Помоги проекту - поделись книгой:
Севера нет и нет, хотя он сказал: полчаса. Тонкая ниточка тревоги натягивается в самом низу живота. Меня мутит.
— …Я аж косяк выронил. Типа, не втыкаю: это наркоэротика или технопорно? Прикинул уж, не подъехать ли к этой красотке, но вовремя откатил — мозги дороже. Север этот — уж больно непростой… Мудренее собственной дури!
Мне неуютно здесь, от дыма появляется во рту металлический привкус. Я забираюсь в самый угол диванчика, в подобие тени, а Севера все нет.
Жесткая земная музыка вибрирует и нарастает. Сквозь ее шум я вдруг слышу, как просыпается Дилейна.
Не могу здесь находиться ни минуты. Я вскакиваю и, едва не перевернув стол, бросаюсь к двери.
На пороге меня хватает за локти Север:
— Уходим, быстро!
Нет времени для разговоров. Я едва успеваю перекинуть ногу через спину Дилейны, как Север бросает рыбу вперед, через узкий проход меж каменных стен, и вовремя — угловатая туша бродяги мелькает навстречу совсем рядом. Но Дилейна уклоняется и выводит нас на открытую воду улиц.
— Держись, малек!
Слова Севера тонут в реве рыб. Мы покидаем нехорошее место, куда нас зачем-то занесло, но неприятности не заканчиваются. Две, а потом и три бродяги устремляются за нами следом. На их верхних плавниках разгорается алое и голубое сияние.
Сначала мне кажется, что они позарились на беззащитную, скованную корявым металлическим телом Дилейну. Но по мере того как, петляя, мы выбираемся к окраинам города, я прозреваю: их цель — Север. Север — с его талисманом, с полными карманами попрыгушачьей икры, с толстыми пластами земных бумажных ракушек за пазухой.
Еще несколько бродяг ждут впереди: они всегда охотятся стаями, это знают все — к счастью, и Север тоже.
Какой бы большой уже ни выросла моя Дилейна, она все-таки может пройти там, где застрянет любая бродяга.
Мы наконец вырываемся из пленившего нас так надолго города. Но все еще остаемся в смрадном мире Земли.
Сейчас или никогда, понимаю я — и со страхом думаю, что никогда.
Ветер свистит в ушах, я вжимаюсь в спину Севера.
Бродяги, полыхающие красными и синими огнями, раздирающие перед собой воздух голодным хищным ревом, начинают нагонять нас.
Север что-то зло бормочет — я не слышу. Наверное, понукает Дилейну.
Мне хочется спросить: что ты сделал с моей рыбой, северянин? Во что превратил мою верную, умную, ласковую Дилейну? Хоть пришпорь ее сейчас — она не прыгнет в небо, не замерцает золотым и красным, не нырнет в море, утягивая нас за собой. Нас догоняют, и через несколько минут ты наконец соприкоснешься с тем, что такое твоя любимая Земля.
— Сейчас прыгнем, — кричит Север. — Вперед, шагов на пятьсот, как только будет кусок прямой дороги. Приготовься!
Он сутулится и запускает одну руку за пазуху.
— Нет! — я надеюсь, очень надеюсь, что мой любимый слышит меня. — Север, нам нечего тут делать! В Аталану, и только туда!
Он меня слышит. Я понимаю это, потому что, даже прижавшись к его широкой спине щекой, чувствую, как он качает головой.
— Вперед, и снова вперед! — кричит Север. — Два-три прыжка, и им нас не найти! Не бойся, Лейна!
А я и не боюсь. Я отбоялась свое — и все мои страхи сбылись. Я далеко от дома — так далеко, что нет смысла говорить о расстояниях. Человек, который привез меня сюда, человек, которого я люблю, ветреный мальчишка, отнимающий мое право на предназначение ради выдуманной, эфемерной свободы, не намерен советоваться со мной, он давно уже все решил сам.
Бродяги совсем близко — хищные стальные клыки подбираются к хвосту Дилейны, огонь их глаз слепит, как солнце.
Трескается, расступается перед черным кораллом Севера вязкое прогорклое земное пространство, и в одно мгновение мы оказываемся на пустынной дороге, и черная лента дороги гудит под плавниками Дилейны, и сполохи бродяг мерцают далеко позади.
— Сейчас еще раз, — полуоборачивается Север.
Я даже могу представить его самодовольную улыбку — будто это он сам, а не наследный талисман перекинул нас сквозь ничто.
— На Аталану, Север, — громко говорю я, стараясь дотянуться губами до его уха. — На Аталану, пожалуйста! Я хочу домой!
Трепещут ветви пыльных испуганных деревьев, охраняющих дорогу. Встречная рыба обливает нас светом. Бродяги понемногу вычерпывают возникшую между нами брешь. Север не отвечает.
— Не сейчас, Лейна! — говорит он наконец. — Давай сначала доберемся до дома и там обсудим все, не торопясь.
— Дома? — кричу я, срывая голос. — Эта могила, это безрыбье уже стало тебе домом?! Мой дом там, где моя семья, где мой остров, где я хочу жить на радость и счастье!
Наивные слова церемонии тонут без ответа. Дилейна заходит в плавный вираж, выбирая плавниками щебень и пыль с края обочины.
— Приготовься, — чужим, грубым голосом говорит Север.
Когда он снова пригибается, спрятав руку под куртку, и перед нами разверзается отвратительная рваная дыра, я что есть сил прыгаю в сторону — и еще до удара о землю успеваю увидеть, как исчезает Дилейна и оседлавший ее Север, и невидимые лоскуты воздуха трепещут там, где только что разорвалась связывавшая нас нить.
По бесконечному склону, заросшему буграми жесткой травы, я качусь и качусь прочь от дороги, в никуда. Я перестаю ощущать верх, и низ, и удары, и боль, и тело.
Мне кажется, что стоя босиком в теплом прибое лагуны, я глажу круглую спину Дилейны, разбираю перышки плавника, кладу ладонь на ее широкий твердый лоб. Рыба чуть шевелит хвостом и тянет меня на глубину. Мне лень плыть, мне хочется плескаться на мелководье, но Дилейна нетерпеливо дергает мою руку. Я крепче цепляюсь за плавник, подгибаю колени, прижимаюсь грудью к расписной чешуе и отталкиваюсь от дна. Моя рыба несет меня по пляшущей солнечными бликами ряби поверхности, постепенно разгоняясь, набирая скорость с каждым движением хвоста и плавников.
— Ты моя рыба, — я выпускаю изо рта смешные пузырьки воздуха. — Моя Дилейна! Я знаю, знаю, ты станешь лучшей Матерью-Рыбой за тысячу лет. — Воздух наконец уходит совсем, и бульки больше не мешают мне говорить. — Мы будем жить долго-долго и увидим наших правнуков, и их правнуков, моя Дилейна!
Меркнет день, и изнанка моря окрашивается в сиреневый, лиловый, темно-синий. Дилейна стремительно поднимается к поверхности и оставляет меня там. А сама взмывает в воздух, делает надо мной прощальный круг и исчезает в темноте.
Ноги нащупывают дно — заросшие илом валуны, нагромождение неверных, скользящих под пальцами шершавых округлостей. Я выползаю из воды и карабкаюсь вверх и вверх, не видя ни зги вокруг. Иногда прибой звучит по-особому, медленно нарастая гудящим шипением, а потом так же постепенно затихая. Почва под моими руками то осыпается и крошится, то грязно липнет к пальцам.
Наконец я достигаю ровной площадки и долго лежу, набираясь сил. Земля здесь спеклась и стала твердой и ровной. Из-под моей щеки уходит вдаль ровная белая полоса в ладонь шириной.
Светящиеся глаза чужой рыбы показываются вдалеке, летят на меня с небывалой скоростью, как во сне. Замирают прямо надо мной. Я закрываю глаза и проваливаюсь в багровую дремоту.
Сильные руки хватают меня под мышки, встряхивают, подтягивают к рыбе, и вот уже снова уплывают за спину трепещущие кроны деревьев, и полоса дороги стелется рыбе под плавники, и пахнет морем, перегретыми ракушками, соленой пеной…
— Оклемалась? У-у, тютя, — цокает языком широколицый рыжеватый рыбовод, — и где ж ты так наклюкалась, дитя неразумное?
Я смотрю на его толстые покатые плечи, волосатые клешни на руле, тяжелый подбородок и осознаю: Дилейны нет рядом. Я абсолютно одна, и, если что, совсем некому будет меня защитить.
— Что молчишь, недотыкомка? — рыбовод на пару секунд отвлекается от дороги и разглядывает меня внимательнее. — Хоть звать-то тебя как, помнишь?
— Лейна, — с трудом разлепив губы, выговариваю я.
— Лена — имя хорошее, — кивает рыбовод. — С таким светлым именем, а докатилась! Водки нажралась — или чего похуже? Ты ж совсем молодая девушка, Лена, о здоровье надо думать! Сейчас вокруг столько всякой гадости… Но ты же не с Луны свалилась, всё сама знаешь, так зачем себя губить?..
Он бубнит и бубнит, вяжет в гирлянду пустые слова, а я смотрю, смотрю, смотрю сквозь его боковое окно на проплывающее мимо красно-синее зарево. Бродяги застыли полукругом, будто загнали жертву в ловушку. Перед ними распростерта беспомощно завалившаяся на бок гигантская грузовая рыба. Бесформенный комок темнеет под ее передними плавниками. Я зажмуриваюсь, но картинка, которую успеваю увидеть, высвечивается на закрытых веках. Штрих за штрихом, линия за линией, передо мной появляется исковерканное тело Севера, торчащие в разные стороны блестящие кости Дилейны и рассыпанные по асфальту на десятки шагов золотистые и красные искорки ее чешуи…
Я теряю сознание.
Фёдор Семёнович оказался порядочным и незлым человеком, в чем я убеждаюсь снова и снова — все восемь лет, проведенные рядом с ним.
В ту ночь он привез меня из травмпункта к себе домой, напоил крепким чаем и освободил для меня свою комнату. В моей жизни наступил период, когда самое главное, чтобы никто ни о чем не спрашивал. И он как-то почувствовал, понял и принял это.
Совсем немолодой человек, привыкший к одиночеству и тяжелому труду, воспринял мое появление как чудо и, похоже, боялся спугнуть. Так рыбовод старается не шевелиться, впервые прикармливая новорожденных мальков.
Фёдор Семёнович любил рыб — местных, земных рыбешек. И гордился своим аквариумом, квадратной стеклянной посудиной со склизкими стенками, в которой суетился рой разноцветных существ. Лишь полгода спустя мне хватило решимости избавить его от этого увлечения. Мне до сих пор стыдно за свою жестокость, но, с другой стороны, взамен я оставила ему себя…
Я осторожно намекала и раз, и два, не желая обидеть этого доброго человека, но потом ненароком разбила аквариум. Просто не могла терпеть, что рядом со мной бултыхаются в затхлой стоячей воде тупые, безмозглые твари, пародия на настоящих рыб.
Но это произошло много позже, а сначала я потихонечку, как моллюск из раковины, приглядывалась к мрачному, но не страшному миру Земли. Понемногу разбиралась в правилах и обычаях, заставляла себя запоминать буквы и написание слов, смотрела телевизионные программы, пестрые, как базар моего родного острова. Латала дыры в своих знаниях, чтобы больше никто не говорил, что я свалилась с Луны.
Но прежде всего я училась жить без Дилейны.
Я не уберегла свою рыбу — и, значит, уже никогда не могла стать взрослой женщиной. Таков был закон Аталаны — Аталаны, разбившейся для меня на куски вместе с коралловым талисманом Севера.
Но здесь, в окружающем меня безрыбье, жили — и многие даже счастливо! — тысячи, миллионы мужчин и женщин.
Когда я перестала бояться выходить на улицу, то сразу же бросилась искать тех, кто крутился вокруг Севера. В ночных клубах, в оглушающем хаосе светомузыки я бродила от столика к столику, вглядываясь в лица. На улице я каждый раз оборачивалась, едва заслышав звук мотоцикла. Казалось, вот-вот из ниоткуда вынырнет Артур со своей худосочной подругой, или Аглос, оседлавший норовистую Дистрезу, или кто угодно другой — лишь бы с заветным талисманом на груди. Я разыскала ночных рыбоводов и едва не вляпалась в серьезные неприятности.
И чем дольше длились мои поиски, тем меньше оставалось уверенности в том, что мне это нужно. Я не уберегла свою рыбу.
Фёдор Семёнович терпеливо молчал. Иногда я ловила его взгляд — и не чувствовала укора. Однажды он сказал, что, коль уж мне приспичило где-то мотаться по ночам, то ему спокойнее было бы находиться рядом со мной. И он по-прежнему ни о чем не спрашивал.
Он же первый раз отвез меня в консультацию, и он же с куцым букетиком гвоздик встречал из роддома и принял на руки ребенка, который вскоре стал ему сыном. А еще два года спустя родилась наша дочь.
У сына волосы северянина, и когда он ныряет — будто черная хищная звезда распускается под водой. Сыну не удается продержаться долго — вода здесь неправильная, и даже я начинаю в ней задыхаться. Когда он поплавком выскакивает на поверхность, то начинает неистово молотить руками по воде… И я снова проваливаюсь назад…
Что если бы я не рискнула тогда спрыгнуть с рыбы? Останься я за спиной у Севера на ревущей и скрежещущей плавниками Дилейне, может, и не случилось бы того столкновения, ведь моя рыба никогда не уплывала от меня так далеко, как тогда. Север был бы жив, здоров и рядом со мной. Я нашла бы способ уговорить, упросить, заставить его вернуться в Аталану. Я отпустила бы Дилейну в море, и она вернулась бы однажды, чтобы одарить мальками девочек нашего острова. И сейчас, сидя на остывающем вечернем песке, мы с Севером глядели бы на бесконечные волны до горизонта, а не на восемь двадцатипятиметровых дорожек, упакованных в кафельную коробку. Север, так что же такое — свобода?
Сын выныривает у бортика и встревоженно разглядывает мое лицо. Я улыбаюсь ему. Я всегда ему улыбаюсь.
А дочь совсем на меня не похожа. У нее тонкие бледно-рыжие волосы и брови. Наверное, кровь Фёдора Семёновича взяла верх над моей. Но от этого я не меньше люблю мою дочку.
Только все не возьму в толк, как воспитать девочку, у которой нет своей рыбы.
Ей придется взрослеть, не зная, что такое — растить крошечного малька, следить за ним, заменять ему оставшуюся в глубинах моря мать. К тому возрасту, когда девочку особенно легко обидеть, с ней не будет сильной и отважной подруги. Вместо верной и дружелюбной рыбы рядом окажутся только бездушные механизмы и хитроумные устройства.
Мне приходится быть рядом с дочкой куда больше, чем принято на островах, но в этом есть и особая, неожиданная радость.
Когда дети укладываются, я гашу в их комнате свет, оставляя открытой дверь в освещенный коридор, и сажусь на краешек дочкиной кровати.
— Если вы будете лежать тихо, то я расскажу вам, как Рыба-Ветер поспорила с Рыбой-Солнцем…
Они у меня знают много легенд — про Рыбу-Зеркало и ее своенравную хозяйку, про хитрого морского конька, пробравшегося в чужую пещеру, в пасти у бродяги, и как Рыба-Глашатай наказала ленивого островодержца, и о девочке, в полярной ночи спасавшей свою рыбу от Королевы льдов…
— Опять ты про свой рыбный отдел, — добродушно и негромко ворчит из кухни муж. — Вон, целая полка сказок! Про Кощея им почитай, про Карлсона какого-нибудь, Конька-Горбунка, Андерсена там… А то, что ни вечер, только хвост да чешуя!
Сын, раскинувшись морской звездой, тихонько сопит носом. Иногда чмокает губами и пытается, как плавником, сгрести в сторону одеяло.
И дочка уже спит, положив пухлую щеку мне на ладонь, обхватив запястье цепкими пальчиками. От тепла ее дыхания становится щекотно и спокойно.
— Баю-бай! — говорю я ничего для меня не значащее земное заклинание. — Баю-бай! Спите, мои мальки, я ваша мама-рыба.
АЛ МИШО
ЗАСОЛКА И КОНСЕРВИРОВАНИЕ
Клем Краудер непременно завопил бы, не заткни ему рот влажные пальцы, застрявшие между зубами и языком. Вместо крика из горла вырвалось нечто вроде клекота. Клекота испуганного птенца.
— И нечего трястись, — буркнул Данки, вытащив пальцы изо рта Клема и с силой надавив на его подбородок, чтобы как следует заглянуть внутрь. Для этого он зажег спичку и, держа ее под углом, внимательно осмотрел пасть Клема, равнодушный к пришельцу-фантому, материализовавшемуся футах в десяти за его спиной.
— Да только вчера я вытащил последний зуб у бабки Фигл, а она и глазом не моргнула.
Клем устремил взгляд мимо мигающего огонька, поверх плеча Данки, на упорствующего фантома. Он словно вырастал из серой дымки, с каждым моментом становясь все отчетливее. Молодая леди. Теперь Клем ясно ее видел. Более того, узнал!
— Смотри, Клем, новый зуб у тебя что надо, — объявил Данки. — Сел на место, как пришитый.
Вообще-то основным занятием Данки Дринкуотера была охота за съедобными моллюсками, но во время прилива он пополнял свои доходы практикой дантиста. Шестнадцать пенсов за удаление ноющего зуба, глоток виски для облегчения процесса, и даже протезирование: установка радующей глаз замены, старательно и, надо сказать, довольно ловко выструганной из подручных материалов.
Фантом наконец принял завершенную форму. Клем подумал, что из печальных глаз дамы должны литься слезы… при условии наличия головы. Только вот голову ей отрубили еще при жизни, и следы этого жестокого деяния до сих пор пятнали воротник грубого платья из домотканой материи.
Клем испустил стон ужаса, отчего огонек спички бешено заколебался и угас.
— Что это на тебя нашло? — возмутился Данки, швырнув потухшую спичку на пол, но случайно поймал взгляд Клема и почувствовал, как встали дыбом волосы на затылке. Он нерешительно повернулся.
Безголовая женщина стояла в центре полутемного рыбацкого домика. Сквозь ее тело ясно проглядывала цепь ловушек на лобстера. На руках она держала призрачного ребенка, взиравшего на них бесцветными глазами.
Данки издал вопль, так и не удавшийся Клему.
Фантом протянул прозрачную длань. Клем и Данки слетели с мест и прижались к дальней стене. Клем схватил с полки фонарь и держал его в вытянутой руке. Данки судорожно порылся в кармане, вытащил спичку, чиркнул ею о штанину и поднес к фитилю фонаря. Но прежде чем загорелся огонек, фантом неожиданно растаял.
— Господи-боже-мой! — выпалил Данки. — Молчаливая женщина!
— Точно, — подтвердил Клем, не в силах выразить ужас, скрутивший внутренности и оледенивший сердце. Молчаливая женщина в его рыбацком домике! Данки тоже видел ее и узнал, как, впрочем, любой обитатель Клэпборд-айленд на его месте. Она была своего рода знаменитостью, героиней местных легенд, оставившей кошмарный след в народных преданиях и моряцких песнях. Клем понятия не имел, почему привидение вдруг надумало появиться в его домике, но годы неустанного тяжкого труда и неудач позволили предположить, что это хотя и первый, но далеко не последний раз.
— Просто кровь стынет в жилах, — охнула миссис Краудер, когда на следующий вечер Молчаливая появилась снова. — Представить немыслимо! Я больше не проведу в доме ни единой ночи, можете быть в этом уверены, мистер Краудер!
— Я раздобуду подвесную койку, — пообещал Клем. — Переночуем в лодке.
Но на следующую ночь призрак появился снова. Клем долго, мучительно гадал, каким образом он ухитрился найти дорогу от фермы на рыбацкую шаланду, тем более что, по общему мнению, подобные создания обычно ограничиваются пребыванием на заклятой ими же земле. Миссис Краудер пригвоздила мужа прокурорским взглядом, пребывая в полной уверенности, что именно беспутный супруг и является источником всяческих неприятностей в ее многотрудной жизни.
Поделиться книгой: