«Если», 2002 № 03

Если удача повернется ко мне лицом, я могу дожить до этого самого конца. Две растопыренные руки и один палец: ровно столько придется протянуть. Не Великий Цикл, когда вновь создается Вселенная, а самый меньший из великих, Бактун, или триста девяносто четыре с половиной английских года. Бактун тринадцать, Травяной Бактун. Время, когда мир, или людская его часть, традиционно разлетается в клочья и переделывается заново. Я никогда не изучал религии, тем более однодневные культы, но не мог припомнить, какой из них связывал до того хуэтлакоатлей с концом цикла.

Завершение каждого цикла приносило с собой самые разнообразные пророчества о конце света. Во времена императора Монтесумы они, казалось, сбылись, когда высадившиеся испанцы разожгли мятеж среди подвластных ему племен. Но испанцы склонились перед мощью Империи, и когда годы спустя пришли англичане, они выстроили Английский квартал не как завоеватели, а как мирные торговцы. Постепенно преемник Монтесумы, Монтесума Пятый, тот самый Император из знаменитой легенды, сумел вторично объединить Империю, и куда более надежно, чем до появления англичан.

Если не считать этих знаменательных событий, остальные концы циклов были довольно однообразными: обычная квота войн, эпидемий и восстаний. Ничего особенного. По крайней мере, так нам вдалбливали в школах для знати. Новый цикл начинался с разжигания священного огня на вершине Великой пирамиды на Главной площади, на берегах озер Мехико. Законность правления Императора подтверждалась, и жизнь шла своим чередом, почти не меняясь от цикла к циклу. Сменялись лишь неофициальные культы, по мере того, как обещанные прежними чудеса не свершались. Старые, дискредитировавшие себя, незаметно и тихо исчезали.

Оставив позади прежнюю жизнь, я обнаружил, что простолюдины относятся к подобным вещам иначе. Для них конец цикла означал коренное изменение, шанс восстановить мировое равновесие и, следовательно, облегчить долю бедняков.

Но все это лишь мечты. Даже здесь, на терпимом Юге, священники не посмели бы сеять семена мятежа или критиковать указанный Богами порядок вещей. Все же, откуда столь странное убеждение, что знакомому нам миру приходит конец? По-прежнему ли сильна Империя и бдителен Император? Зреет ли в стране недовольство, ходят ли бунтарские слухи, увеличилось ли количество преступлений? Не смягчились ли наказания? И так ли уж странно, что Тростники и Лягушки, знать и простолюдины и даже хуэтлакоатли могут быть слиты в нечто новое и лучшее не далее как в следующем цикле?

С этой мыслью я остановил водное такси, и велел везти меня по чрезвычайно шумным каналам обратно в Английский квартал.

Дядюшка Тлалок продержал меня в приемной почти четыре часа. Правда, докладывать было почти нечего, но не стоило возбуждать в дядюшке излишних подозрений относительно моей встречи с Толтектекутли.

Наконец он снизошел до меня, выслушал со скучающей физиономией и, не сказав ни слова, отпустил небрежным взмахом руки: верный признак, что он не слишком доволен. Не потрудившись прикончить последнюю порцию выпивки, я отправился домой. Дождь поливал, как из ведра, так что на этот раз на меня мочилось не менее трех миров.

Добравшись до своего многоквартирного дома, я обнаружил, что в вестибюле темно. Вещь вполне обычная. Газовый рожок в глубине помещения был старым, часто выходил из строя, и следить за ним считалось обязанностью швейцара. Но сегодня я почуял что-то неладное, поэтому прижался к стене и выхватил меч. Так и поднимался к себе, плотно прильнув к стене и осторожно дергая ручку каждой двери, мимо которой скользил на цыпочках.

Все оказались заперты. Все, кроме моей. Я буквально распластался по стене и кончиком меча повернул защелку. Дверь бесшумно отворилась. Значит, дело совсем худо. Я намеренно оставлял петли несмазанными.

Дьявол!

В комнате все перевернуто вверх дном. Подушки и сиденья вспороты, содержимое полок сброшено на пол, сами полки сняты. Низкий столик опрокинут, словно в нем искали тайник.

Я шагнул к спальне. Такой же беспорядок, если не считать шкатулки у изножья кровати. Стоит правильно… почти.

Я очень ревностно отношусь к шкатулке и обычно зажимаю волосок в правом углу под крышкой. Тот, кто обыскивал ее, почти все сделал правильно. Поместил почти под таким же углом, только вот на полпальца сдвинул с того места, где я ее ставил. Да и волоска не оказалось. Видимо, выпал, когда шкатулку обыскивали.

Я отвернулся, проклиная себя за то, что в голову вообще взбрело хранить подобную вещь, и тут сообразил: нет ни моего слуги Уо, ни хотя бы его тела. По-прежнему держа меч наготове, я обошел всю квартиру.

Уо отыскался на своем тюфячке у кухонного очага, и, как ни удивительно, живой. Он почти не пошевелился, когда я пнул его ногой. Краткий осмотр подтвердил, что его опоили, и судя по виду, из него до утра вряд ли что-то вытянешь.

Я вернулся в гостиную, перевернул стол, вытащил наименее пострадавшую подушку и достал кувшин с текилой. Срочно требовалось успокоить нервы и хорошенько поразмыслить.

Очевидно, разгром учинил не мой личный враг и не из чувства мести: недаром кожу оставили в шкатулке. Нет, это чистый бизнес — у меня надеялись что-то обнаружить. Не кожу и не деньги, хотя мой сейф очистили. Так что же именно?!

Я мысленно вернулся к словам священника. Итак, моя роль при смене циклов заключается в неведении. Цепляться за неведение, лелеять его и признаваться в своем неведении?

Черта с два!

Я в самом деле ничего не знаю, но именно это незнание и доведет меня до безвременной кончины. Тот, кто обыскивал квартиру, пребывал в уверенности, будто я достаточно хитер, чтобы надежно спрятать ЭТО. Следующий очевидный шаг — схватить меня и допросить. Весьма сомневаюсь, что они примут на веру столь банальный ответ, как «ничего не знаю», разве что эта самая фраза сорвется с моих губ вместе с последним вздохом.

К этому времени кувшин наполовину опустел, и я лишился способности связно мыслить. Поэтому я сунул стул в дверную ручку, снова толкнул ногой Уо и, не дождавшись результата, поковылял к кровати.

Сон резко оборвался. Я ощутил чей-то взгляд и дыхание. Не слуги. Кого-то другого.

— Дым? — промямлил я.

Молчание. Чужак в моем доме, у моей постели, как изъеденный хворью дух, влетевший сквозь открытое окно. Не хватало мне очередного кошмара! Спина, от шеи до копчика, неестественно похолодела. Я не шевельнулся.

Наступал рассвет. Сияние павших воинов, провожающих солнце, плывущее по дуге сегодняшнего дня, слабо просачивалось сквозь москитный полог. Я уставился в пустоту, пока глаза не привыкли к полумраку.

Но тут закукарекали соседские петухи. Мои нервы почти не выдерживали напряжения, но я смог собраться, приготовиться и осторожно оглядеть комнату. Никого. Никто не маячит в углах.

Но все-таки что-то было рядом. Почти касалось меня.

Существует старый, как мир, способ мести, когда магия помещается внутрь человеческого тела, ядовитых насекомых или рептилии. Если под рукой нет подходящего колдуна, применяют более грубый, но не менее действенный метод: подкладывают смертоносное создание в кровать. В наши дни среди тех, кто по уши завяз в жестоких межродовых распрях, в ходу именно последний.

Мой сон был глубок, но не спокоен, поэтому я запутался в простыне. Медленно, глубоко дыша, я пытался расслабить все мышцы, не слишком ими двигая. Потом поднял голову, осмотрел себя, но не увидел и не почувствовал ничего и уже едва не вздохнул от облегчения. Но тут что-то сверкнуло в разгоравшемся свете. Совсем крохотное. Около самого лица. Рядом с сердцем.

Там, в шатком равновесии, на сбившейся простыне, лежал изящный шедевр искусства резчика, приведший меня в ужас. Бабочка, мастерски сделанная из черного вулканического стекла. Настоящая обсидиановая бабочка, воплощение богини ночных видений. Тень Императора, в традиции древних поэтов, использовал эту хрупкую, острую, как бритва, метафору в качестве предупреждения.

В народе поговаривают: если обращаться с бабочкой как можно бережнее, снять с себя и отложить, не поломав, не разбив и не порезавшись, то судьба дарует тебе жизнь. Малейшая оплошность — и ты обречен.

Я вспомнил, как мать всегда просила меня быть осторожным и как моя беспечность приносила ей боль и разочарование. Мучительным усилием я выпростал руку из-под простыни. Бабочка покачнулась и скользнула в складку ткани. Я медленно потянулся за ней, целясь в плоскую поверхность крыльев. И взвыл, когда край черного прозрачного крылышка впился мне в палец. Я инстинктивно отдернул руку. Бабочка, словно живая, пролетела через всю комнату, ударилась о стену и рассыпалась черными искрами.

Я вскочил, высасывая кровь из пальца, подобно жаждущему богу, и подумал: «Пусть меня и зовут Счастливчиком, теперь уже нет ни малейшего сомнения, что родился я на второй день Кролика».

Явившись на зов дядюшки Тлалока, я обнаружил, что он трезв. И не собирается пить. Дурной знак. Очень дурной.

Я встал на колени и низко склонился, чувствуя, как его глазки буравят мой затылок. Он не разрешил мне подняться, только продолжал пялиться с видом оцелота, который никак не может решить, то ли немного поиграть с глупым птенчиком, то ли сожрать сразу.

— Насколько мне известно, прошлой ночью в твоей квартире произошло некоторое недоразумение, — промолвил он наконец.

Выслушав всю историю, он не выказал ни малейших эмоций.

— Похоже, кому-то понадобилось то, что у тебя есть, — мягко заметил он.

— Похоже на это, дядюшка-цзин.

— Что? — вдруг взвился он. Голос его подействовал на меня подобно удару кнута. — Что им нужно?

— Клянусь будущей могилой, дядюшка, я не…

— Что ты взял у хуэтлакоатля? — проревел он.

Я съежился.

— Ничего, дядюшка. Даю слово. Спросите Девять Оленей, если не верите.

— Его уже допрашивают. Другие, — медленно протянул дядюшка. — Твоего кузена Девять Оленей взяли вчера. По всей видимости, сделал это Тень Императора. Похоже, его императорское величество все-таки решил поинтересоваться гибелью хуэтлакоатля.

Я вдруг почувствовал, что, несмотря на кондиционер, покрыт потом. Противная влага уже пропитала тунику под мышками и постепенно стекала по спине и груди. Трудно даже представить, чем все это кончится.

Дядюшка снова уставился на меня, совсем не обнадеживающим взглядом.

— Не так уж редко случается, — мягко заметил он, — когда кто-то, соблазнившись богатой добычей, готов утаить сокровище.

Я припомнил, что случалось с такими людьми… теми, из которых дядюшка Тлалок решал сделать пример в назидание остальным, и вздрогнул. Поверьте, бывает участь куда страшнее, чем когда с тебя медленно сдирают шкуру.

— Дядюшка-цзин, еще раз клянусь, что не утаил ничего. Своей могилой клянусь, — повторил я.

Дядюшка продолжал глядеть на меня так, что сразу было понятно: могила для него не просто метафора. Потом он откинулся на спинку, положил одну руку на Смерть, другую — на Чудище Земли и снова оскалил зубы в хищной ухмылке.

— Я верю тебе, мальчик мой. Ты говоришь, будто ничего не брал, и, разумеется, никогда бы не стал лгать мне.

— Еще бы, дядюшка, — прохрипел я.

— Значит, не о чем спорить, — объявил он с той же ужасающей сердечностью. — Но, племянничек…

— Что, дядюшка?

— Если найдешь эту вещь, сразу скажешь своему старому дядюшке, так ведь?

— Конечно, дядюшка. Конечно.

Он сделал знак, и я, не вставая с колен, поспешно попятился к порогу.

Я бродил по улицам, изучая собирающиеся облака и игру света на поверхности вод залива. Идти было некуда. Поговорить не с кем. Люди, которые вроде бы что-то знали обо всем этом деле, плохо кончали.

На оживленном перекрестке стоял старик со спутанными волосами традиционного священника и с вялой, очевидно, накачанной наркотиками гремучей змеей в руке. Завидев меня, он ткнул рептилию мне прямо в нос.

— Только за единственную маленькую золотую монетку, — прохрипел он голосом, съеденным годами сидения над священным дымом, — я позволю погладить благородного гада, который предупреждает жертву, прежде чем нанести удар. Это брат Крылатого Змея, подарившего нам закон и культуру. Прикосновение принесет тебе удачу.

Морда змеи почти уткнулась мне в лицо. Пасть открылась, обнажив зубы. Однако хвост с погремушками бессильно болтался.

— Сомневаюсь, о немытый, — отозвался я, не замедляя шага. — Твой друг, похоже, готов сделать исключение и застрекотать после того, как меня ужалит.

— Святотатец! — завопил старик мне в спину. — Боги тебя накажут!

— Знаю, знаю, — отмахнулся я.

Вся беда в том, что я понятия не имел, в утаивании какой реликвии меня подозревали. Я боевой топор, чистильщик, а не мелкий воришка. И что же именно я мог сунуть под плащ, вытащить из храма Магистра Смерти и спрятать в квартире или ином тайнике? Чем эта вещь так важна?! И почему могла находиться на теле мертвого хуэтлакоатля?

А может, и в теле?

Мысль была слишком отвратной, чтобы додумывать ее до конца. Кроме того, на шее дыбом встали волоски, а это означало, что меня преследуют. Старый болван с одурманенной змеей все еще пялился на меня. И не он один. Прохожие отворачивались, стоило им поймать мой взгляд, но я видел: все остро ощущают мое присутствие. Каждое окно и каждый угол таили в себе угрозу.

Я сжал рукоять меча. Слишком много народу вокруг. Я никак не мог понять, есть ли среди них тот, кого мне следует искать. И шагал все быстрее, так что вскоре почти бежал, заглядывая в опустевшие переулки. К несчастью, в них чаще всего действительно никого не было. Любого можно окружить, прикончить, оставить тело на куче мусора.

Но тут кто-то схватил меня за руку, в которой я сжимал клинок. Я почувствовал удар по голове. В глазах взорвался ослепительно белый шар, и я провалился во мрак.

Звуки труб из витых морских раковин наполняли воздух: долгий низкий гул, предупреждающий о приближении урагана. Гигантская статуя Богини Бурь рядом с английскими доками уставилась на меня и облизала растрескавшиеся каменные губы розовым мясистым языком. Волны откатывались назад к южному континенту, оставляя увязающие в вонючем иле корабли. Я помчался в гору, к более высокой точке суши.

Город покинули. Бросили. Единственными признаками жизни были клетки с попугаями, превратившимися в скелеты, да муравьи, очищавшие остатки высохшего мяса. Неужели я спал, пока жители уходили неизвестно куда? На улицах ни души. Ни малейшего движения, если не считать летавшего по ветру мусора.

Облака кипели, беспорядочно громоздясь. В глубине земли слышалось глухое ворчание, отдававшееся в моих костях и катившееся по небу. Ветер усиливался, завывая, как мать всех духов болезни.

И тут на город обрушился дождь. Только не водяной. Предметы, бомбардировавшие меня, оказались яйцами. Ударяясь о землю, они раскалывались, источая дымящуюся пурпурную жидкость и плавающие в ней тельца крошечных существ, напоминавших человеческие зародыши.

— Чудище Земли, пожри меня! — взвыл я.

— Тише, Счастливчик, — увещевала Мать Ягуара. — Все будет хорошо. Смотри.

Она протянула мне зеркальце из полированного обсидиана. Я взглянул в него и узрел свое лицо. Кожа висела пустыми складками. Я схватил ее в горсть и оторвал. Под кожей обнаружилась морда хуэтлакоатля.

— Узри свою судьбу, Два Кролика, — объявил Толтектекутли, успевший перехватить зеркало. Я снова взглянул в него и погрузился во мрак. В нос бил едкий дым, и я закашлялся от мерзкого змеиного смрада.

— Он приходит в себя, — донесся откуда-то издалека незнакомый голос.

Мир покачнулся, с моей головы сдернули капюшон, и я ошеломленно заморгал от яркого света.

Первое, что пришло мне в голову: муж Три Цветка здесь явно ни при чем. И тут я окончательно очнулся. Комната оказалась низкой, мрачной и сырой. Газовые рожки были почти прикручены, поэтому разглядеть мало что удалось. Мебель была тоже чересчур низкой, и оттого неудобной, по крайней мере, для людей. Кстати, передо мной стояли трое, и еще один скорчился в глубине комнаты. Поправка: в глубине комнаты скорчилось нечто. Не человек. Хуэтлакоатль, первый обладающий интеллектом, из тех, кого я видел живыми.

— Нам нужно тело, — резко бросил один из Представителей.

— Что?

— Тело убитого. Вернее, то, чего недостает у тела. Ну же, не трать времени Великого. Отдай это нам.

Один из троицы повернулся к хуэтлакоатлю и принялся квакать и крякать, очевидно, переводил. Я не смог разобрать выражение морды хуэтлакоатля, но это, вероятнее всего, было к лучшему.

— Но вы же унесли тело, — удивился я.

Выслушав перевод, хуэтлакоатль взревел.

— Все, — терпеливо повторил Представитель. — Мы должны получить все.

— Но его не приносили в жертву, так что там и было все.

— Лжешь! — взвизгнул Представитель. — Думаешь, можно беспардонно врать, потому что мы не пытаем вас, как животных? Но мы узнаем правду и получим сокровище рода, недостающую часть тела Великого.

Мои мысли лихорадочно заметались. Девять Оленей утверждал: тело сохранилось в целости. Это означает, что он просто не знал правды. На теле должно было остаться нечто. Возможно, знак отличия — ранга или положения. Тогда все сходится, особенно, если учесть намеки дядюшки Тлалока на то, что труп обокрали. Некоторые священники считали святыни, которые носили на себе, частью своего организма. Ходили также истории о том, что хуэтлакоатли носили украшения из драгоценных камней, а также из куда менее приятных вещей. Все знали, как сложно иметь дело с Представителями, но все вышесказанное имело смысл.

— Опишите мне эту штуку. Ту, которая пропала с трупа Великого.

На этот раз рев хуэтлакоатля потряс стены, и я подумал, что Представитель взорвется, но он только побагровел и стал задыхаться.