Рассказы итальянских писателей

Рассказы итальянских писателей

Эдуардо де Филиппо

Рисунки автора

Изо дня в день

Итальянский зритель хочет прийти в театр попозже, уйти пораньше и увидеть длинный спектакль.

Меня всегда беспокоили не те, кто приходит в театр после начала первого действия, а те, кто уходит, не дожидаясь конца третьего.

Зрители делятся на тех, кто веселится сам по себе, тех, кто веселится, если веселятся другие, и тех, кто никогда не веселится, даже если другие веселятся.

В труппе есть крупные актеры, просто актеры и самодовольные глупцы.

Зритель всегда уверен что он открыл тебя исключительно благодаря своей интуиции подлинного знатока. При всяком удобном случае он напоминает тебе, что ты должен век его благодарить уже за одно то, что он тебя открыл, признал и поддержал. Ему и в голову не приходит, сколько трудностей, лишений и разочарований ты испытал, прежде чем он открыл тебя, признал и поддержал.

Попробуйте выйти на сцену и заинтересовать зрителей своим героем, не произнеся ни единого слова. Если через минуту из зала донесется голос: «Ну и что?» — заплатите штраф директору труппы и смените профессию.

Тот, кто видит в игре сплошное развлечение, становится зрителем самого себя.

Рискуя прослыть реакционером, признаюсь, что предпочитаю театр «крупного актера» театру «крупного режиссера». Первый по крайней мере не столь дорогостоящ.

В чем театральные муки итальянского антрепренера? Как заменить на сцене один трактирчик другим.

У директора театра те же функции, что у дирижера. Он тоже поднимается на свое место, но знает, что не найдет на пюпитре нот. И все-таки дирижирует как умеет.

Главный герой пьесы — сама пьеса.

Написать значительную, социальную пьесу легко, значительно труднее заставить зрителя ее смотреть

Если ты не знаешь заранее, чего хотят от жизни персонажи твоей пьесы, то разве могут знать зрители, к чему зовут их эти персонажи?

Сколько идей может гнездиться в мозгу? Если это человек большого ума — одна-единственная, если малого — множество. Из одной идеи порой возникают литературное произведение, театр, цивилизация.

В Италии драматург нуждается в «своем» зрителе, а не просто в зрителе.

Америка нам поможет

Пока готовят декорации, хочу поговорить с вами об экономической политике. Обычно я люблю побеседовать с человеком с улицы; это позволяет мне передать на сцене то чувство доброты и жизненной справедливости, которым он щедро наделен. И вот однажды, гуляя по Неаполю, я встретил возчика Тотонно и спросил у него:

— Что ты думаешь о нашем финансовом положении? Как по-твоему, Америка нам поможет?

Тотонно ответил уверенно, словно он обдумывал это долгими вечерами:

— Конечно. Хочет не хочет, а поможет. Это в ее интересах.

— Почему в ее интересах?

— Очень просто, если позволите, я вам приведу один пример. Знаете историю про сумасшедшего с тарелочками?

— Нет...

— Тогда я вам все сейчас объясню, — воодушевился Тотонно. — В одном сумасшедшем доме (не знаю, почему Тотонно сравнил нынешнее положение в стране с обстановкой в сумасшедшем доме, скорее всего он имел в виду весь наш безумный мир) в большущей палате лежало с десяток больных. Кровать одного из них стояла у самой веранды, окна которой выходили в сад. У этого ненормального была безобидная и, пожалуй, даже полезная мания — он лепил во дворе из мокрой глины тарелочки. Наконец настал такой день, когда от тарелочек некуда было деться. Они лежали у бедняги-сумасшедшего под кроватью, возле столика и даже в проходе. Остальные больные с изумлением и восторгом глядели на эти горы тарелок, которые росли буквально на глазах.

— А мне тарелочку не дашь? — спросил у нашего сумасшедшего его приятель.

— Ну, а что я получу взамен?

— Денег у меня нет

— Тогда дай мне пуговицу, а я дам тебе тарелку.

Тут все сумасшедшие принялись срывать с одежды пуговицы и покупать на них тарелочки. Прошел день, неделя, месяц, и вот наступил момент, когда у всех больных попадали штаны. Пуговицы кончились, и они уже не могли купить тарелочки. Но сумасшедший гончар, одержимый тарелочной манией, упорно продолжал их лепить. И вскоре в палате снова прохода не стало от тарелочек. Сумасшедший хотел сбыть эти тарелочки, но никто не думал их покупать.

— Друзья, вы должны купить тарелочки: ведь я сумасшедший и остановиться уже не могу — такая у меня мания.

— Да, но у нас больше нет пуговиц.

В ту ночь сумасшедший гончар не сомкнул глаз. На рассвете он собрал в саду у веранды своих приятелей.

— Друзья, — громко, с мольбой в голосе обратился он к остальным сумасшедшим. — Я всю ночь не спал, искал выход из положения. Вот вам ваши пуговицы. Отдаю их, и теперь вы опять можете покупать мои тарелочки.

Марио Грассо

Городское управление

Повестка дня была длинной-предлинной.

В тот вечер мэру нездоровилось. Он вошел в зал заседаний, кутаясь в плащ, и просипел:

— Добрый вечер, друзья.

— Здравствуйте, синьор мэр.

Городское управление было в полном составе, включая и асессора Альдо Паркилио, имевшего привычку сбегать всякий раз, когда принимались ответственные решения. За это коллеги прозвали его Неуловимый Альдо.

Адвокат Овцини, асессор по продовольственным вопросам, сидел в углу к перелистывал вечерний выпуск газеты, проклиная на чем свет стоит корреспондента, не упомянувшего о его выступлении относительно свежемороженного мяса. Остальные асессоры сгрудились у стола, как всегда, слушали анекдоты коллеги Лисино. На этот раз он рассказал анекдот, который понравился всем, и когда вошел мэр, они попросили Лисино его повторить

— Потом-потом, — сказал глава города и громко высморкался, — приступим к повестке дня... Да, а где же секретарь?

— Он в соседней комнате — асессор Овцини попросил его отыскать какой-то номер официального бюллетеня за прошлый месяц.

— Есть еще время рассказать анекдот, — вмешался помощник мэра.

— Нет-нет, давайте приступим к повестке дня и, пока не придет секретарь, обсудим вопрос об одностороннем движении. Пора принять окончательное решение.

— Категорически возражаю! — воскликнул асессор по дорожной безопасности, дернувшись так, словно его укусила оса. — Хотите ограничить свободу движения?! В таком случае я немедленно подаю в отставку!

— Но вы же знаете, что печать...

— Я знаю, что на печать мне начхать. Простите, господин мэр, вы сами — журналист, но не всякое слово произносят по делу. И потом, этот вопрос не стоит в повестке дня.

— Но я имел в виду интересы граждан, мне-то самому, как вы понимаете...

— К черту граждан, — вмешался асессор Музумечи. — Кто в конце концов представляет интересы граждан?! И разве не мы являемся истинными и лучшими гражданами? А остальные пусть трудятся, на хлеб семье зарабатывают.

— Ваше утверждение, — пробурчал асессор Овцини, встав и подойдя к столу, — представляется мне, коллега Музумечи, крайностью. Да-да, это крайность, ибо разве можно всерьез утверждать, что мы первые граждане и потому способны выразить и защитить все до одного интересы избирателей.

— Я говорил не об избирателях, уважаемый коллега Овцини. Но раз вам так хочется все ополитизировать, считайте мои слова крайностью. И учтите, это в буквальном смысле слова мое последнее на сегодня утверждение.

- Последнее причастие, — глупо хихикнув, добавил асессор Паркилио.

— Господа, хватит спорить по пустякам, — перекрывая все голоса, пророкотал асессор Дурино. — Пора обсудить вопрос о сооружении писсуара на виа Дей Лампиони.

— Нет-нет, дорогой Дурино, — резко возразил асессор по убою скота, — мы должны строжайшим образом придерживаться повестки дня. Но если вы хотите обсудить другие проблемы, то самая важная из них на сегодня, разумеется, цены на сосиски.

В спорах о первых гражданах, писсуарах и сосисках пролетело часа два, а договориться о том, с какого вопроса начать, господа асессоры так и не смогли.

Тем временем вернувшийся в зал секретарь успел выкурить шесть сигарет, а асессор Паркилио три раза сходил в туалет, поклявшись, что никогда больше даже не притронется к жареной телятине. Адвокат Овцини возразил, что это лишь предлог — уважаемый коллега явно не хочет голосовать относительно того, какой же вопрос обсудить первым. И тут раздался такой звук, словно заиграл контрабас. Все обернулись и увидели, что Альфио, асессор по вопросам здравоохранения и гигиены, безмятежно храпит, утонув в удобном кожаном кресле.

— Черт возьми, я же предлагал рассказать тот самый анекдот, — пробурчал помощник мэра.

— Но уже поздно, половина одиннадцатого, — робко возразил асессор Паркилио.

— Конечно, уже сто анекдотов можно было рассказать, — парировал все тот же помощник мэра.

После долгих уговоров мэр сдался и согласился выслушать анекдот, но только один и не длинный.

— Жил когда-то в аду, — начал свой рассказ Лисино, — один грешник. И вот однажды он узнал, что на земле умирает его самый близкий друг, а встретиться им не суждено, так как друг попадет в чистилище. Тогда он отважился просить у главного дьявола разрешения слетать на землю, чтобы попрощаться с другом. Сказано — сделано, вылез он из адского пламени и потребовал у дежурного дьявола отвести его к главному дьяволу. Его тут же перенесли в кабинет главного из главных — красивого дьявола, приземистого и плотного. К тому же рога у этого дьявола были поистине необыкновенные. Огромные, развесистые, прямо-таки величественные! Да, рога непостижимо великолепные даже для самого главы дьяволов. Грешник чуть было не воскликнул: «Ну и рога!» — но в последний миг удержался и лишь несмело пролепетал свою просьбу.

— Сгинь в огне! — мрачно ответил главный дьявол.

— Но, господин начальник, мне хватит и пяти минут. И потом, это мой лучший друг. Ради вашей любви к матери отпустите меня.

— Сказано тебе - сгинь в огне. У дьявола не бывает матери!

— Умоляю вас. Хотя бы из любви к вашим сестрам.

— Не приставай, сгинь в огне. У дьявола не бывает сестер.

— Тогда из любви к вашей уважаемой жене, господин главный. Сделайте такую милость

— Вот пристал. Сгинь в огне. У дьявола не бывает жены.

Грешник совсем уже было пал духом и покорился судьбе, но, подойдя к двери, обернулся и сказал:

— Господин начальник, приказы, конечно, не обсуждаются, и я подчиняюсь... Только очень было бы любопытно узнать одну вещь. Вы уж не сердитесь, господин начальник, за мою назойливость, но если у вас нет жены, откуда же появились эти красивые рога?

Из-за позднего времени, а главное, сложности обсуждаемых вопросов, заседание городского управления было перенесено на следующий день.

Воскресенье и сто патронов

Сегодня понедельник. На улице дождь. Коллега Спурио просил передать, что у него грипп и он пришлет завтра медицинское свидетельство. Вот что значит быть в чести у начальства! Сам начальник вошел к нам с неизменной улыбкой; ведь начальники, как и модные поэты, улыбаются, даже когда им тошно.

Батареи опять не работают.

Мой друг Евросевер говорит, что в Гамбурге светит солнце. Он знаток погоды почти на всех континентах. Каждую неделю отправляется в путешествие — улетает в субботу вечером и возвращается в понедельник первым же рейсом. На службу он является с завидной точностью и уже минуту спустя принимается рассказывать о викингах и о нравах, царящих в Северной Италии и в Северной Европе. Счастливый человек — сразу и путешествует, и ума-разума набирается.

В полдень, как всегда, выпил стакан молока. Многие утверждают, что это бурда, но для меня это — молоко. По крайней мере по цвету.

Коллега Раппа явно пудрилась впопыхах — заметил это по ее носу.

Мой друг Корнелио наверняка все еще лежит в постели. Должно быть, сладко спит. Он принадлежит к иной социальной категории — не работает, не платит налогов, ибо не имеет недвижимого имущества. Но зачем ему недвижимое имущество? Он неизменно прикрывается знаменем очередной правящей партии и потому, когда встанет, первым делом отдаст приказ.

Вторник. Забавный сегодня выдался денек. Мой друг Евросевер рассказал одну из своих бесчисленных историй. Каждое утро он приносит какую-нибудь новость, все больше из уголовной хроники. С обезоруживающей бесцеремонностью вмешивается в разговор и обрушивает на нас очередную сенсацию — дело о зверском убийстве, биржевой крах, внезапную смерть популярного актера при таинственных обстоятельствах. А заканчивает неизменным: «На службу же я, друзья мои, являюсь из чисто спортивного интереса — побегать по коридорам. Неплохая зарядка, правда?» Мы криво улыбаемся. Впрочем, мы тоже бегаем — в кабинет к начальнику по вызову.

Позвонил мой друг Валерио. Сказал, что прочел мою комедию и даже не поленился проверить, не совпадает ли она по содержанию с романом, который я написал два года назад. Потом спросил, не создал ли я еще какое-нибудь бессмертное творение, а то он готов снова проверить возможные совпадения. Да, друзья у меня один лучше другого.

Этот невежда, наш мэр, женился на дочери инженера Биотти, между прочим, моей недавней невесте. Все правильно — от бывшего жениха к настоящему мэру.

Денег опять не хватает, ведь жалованье мне давно не повышают, а я, болван, пока замещал помощника начальника, не догадался украсть ни лиры. А вот у моего друга Корнелио — машина и шофер: он встает ровно в двенадцать часов, в карманах у него по миллиону, и каждое его слово, даже самое пустое, на вес золота.

Встретил Джованну Раппа с новым любовником.

Наш депутат в одиннадцать утра отправился в парикмахерскую. За ним стайкой летели подхалимы и прихлебатели с выражением блаженства на лице. Да, ожидание подачки делает людей счастливыми.

Среда. Решил смотреть на все философски, как бы отстраненно. Начал с такой посылки: я глупец, мир ужасен, так что ж теперь — умирать? Находятся, однако умники, которые принимают все всерьез. Вот уж возомнили о себе!

Все-таки приятно, когда начальство тебя замечает. От радости весь даже съеживаешься. Ведь обычно начальство либо глядит мимо, либо принимает тебя за телеграфный столб.

Наш коллега Куальо со второго этажа пришел в новом костюме и очень боится, как бы мы не обратили на это внимание.

Синьорина Дзокки по-прежнему ни с кем из нас не здоровается. Но и синьора Бьянки, а у нее диплом экономиста, тоже с нами не здоровается. А почему? Ну, надо же как-то заявить о себе и выделиться — закон жизни.

А вот синьор Бракко, чиновник группы «А», упорно не здоровается только со мной. Похоже, относит меня к разряду червей. Сам он паук, но с положением. В нашем мире животных это главное.

Мой друг Евросевер говорит, что по его заказу один викинг строит ему ладью, точно такую же, как у Эрика Рыжего. Он явно хочет стать морским снобом.