая пасть с острыми зубами. Горящие красные глаза еще не успели заметить незнакомку, о чем говорила несфокусированность взгляда. Зато раздувавшиеся ноздри свидетельствовали о том, что обоняние твари опережало зрение. Раздался новый утробный звук, будто в предвкушении поживы.

Афония стала расколдовывать охранные чары, чтобы, вырвавшись из гостиной, запечатать дверь СЛОВОМ.

Она услышала, как рука демона отделяется от стены: с таким же звуком ползет по сухим листьям змея. Однако заговор уже поддавался ей. Она выпустила свои чувства в помещение за дверью, чтобы разобраться, что ждет ее там — новое колдовство или люди.

Но тут у нее встали дыбом волосы, и она почувствовала, что спина нуждается в защите. Она осмелилась оглянуться. Одно копыто демона уже опустилось на пол, мерзкая лапа тянулась к Афонии. В ноздри женщине ударил запах грязного хорька.

«Там никого нет!» — заверила она себя, распахнула дверь, проскочила в нее и захлопнула за собой. Едва она успела произнести СЛОВО, как что-то врезалось в дверь изнутри. Столкновение сопровождалось грохотом, запахом озона и жалобным стоном.

Оглянувшись, Афония удостоверилась, что не ошиблась: здесь действительно не было ни души. Она наморщила лоб. Надежные источники утверждали, что Марк Лициний содержит многочисленную вооруженную стражу. Где же она?

Малагирос выбрал ярко освещенное окно на фасаде. Никому не придет в голову проникать в дом в таком месте, следовательно, здесь его не ждала бдительная охрана. К тому же легче обвести вокруг пальца охранников, чем незримые чары. У последних нет привычки засыпать. К тому же они не выпили три бадьи вина, доставленные сюда «по ошибке» тремя часами раньше. Опыт подсказывал Малагиросу, что наемники не устоят перед выпивкой, занимаясь таким скучным делом, как несение караула. Они, конечно, проверят, чтобы в вине не оказалось яда и снотворного, однако крепкое вино неплохо действует и само по себе. Люди, состоящие на службе у колдунов, обычно упускают такие вещи из виду.

Окно наверняка охранялось. Ходили слухи, что стража дворца состоит из трех десятков человек. Однако Малагирос несколько часов подряд наблюдал за происходящим с крыши соседней виллы и не заметил признаков жизни. Только прибегнув к специальному средству, он увидел чары, охраняющие дворец, и содрогнулся.

«Люди, должно быть, находятся внутри, — подумал он. — Я бы на их месте не высовывался». Он уже чувствовал сильное беспокойство и опасался, как бы вся затея не потерпела крах.

Взяв себя в руки, он вынул из кармашка на поясе склянку и снял с нее крышку. Намочив палец в масле, обвел контуры окна. Потом написал в воздухе несколько символов. Когда был дописан последний знак, его покинул страх и предчувствие обреченности. Он довольно ухмыльнулся. Чего только ни купишь за звонкую монету!

Просунув лезвие кинжала между ставнями, он приподнял задвижку и без колебаний проник в тускло освещенное помещение. Это была просторная приемная, строго обставленная в стиле Старого Города, без украшений и удобств, свойственных императорскому периоду. Из приемной можно было попасть в коридор, где спал раб, определенно попробовавший доставленного «по ошибке» вина: рядом с ним лежал опорожненный кувшин, на мозаичном полу красовалась густая красная лужица. Вино хефту непобедимо!