Помоги проекту - поделись книгой:
Славное получилось Яйцо, несокрушимое снаружи и полное непредсказуемого будущего внутри, если, конечно, кто-то возьмется его насиживать. Однако Савкин надеялся, что до этого дело не дойдет, ему и в существующей реальности было интересно. И, кроме того, не самому же в наседки подаваться, а других кандидатур поблизости не замечалось.
В общем, погрузил изобретатель свое детище на небольшую дахардягу, которую какой-то мужик забыл забрать из ремонта, и повез на центральную городскую площадь. Работу сдавать отравился, ну и заодно расчет получить, аванс-то почти весь на комплектацию ушел, а жить на что-то надо.
Тем временем участковый Ладушкин вместе с натурализовавшимся во властных структурах России потомком гражданина Балаганова отыскали-таки Дикого Кура.
Знаете ли вы, как проще всего найти Дикого Кура? Вряд ли! Можно, конечно, бегать по лесу, словно благуша какая ненормальная, да орать во все горло: «Кур, явись! Кур, явись!». Только вот проку от этого никакого не будет, разве что браконьеров распугаешь да туристов каких-нибудь на грешные мысли наведешь, а Кура так и не увидишь. Самый верный способ — это пуститься во все тяжкие, а потом заплутать в трех соснах, которые стоят, разумеется, на узенькой дороженьке, да не понарошку заблудиться, а самым натуральным образом, чтобы ноги не знали, куда идти, а голова — куда править. Вот тогда есть вероятность, что Дикий Кур сам появится. Тянет его к простодырам, по нынешней терминологии — лохам. Оттого, наверное, он и растюпинцам покровительствует.
Способ этот был хорошо известен участковому Ладушкину. Как истинный слуга закона и порядка он частенько блуждал в трех соснах, до тех пор, разумеется, пока начальство не указывало, какую из них валить. А уж тогда — держись злодеянин! Щепки, правда, во все стороны так и летели, ну, да у нас в России по-другому и не бывает.
В общем, растолковал Ладушкин увязавшемуся за ним Саньке Шатрову, что к чему, навестил пивную мафию, которая, проникшись патриотизмом, спонсировала его ящиком «Растюпы-молодца», прихватил четверть живодки у профессора Гешефт-Карасикова да и пустился во все тяжкие. А столичного гостя с собой уволок, впрочем, гость, почуяв истинный местный колорит, не особенно и сопротивлялся.
Пуститься во все тяжкие оказалось совсем несложно, благо, нелегкая сама несла, скоро и подходящие три сосны отыскались, и узенькая дороженька; собственно, других в окрестностях славного города Растюпинска практически и не было, разве что муниципальное шоссе, да и то дорогой назвать было трудно, так, скорее направление, чем настоящая дорога. А вот заблудиться поначалу никак не получалось, маловато все-таки трех сосен оказалось, кроме того, у столичного уполномоченного обнаружилось врожденное чувство направления, ему бы штурманом в стратегической авиации работать, а он национальную идею ищет! Но и тут выход нашелся. Отведали сыскари-побратимы живодки, усугубили свое состояние парой-другой «Растюпы» — и вот уже сосен не три, а шесть. Повторили — а их двенадцать. Ну, и так далее, так что вскоре перед взорами компаньонов качался целый лес из трех сосен, а в лесу, известное дело, заблудиться — раз плюнуть. Плюнули они раз, да и затянули песню:
В общем, сильно лирическая песня была, только вот припев как-то позабылся.
Без припева дело застопорилось, поэтому приятели плюнули два и новую завели:
Уж тут-то припев никуда не делся, и как грянули его участковый с уполномоченным, так три сосны аж пригнулись, как вражины под пулями, а с ними и весь лес присел.
Поют, а сами меж трех сосен блуждают, да не нарочно, а как-то само по себе получается, головы дурные, вот ногам и нет покоя. Только Дикого Кура все не видать. Притомились, охрипли, сполоснули горло живодкой и, как водится, пригорюнились. Тут уполномоченный вспомнил свое босоногое детство, проведенное, по его словам, где-то в далеком Буэнос-Айресе, подпер голову рукой, чтобы не падала, плюнул в третий раз, да и затянул так тоненько, по-бабьи, жалостливо в общем:
Вот тут-то Кур и объявился собственной персоной. Как полагается, в застиранной добела защитной гимнастерке с латунными пуговками и разрезами на спине для крыльев, широченных полосатых штанах по колено, на голове — оранжевый гребень, как у панка, а на ногах — шпоры. Свои, между прочим, природные.
— Чего это, — говорит, — вы без меня празднуете, — да еще и слова перевираете на нездешний лад? Вот я вас!
Приятели, однако, не растерялись, а протянули руки с полупустой четвертью, в которой плескалась живодка, и спросили:
— Третьим будешь?
Надо сказать, это вот «третьим будешь» и есть самое сильное дружильное заклинание. Мало кто в Растюпинске может противиться его действию, разве что какие-нибудь феминистки и лесбияны, да и те не всегда. И хочется ответить: «Нет, давайте без меня», а язык не поворачивается, честное слово, натуральное колдовство, не иначе. На себе испытывал.
Дикий Кур смущенно поскреб землю лапой, кукарекнул разок-другой для вида и сдался.
— Буду, — сказал.
Тем более что ему, как существу ненаучному, абстинентный синдром был совершенно неведом. Из разных миров они — Дикий Кур и этот самый синдром, поэтому и не пересекались никогда.
Вот бы и нам так!
И началось у них веселье.
Старенькая дахардяга, нерешительно огибая выбоины на асфальте там, где их можно обогнуть, с печальным вздохом левитируя над разверстыми канализационными люками, медленно продвигалась в сторону центральной площади города Растюпинска. Изобретатель нервно вышагивал рядом, время от времени покрикивая:
— Куда прешь, зараза! Не видишь — яма, сворачивай, дурында недопаянная… В скупку металлов захотела?
И все такое.
Зря он так, конечно, с механизмом-то. В конце концов, и ходовой процессор у дахардяги был неполноценный, двухсполовиноймерный с плоско-параллельной архитектурой, и зенки слабенькие, из веб-камер изготовленные, хотя и с экстраполятором третьего порядка, но все равно подслеповатые. И нюхалка так себе, без каталитического ионизатора с принудительной разборкой ионов, мембранная, на обратном осмосе — ультразвуковое оживление мембраны Савкину ставить было лень, вот он и не поставил. Чего теперь бедную железяку винить! Савкин, однако, сильно нервничал, поэтому и срывался на бессловесное устройство. Опять же речевой синтезатор у дахардяги отсутствовал, так что достойно ответить она не могла. Но обижалась — это факт. Осязательные рецепторы просто ходуном ходили.
Наконец доехали.
Дахардяга, обиженно скрипнув плохо смазанными шарнирами манипулятора, напрягла электретные мускулы и осторожно поставила Яйцо в здоровенную рюмку на ножке. Надо сказать, первоначально это была вовсе не подставка для Первояйца, а переходящий кубок за победу во всероссийских соревнованиях по бегу во сне, который растюпинцы некогда выиграли в честной спортивной борьбе. Поскольку бег во сне так и не вошел в число олимпийских видов спорта и соревнования по нему больше не проводились, кубок навсегда остался в Растюпинске, удивляя всех своими размерами и совершенной бесполезностью. Но дождался-таки своего звездного часа и стал подставкой для Яйца. В общем, нашел свое место в жизни.
Выполнив задание хозяина, дахардяга укоризненно скосила на Савкина мутноватые глазки веб-камер, грустно вздохнула компрессором воздушной подушки и убралась восвояси, то есть в мастерскую. Спать и грезить о модернизации.
А на центральной площади уже вовсю шли последние приготовления к празднику.
Суровые мужики из местной плотницкой артели под многозначительным названием «В топоры!» заканчивали крытую свежеструганной осиновой дранкой-чешуей трибуну для почетных гостей. Не менее суровые молодчики из столичного охранного агентства «Штык-молодец» расчехляли бронефургон, в бойницах которого тускло светились драгоценные яйца Фаберже. Желтолицые передовики фаст-фуда, смахивающие на мелких бесов, кряхтя и охая, устанавливали громадную сковороду «Тефаль» китайского производства над поленницей березовых дров. Очевидно, для изготовления коллективной яичницы, плавно переходящей в омлет. Членки дамского клуба «Росянка», одетые в клубную форму: широкие плиссированные юбки и топики с очень натуралистичным изображением символа клуба, деловито размечали трассу для конкурса «Снеси яйцо». Дерзко блистали на солнышке мускулистые икры «росянок». Наиболее же тренированные части тела скрывались под складками, но тем не менее шибко тревожили воображение городской пожарной команды, скучающей в ожидании неизбежного, по их мнению, пожара. Пожарные, разумеется, все как один были храбрецами и экстремалами. В сторонке топталась группка невыспавшихся столичных тележурналистов. Журналистам было скучно, день не сулил никакой, даже дохленькой сенсации, поэтому пираньи пера то и дело ныряли в загодя развернутые пивной мафией палатки с пивом «Растюпа». Сама пивная мафия, разумеется, числилась среди почетных гостей праздника и должна была прибыть попозже.
В стороне, за уже установленной кованой решеткой, разминались вожатые боевых петухов, немного поодаль погромыхивали доспехами и скрипели арбалетными тетивами участники растюпинского клуба реставраторов «Вот-те-болт». Сегодня им предстояло воссоздать историческую сцену нападения тяжелых арбалетчиков из боевого ордена «Рогоносцев» на основателя города князя Растюпу. В той битве рога арбалетчикам, конечно же, пообломали, и немалую роль в этом сыграли тогда еще дикие, но стихийно симпатизировавшие князю Растюпе боевые петухи, неожиданно для агрессоров появившиеся из леса. Впрочем, реставраторы упорно тренировались и в искусстве стрельбы из тяжелого четырехрогого арбалета давно превзошли «рогоносцев» как в меткости, так и в скорости. Однако петухи тоже кое-чему научились за века, прошедшие с момента достославной битвы, и намеревались на деле отстоять историческую правду. Роль основателя города князя Растюпы исполнял директор местного драмтеатра Аристарх Подрампов. Директор нервничал, отчего его доспехи слегка дребезжали, боевых петухов он, как человек городской и интеллигентный, боялся до дрожи.
Ну и милиции, конечно, было предостаточно.
В общем, когда Савкин положил сотворенное им Яйцо в кубок, установленный на дощатом подиуме, никто этого не заметил. Даже обидно как-то.
Савкин вздохнул, совсем как давешняя дахардяга, и отправился искать начальство, надеясь получить расчет.
А Яйцо осталось посреди городской площади, чистое, как ненаписанная страница неведомого пока шедевра, сияющее белоснежной скорлупой из кристаллического водорода, совершенное снаружи и непредсказуемое внутри.
Праздник, как водится, подкрался незаметно. Только что были предпраздничная суета, неразбериха, бессмысленное кружение народа, и вдруг — вот он, праздник. День яйца.
Музыканты играют, скоморохи скачут по головам, отчаянно взвизгивают незадачливые «росянки» под хохот публики, пятная подолы белоснежных юбок раздавленными желтками, руководство города уже произнесло положенные слова и вместе с гостями из столицы удалилось в спецпавильон откушать и отведать того да сего. Щелкают тугие тетивы четырехрогих арбалетов реставраторов-«рогоносцев», сторожевые петухи на лету ломают арбалетные болты, а исполнитель роли основателя города елозит закованным в доспехи задом на самом верху стальной решетки, поджав ноги в чешуйчатых железных башмаках, и тихонько подвывает не то от энтузиазма, не то от ужаса. Тяжек, однако, актерский хлеб, ну да им, сердешным, не привыкать!
А на Первояйцо никто особенно и внимания не обращает. Так, подойдут, колупнут скорлупу гвоздиком или знак какой-нибудь попытаются намалевать и отойдут. Потому что ни поцарапать Яйцо, ни испачкать невозможно, а если что-нибудь нельзя сломать или испортить — это некоторым личностям даже и неинтересно.
Вон у Фаберже какая толпа собралась, так неудивительно, там под каждым яичком цена проставлена, смотрит народ, дивится, прикидывает, сколько за такую сумму пахать надо, получается, что жизни не хватит. А кто-то, поди, яйца Фаберже на завтрак всмятку кушает — и ничего, не давится.
Короче говоря, получается, что зря Савкин старался и денег оставшихся ему не видать, как боевому петуху Курочки Рябы.
И тут веселую рутину праздника словно взорвало.
На площади появился Дикий Кур собственной персоной. Под крыльями у него болтались участковый Ладушкин с потомком Шуры Балаганова, отчего гордая птица немного смахивала на штурмовик с неуправляемыми ракетами на внешней подвеске. Веселая троица громко орала популярную в этом сезоне египетскую народную песню про шумящий папирус[2].
— Гуляем? — грозно осведомился пернатый покровитель города. — И снова без меня!
При этом он взмахнул крыльями, да так, что стоявший неподалеку фургон с Фаберже чуть не перевернуло, а охрана прямо так и покатилась, остановившись, наверное, только у пивных ларьков.
Ладушкин со столичным жителем, естественно, при этом упали на землю, но, как ни странно, удержались на ногах. Десантура, что с ними поделаешь!
А Дикий Кур, расшвыривая мозолистыми лапами всяческую рыночную чепуху, направился прямо к покосившемуся фургону с яйцами Фаберже, презрительно пробурчал: «Туфта», поскреб ногой, да и прошествовал дальше, не обращая внимания на истеричные вопли «росянок». Так он шагал через праздничную площадь, пока не уперся клювом в скромно стоявшее на подставке Первояйцо.
Тут Кур задумался, немедленно став похожим на обычного петуха, только большого, принялся вертеть пернатой головой во все стороны, наконец заклохтал что-то нежно, а потом взял, да и вспрыгнул на савкинское изделие.
Да так и замер, даже глазищи свои желтой пленкой прикрыл. Насиживает, стало быть.
Тут невесть откуда набежали боевые петухи и принялись разгонять всяких зевак, но старались никого не покалечить. И корреспонденты тоже тут как тут. Сенсация все-таки. Но близко их не подпустили те же сторожевые петухи, так что дело ограничилось легкой свалкой с нарушением некоторых прав свободной прессы, преимущественно с тыльной стороны.
А потом, к ночи, и вовсе все успокоилось.
Ну, поставили растюпинцы памятник нерукотворный, вон их сколько в стране этих памятников. В столице даже примус хотели воздвигнуть размером с летающую тарелку, но передумали. Наверное, керосину пожалели. Керосину-то и самолетам не хватает, а залей его в примус — сопрут.
Так что к следующему утру на площади никого и не осталось, кроме Дикого Кура, восседающего на Первояйце в позе роденовского «Мыслителя», в кольце из сторожевых петухов да Савкина с Ладушкиным. Москвич тоже никуда не делся, дремал себе на куче каких-то ящиков.
Так что, когда белоснежная скорлупа Первояйца сначала треснула, а потом провалилась внутрь себя и из нее появилась маленькая Новорожденная Вселенная, этого почти никто и не заметил.
Вселенная была пушистым черным комочком с красивыми вкраплениями разноцветных звездочек, она шустро покатилась куда-то за проснувшимся Диким Куром, а за ней зашагали строем боевые петухи.
Утром на площади ничего не было, кроме обычного послепраздничного мусора, и это всех устраивало.
Правда, Саня Шатров пытался втолковать полусонным столичным корреспондентам, что вот здесь, на этом самом месте произошло Великое Чудо Творения, только ему никто не верил.
Кто же в наше время верит очевидцам?
Евгений Лукин
Приблудные
Глава 1
— У президента заболи, у спикера заболи, у киски заживи… — так горестно бормотал Сергей Арсентьевич Мурыгин, машинально отлаживая вспрыгнувшего ему на колени котенка-трехцветку. Откуда взядась эта животина в унылом коридоре районного суда, сказать трудно. Совершенно точно, что не местная, скорее всего, проскользнула с улицы в приоткрывшиеся двери — уж больно тоща. Хотя, возможно, у судейских крючков принято с приблудными котятами и с ответчиками обращаться примерно одинаково.
— У президента заболи, у спикера…
— Вы соображаете вообще, что говорите?!
Мурыгин поднял глаза. Перед ним стояла разгневанная дама с прозрачной папочкой в руках.
— Да за такие слова… я не знаю!
— За какие? — не понял Мурыгин. Бормотание его и впрямь не было осмысленным.
— За оскорбление президента!
— Я про американского… — все так же горестно пояснил он.
Дама открыла рот и, задохнувшись, стремительно ушла прочь по унылому коридору. В ту самую сторону, откуда пятью минутами раньше приплелся сам Мурыгин.
Некоторое время он смотрел ей вслед. Жутковатое сочетание: пышность форм и строевая поступь… Скрылась.
— Ладно, — со вздохом решил наконец Сергей Арсентьевич. — Ничего мы тут не высидим…
Взял со свободного стула постановление суда в точно такой же прозрачной папочке, а взамен переложил на сиденье котенка. Собрался встать, но, пока собирался, шустрая трехцветка снова успела угнездиться на его коленях.
— Нет, подруга, — сказал Мурыгин, повторно выдворяя зверя. — Даже и не помышляй. Тут сам-то не знаешь, где ночевать… Ты уж здесь пару дней перекантуйся, а там, глядишь, весна…
Поднялся, двинулся к выходу, но был остановлен сигналом сотика. Достал, неприязненно взглянул на дисплей. Вместо имени или фамилии обозначился длинный номер, Мурыгину неизвестный.
— Слушаю…
— Арсеньтич… быть-мыть… ты?..
Звонил председатель дачного товарищества «Орошенец» Тимофей Григорьевич Тарах, причем сильно взволнованный. Не произнеси он это извечное свое «быть-мыть», Мурыгин бы и голоса его не признал.
— Ну, я… — недовольно отозвался он.
— Слышь… оптыть… Арсеньтич! Все бросай… мыть-быть… На дачу давай! Прям щас…
— Не туда звонишь, — с каким-то даже извращенным наслаждением процедил Мурыгин. — Теперь по всем вопросам — к Раисе Леонидовне…
— Апть… опть… — Тарах взволновался окончательно, обрубки слов посыпались как попало. — Ты… обн… йбн… убль…
С младых ногтей Тимофей Григорьевич изъяснялся и мыслил матерно. Однако высокая должность председателя дачного товарищества требовала определенной культуры — и Тимофей Григорьевич беспощадно глушил и сминал нехорошие слова, без которых он просто не мог построить фразу.
— Развелись мы, — холодно пояснил Мурыгин. — Так что с сегодняшнего дня я — никто. Нет у меня ни дачи, ни дома, ничего… Раисе звони.
Дал отбой, спрятал сотик. Ну и куда теперь?
Собственно, весна уже настала. Дворы подсыхали. В тени забора изнывал сизый от золы сугроб осетриных очертаний. Хотя откуда в городе зола? Скорее уж из выхлопных труб налетело.
На скамеечке справа от дверей суда сидели рядком два сереньких котенка (должно быть, братики той трехцветки) и упражнялись в синхронном вылизывании.
Угрюмая народная мудрость гласит, что нет хуже беды, чем гореть в зиму. В этом смысле Мурыгину повезло — жизнь его пошла прахом в начале марта.
Жили-были муж и жена. И было у них две фирмы: у мужа — оптовый книжный склад, у жены — торговля канцтоварами. Жена была умная, а муж — дурак. Влез дурак в долги, узнал, каков на вкус ствол пистолета Макарова, кинулся к жене. А та ему и скажи: «Ты мне, Сережа, всего дороже, а фирму свою ради долгов твоих, с жизнью несовместимых, я разорять не дам. Дочка вон на выданье…».
Вылез дурак из долгов — гол, бос, лыком подпоясан, недвижимость, от греха подальше, на имя жены переписана. И так ему это, видать, за обиду стало, что запил дурак да и пошел с горя по рукам. Всех, почитай, жениных подружек за малый срок оприходовал. Прознала о том жена — подала на развод. Потому как бизнес бизнесом, а верность супружескую блюди.
Городская сказка. Кажется, это теперь так называется…
Поделиться книгой: