Помоги проекту - поделись книгой:
ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ
1. Почему Москва служила прибежищем отставной знати?
2. Что собой представлял Английский клуб?
3. Охарактеризуйте устройство и убранство дома Фамусова.
4. Кто из персонажей второго плана в комедии имеет наиболее колоритный прототип?
5. Изменилось ли со времен Фонвизина отношение господ к крепостным?
РОМАН В СТИХАХ А. ПУШКИНА «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН» (1833)
С легкой руки В. Белинского за «Евгением Онегиным» в сознании многих поколений читателей прочно закрепилось определение: роман Пушкина – это «энциклопедия русской жизни».
Правда, не прошло и двадцати лет с момента появления такой формулировки, как Д. Писарев решительно отверг заключение Белинского. Писарев был уверен, что в «Онегине» дано «описание многих мелких обычаев, но из этих крошечных кусочков, годных только для записного антиквария, вы не извлечете почти ничего для физиологии или для патологии тогдашнего общества; вы решительно не узнаете, что давало ему смысл и направление или что поддерживало в нем бессмыслицу и апатию. Исторической картины вы не увидите; вы увидите только коллекцию старинных костюмов и причесок, старинных прейскурантов и афиш, старинной мебели и старинных ужимок. Все это описано чрезвычайно живо и весело, но ведь этого мало…».
Не будем пока решать, кто прав – Белинский или Писарев. К их спору мы вернемся позднее. Сейчас для нас важнее другое: имеет ли «энциклопедичность» пушкинского романа какую-то художественную нагрузку, или же это просто любовь к изображению того, что сам поэт назвал «фламандской школы пестрый сор»? Что если его творение и в самом деле, как сказано в том же «Онегине», «небрежный плод… забав, / Бессонниц, легких вдохновений»?
Дворянское воспитание и образование
Действие романа происходит в Петербурге, в Москве и в провинции.
В Петербурге читатель начинает знакомиться с главным героем произведения, обживая все новые и новые сферы бытования персонажа, и, наконец, становится вместе с ним обитателем «большого света».
Воспитание юного Евгения, как водится, было поручено сначала гувернантке, которую сменяет аббат, «француз убогой». Каковы были эти наставники, мы отчасти уже знаем и по «Недорослю», и по «Горю от ума». Разумеется, в столице уровень педагогов был повыше, но тем не менее будущий светский лев учится «всему шутя». «Педагогическая система, шлифовавшая русских людей XVIII и начала XIX века, сильно отличалась от позднейших приемов нашего умственного образования. Главной задачей воспитания был не практицизм, не приобретение необходимых для жизненной борьбы сведений, а придание наибольшего блеска и утонченности будущему светскому человеку, государственному деятелю или придворному. Вот почему заботы эстетического характера заметно преобладали в тогдашней педагогической системе…». [15]
Вместе с тем Онегин, с его острым и живым умом, вовсе не был невеждой. Хотя он и не приобрел навыков систематического умственного труда, он все же хранил в памяти «…дней минувших анекдоты / От Ромула до наших дней».
«Это было вовсе не так поверхностно и легкомысленно, как может показаться на первый взгляд. Тонкое культурное чутье Онегина и обширная начитанность его правильно подсказали ему интерес к этим острым осколкам минувшего. Он знал, вероятно, что парламентские ораторы Англии широко пользуются ими, а в руках таких мастеров исторического изложения, как Тацит или Гиббон, мелкий анекдот вырастает в монументальный стиль характеристики и литературного портрета». [16]
Симптоматично, что и сам Пушкин пользовался анекдотом как литературным приемом. В предполагаемом предисловии к «Капитанской дочке» он писал: «Анекдот, служивший основанием повести, нами издаваемой, известен в Оренбурге. Читателю легко будет распознать нить истинного происшествия, проведенную сквозь вымыслы романтические». Нужно только иметь в виду, что в пушкинскую эпоху под анекдотом понимали короткий рассказ о характерном происшествии из жизни исторических лиц.
Таким образом, для Онегина и людей его круга «мировая культура отстаивается в крепкий, благоуханный и острый ликер, в сложную вытяжку из мемуаров, поэм, газет, альманахов, романов и эстампов. Достаточно нескольких капель этого густого и жгучего эликсира – одной цитаты, одного анекдота, латинского стиха или английского афоризма, чтобы придать крепость, блеск и аромат целой беседе». [17]
Совершенствуя память и манеру выражаться, Онегин, как уже сказано, не преследует карьерных целей. В 16–17 лет (по тем временам возраст гражданской зрелости) он не помышляет ни о военной, ни о гражданской службе. Факт сам по себе исключительный. Почти все сверстники Онегина принимают участие в войне 1812 года, а в биографии Евгения нет и намека на то, что он имеет к этим событиям хоть какое-то отношение.
Онегину уже более двадцати лет, а он не имеет никакого чина. Уже одно это делает его «белой вороной» среди сверстников. Вспомним Чацкого, успевшего и послужить в армии, и потрудиться в одном из министерств.
Не принадлежит Евгений и к разряду знатных богачей. «Долгами жил его отец», под конец совсем промотавшийся. Правда, в этом не было ничего экстраординарного. Жизнь не по средствам – привычное явление в среде столичного да и провинциального барства. Во всяком случае, Онегина это совершенно не заботит, ведь он – «наследник всех своих родных».
В модном свете он чувствует себя превосходно, ибо он молод, недурен собой, уверен в себе и разделяет все обычаи и предрассудки beau mond\'a, и даже чуть-чуть опережает моду своего круга (истинно светскому человеку можно быть законодателем моды, но не стоит ее утрировать). Онегин – русский dandy.
Понятие дендизма связано с именем законодателя английской моды лорда Бруммеля, диктовавшего нормы поведения и стиль одежды. Бруммелю подражала «золотая молодежь» всей Европы («английская складка» князя Григория в «Горе от ума»).
Пушкин называет те детали туалета, выбором которых с таким тщанием занимается его герой: панталоны, фрак, жилет, шляпа. По сравнению с прошедшим столетием одежда знати претерпела кардинальные изменения. Исчезли золотые и бриллиантовые пряжки и пуговицы, золотые галуны, жабо и кружева… Короткие кюлоты с шелковыми чулками сменились длинными панталонами.
Приблизительно до 1820 года панталоны носят заправленными в сапоги. Появление первых франтов в панталонах навыпуск (около 1819 года) в обществе первоначально было воспринято как неприличие: уж очень новые брюки походили на мужицкие «портки».
Онегин одет в черный фрак и цветной жилет. В 1810-х годах «…черных фраков и жилетов… нигде не носили, кроме придворного и семейного траура… фраки носили коричневые или зеленые и синие с светлыми пуговицами…» («Записки» Д. Свербеева). Затем мода изменилась, и зеленый или синий фрак выглядел безнадежно устаревшим. Так, в 1817 году васильковые и вишневые фраки будущего автора «Юрия Милославского» М. Загоскина вызывали иронические реплики даже тех, кто не принадлежал к законодателям моды.
Теперь, чтобы быть модным, нужно не богатство костюма, а элегантность и разнообразие. На неделю денди по самым скромным подсчетам следует иметь 20 рубашек, 24 платка, не говоря уж об обуви. Особое искусство заключалось в завязывании галстуков. Галстук тогда представлял собой нечто вроде шейного платка (обычно он был черного цвета). Его крахмалили и завязывали нарочито небрежным узлом. Крахмалить полагалось слегка. «Перекрахмаленный нахал», который появляется в петербургском салоне Татьяны, подлинного денди смешит.
Завершался наряд модника шляпой. В официальных случаях это высокий цилиндр, а Онегин для прогулки надевает широкий боливар. Шляпа эта названа была по имени С. Боливара (1783–1830) – предводителя национально-освободительного движения за независимость испанских колоний в Южной Америке. В 1824 году Боливар стал во главе республики Боливии, названной в его честь. Фасон шляпы с широкими полями, которую носил Боливар, получил распространение в Европе и считался свидетельством политического либерализма.
Умение одеваться и вести себя в обществе – залог успеха в свете. Юноша, умеющий легким разговором на любую тему развлечь даму и изящно танцующий, чувствовал себя на балу персоной более значительной, нежели известный государственный деятель или прославленный полководец, не принимающий участия в танцах. Таким «счастливым талантом» и наделен Онегин.
Искусству танца начинали обучаться с 5–6 лет, постигая сложные фигуры полонеза, мазурки и вальса. Все эти танцы требовали ловкости, изящества и просто физической выносливости. Особенно сложные фигуры танцующим парам приходилось выделывать в мазурке, и то, что Евгений танцует мазурку легко, свидетельствует о его непринужденности и в других танцах.
Без затруднений ведет он и светскую беседу, позволяя себе несколько расширить рамки и глубину этикетной тематики. Онегин даже приобретает репутацию «ученого малого», поскольку оперирует десятком-другим латинских выражений и проявляет познания в политической экономии («читал Адама Смита»). Воззрения английского экономиста Смита (1723–1790), утверждавшего, что доходность хозяйства зависит от его производительности, а последняя продиктована заинтересованностью работников в результатах своего труда, были весьма популярны в декабристских кругах. Таким образом, внимание к трудам Смита приподнимает Онегина над светской заурядностью.
Круг тем светской беседы очерчен в восьмой главе. На вечере у Татьяны, уже ставшей «неприступною богиней… царственной Невы», некий «на всё сердитый господин» изливает досаду:
На чай хозяйский слишком сладкий,
На плоскость дам, на тон мужчин,
На толки про роман туманный,
На вензель, [18] двум сестрицам данный,
На ложь журналов, на войну,
На снег и на свою жену.
Но это уже дурной тон. Настоящий светский человек в разговоре в обществе не должен открыто выражать восторга или негодования, и в шутках надлежит также соблюдать умеренность. В салоне Татьяны
Разумный толк без пошлых тем,
Без вечных истин, без педантства,
И не пугал ничьих ушей
Свободной живостью своей.
Основная же сфера интересов Онегина сосредоточивается в пределах «науки страсти нежной». В строфах с Х по XII включительно первой главы излагается целая программа обольщения, которой пользуется Евгений.
Однако это отчасти ироническое повествование смягчается ссылкой на параллель с П. Чаадаевым («второй Чадаев мой Евгений»). Чаадаев пользовался непререкаемым авторитетом как философ и эрудит, знаток литературы и театра. Его дружбой дорожили Грибоедов и Пушкин, который даже видел в Чаадаеве учителя. И наряду с этими качествами за Чаадаевым закрепился и титул первого денди Петербурга. Племянник его вспоминал: «Одевался он, можно положительно сказать, как никто… Очень много я видел людей, одетых несравненно богаче, но никогда, ни после, ни прежде, не видел никого, кто был бы одет прекраснее и кто умел бы с таким достоинством и грацией своей особы придавать значение своему платью… Искусство одеваться Чаадаев возвел почти на степень исторического значения».
Чтобы соответствовать такому образу, туалету необходимо было уделять немало времени и внимания. Так и Онегин проводит перед зеркалом «три часа по крайней мере». Да и как иначе. В романе английского писателя Э. Бульвер-Литтона «Пелэм, или Приключения джентльмена» (1828) разъясняется, какое значение имеет в жизни светского человека костюм. «Уметь хорошо одеваться – значит быть человеком тончайшего расчета. Нельзя одеваться одинаково, отправляясь к министру или к любовнице, к скупому дядюшке или к хлыщеватому кузену; именно в манере одеваться проявляется самая тонкая дипломатичность. В манере одеваться самое изысканное – изящная скромность, самое вульгарное – педантическая тщательность. Одевайтесь так, чтобы о вас говорили не «Как он хорошо одет!», но «Какой джентльмен!».
Один день Онегина
Утро светского человека начинается с полудня, а дальше день стремительно катится по заведенному порядку. Для характеристики вкусов и привычек Онегина Пушкин описывает его кабинет. Автор не замечает в комнате ни книг, ни письменных принадлежностей, зато все, что изобретено «для роскоши, для неги томной», здесь представлено в изобилии.
Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые
И щетки тридцати родов
И для ногтей и для зубов.
Современному читателю кажется странным, почему туалетные принадлежности сосредоточены в кабинете, а не в ванной комнате. Дело объясняется просто: даже в богатых домах ванны были крайне редки. Согревать воду и менять ее при отсутствии водопровода было сложно; умывались в спальне либо в кабинете. Слуга поливал водой из кувшина, а барин склонялся над умывальным тазом. Поэтому здесь же размещены и щетки, и ножницы.
Но зачем сюда попали трубки из Константинополя (Царе-града), часто украшенные янтарем? Курение – обычай, заимствованный на Востоке, прежде всего из Турции, с которой Европа общалась всего интенсивнее. Первые европейские трубки изготовлялись из фарфора в виде головок турка в чалме или турчанки. Вслед за трубками в кабинетах появляются и диваны – мягкие низкие ложа с многочисленными подушками, располагающими к восточной неге.
Вплоть до конца 1830-х годов курение было занятием чисто мужским, причем при гостях и дамах курить считалось неприличным. Курили обычно в дружеской, короткой компании или когда гостей вообще не было. Курили из длинных, порой более метра протяженностью, трубок, оканчивающихся янтарными мундштуками. Папиросы еще не были изобретены, редкие любители дымили сигарами, а старики предпочитали нюхать ароматный табак (в минувшем столетии и женщины имели при себе миниатюрные, богато изукрашенные табакерки).
Фарфор и бронза… Это вазы и статуэтки, украшавшие стол или каминную полку. Духи в хрустальном флаконе тоже модная новинка, употреблять которую отваживаются пока лишь записные модники, причем мужчины, а не женщины.
Квартира Онегина в пушкинском романе не описана, но чтобы составить представление о ней, обратимся к материалам пушкинской эпохи. В «Панораме Санкт-Петербурга» (1834) А. Башуцкий писал: «Вы изумитесь, убедясь, что семейство вовсе не из первоклассно богатых, состоящее из трех, четырех лиц, имеет надобность в 12 или 15 комнатах». «Помещения соображены здесь вовсе не с необходимостью семейств, но с требованием приличия… Кто из людей, живущих в вихре света и моды, не согласится лучше расстроить свои дела, нежели прослыть человеком безвкусным, совершенно бедным или смешным скупцом? Насмешка и мнение сильны здесь, как и везде».
Молодой холостяк, конечно, довольствовался меньшим количеством комнат, но и ему полагалось жить не выше второго этажа. В противном случае кто-либо из знакомых мог обронить снисходительно: «Я с ним не знаюсь, он живет слишком высоко».
Естественно, что любой дворянин не может обходиться без слуг. При Онегине, когда он едет в деревню, состоит всего лишь один слуга – француз Гильо (у аристократов-денди хорошим тоном считалось иметь в услужающих француза или англичанина). В деревне Онегину больше и не нужно, там хватает дворовых, а Гильо изучил вкусы и привычки барина, знает, что и когда нужно делать.
В повседневном петербургском быту Онегина обслуживало не менее четырех-пяти человек. Среди них обычно и мальчик, на старозаветный лад называемый казачком, раскуривающий трубку, подающий книгу или платок и исполняющий несложные поручения по дому. У светского человека нового времени казачок превратился в грума
Грум оповещал криком прохожих об опасности столкновения с быстро движущимся экипажем, ведь никаких правил уличного движения еще не существовало, и каждый ездил как хотел. Один из мемуаристов свидетельствует: «…все, что было аристократия или претендовало на аристократию, ездило в каретах и колясках… с форейтором. Для хорошего тона, или, как теперь говорят, для
Летом, в хорошую погоду, предпринимали прогулку по Невскому проспекту. Тогда главная улица столицы (до 1820 года) была засажена посередине чахлыми липками и представляла собой аналог Тверского бульвара в Москве. До полудня здесь прогуливались дети со своими гувернерами и гувернантками. Около 2 часов юное поколение сменяется «нежными их родителями, идущими под руку со своими пестрыми, разноцветными, слабонервными подругами. <…> Все, что вы ни встретите на Невском проспекте, все исполнено приличия: мужчины в длинных сюртуках, с заложенными в карманы руками, дамы в розовых, белых и бледно-голубых рединготах [19] и шляпках. Вы здесь встретите бакенбарды единственные, пропущенные с необыкновенным и изумительным искусством под галстук, бакенбарды бархатные, атласные, черные как соболь или уголь…» (Н. Гоголь. «Невский проспект»).
За прогулкой приходит время обеда, которое возвещает звон карманных часов. Часы работы знаменитого французского мастера А. – Л. Брегета имели специальный механизм, позволяющий при нажатии головки обозначать звоном текущий час – прообраз современного будильника; при этом часы можно было и не вынимать из жилетного кармана, где они находились.
Не только правила хорошего тона, но и выгода побуждали молодого человека без семьи обедать вне дома. Держать повара для одного было дорого, куда удобнее было обедать у знакомых (как правило, к обеду в знатном семействе сходилось немало приглашенных или просто явившихся с визитом; правда, такой обычай более характерен для Москвы – в Петербурге к обеду приглашали только близких друзей). Те же, кто хотел обедать в своей молодежной компании, отправлялись в ресторацию. Ресторанов в Петербурге было не так уж много: Талон, Доменик, Донон, Дюме… В трактире, где готовили, может быть, и не хуже, но подавали в основном русские блюда, молодому щеголю было неудобно появляться – не то меню, не та обстановка, разношерстная публика.
Пушкин перечисляет все составные онегинского обеда. «Ростбиф окровавленный» – это снова дань английскому стилю: кусок говядины, поджаренный не до конца, так, что проступает кровь. На русском столе подобные изыски отсутствовали. Вино кометы – шампанское урожая 1811 года, который был ознаменован появлением на европейском небосклоне кометы и обильным урожаем винограда в Шампани. Шампанское этого года выделки снабжалось изображением кометы на пробке и высоко ценилось знатоками. Трюфли (трюфели) – грибы с подземными клубневидными мясистыми плодами, лучшими считались трюфели из Франции. Их и вкушает наш герой. «Роскошью юных лет» трюфели названы потому, что они являются тяжелой пищей и людьми в возрасте усваиваются плохо. Следующий элемент разворачивающегося перед читателем натюрморта – «Страсбурга пирог нетленный». На самом деле это не пирог, а паштет из гусиной печенки. Нетленным же он назван потому, что такой паштет транспортировался в консервированном виде (консервы были изобретены совсем недавно и слыли модной новинкой). «Живой» лимбургский сыр – сыр из Бельгии, очень мягкий, острый и пахучий; при разрезании он растекается – отсюда и «живой». Ананас и в наши дни не является продуктом повседневного употребления, а уж в пушкинскую эпоху, когда колониальные товары доставлялись из-за морей, и вовсе был экзотическим и дорогим лакомством. Таким образом, изысканные яства, которые вкушал Онегин у Талона, уже характеризуют его как денди самого высокого полета.
В театре и на балу
Сразу же после обеда Онегин отправляется в театр. Спектакли тогда начинались около шести вечера. По Станиславскому, «театр начинается с вешалки». Современники Пушкина этого изречения не поняли бы. Тогда гардероб если и существовал, то был маленьким и плохоньким, и большинство публики им не пользовалось. И эта деталь отмечена в «Евгении Онегине»: «Еще усталые лакеи на шубах у подъезда спят». Приехавшие в каретах зрители раздевались в вестибюле и оставляли слуг с верхним платьем ожидать окончания спектакля. Чтобы кучера зимой не замерзли, рядом с театром в морозные дни разжигали в большом железном баке костер.
И театральный зал не совсем похож на современный. Первые ряды партера занимали кресла, а собственно партером называлась та часть зала, что шла за креслами. Французский путешественник, побывавший в петербургском театре, так характеризовал публику, которая располагалась в креслах: «Первые ряды партера, по обычаю, остаются за лицами высших чинов: в самом первом ряду видны только министры, офицеры высших чинов, послы, первые секретари посольств и другие значительные и значимые лица. Какая-нибудь знаменитость из иностранцев тоже может занять там место. Два следующих ряда еще очень аристократичны». Онегин, пробирающийся в кресла «по ногам», по всей вероятности, занимал место в четвертом или пятом ряду.
Истинные театралы, знатоки репертуара и обожатели сценических дарований сосредоточивались в собственно партере. Здесь смотрели спектакль стоя.
Ложи предназначались для семейных посещений. Дам в бриллиантах и их дочерей посетители театра пушкинских времен могли видеть только в ложах, в других местах в театре показываться им было неприлично. В ложи, которые обычно абонировались на целый год, приглашали родственников и знакомых. Принято было навещать знакомых в ложе во время действия и разговаривать, не обращая внимания на сцену. В исключительных случаях, если пьеса пользовалась особенным успехом, «в ложах, – по словам мемуариста, – сидело человек по десяти, а партер был набит битком с трех часов пополудни; были любопытные, которые, не успев добыть билетов, платили по 10 р. и более за место в оркестре между музыкантами. Все особы высшего общества, разубранные и разукрашенные как будто на какое-нибудь торжество, помещались в ложах бельэтажа и в первых рядах кресел и, несмотря на обычное свое равнодушие, увлекались общим восторгом…».
Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла – все кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
В райке – на галерке – размещались молодые чиновники, студенты и те, кому состояние не давало возможности покупать более дорогие билеты. Все это была «благородная» публика, без фрака в театр просто не впустили бы. Разночинная молодежь начнет появляться в театре лет через пятнадцать после описываемого Пушкиным времени.
Как и повсюду, в театре Онегин чувствует себя уверенно и непринужденно. Согласно неписаному кодексу поведения денди, он опаздывает и всем своим поведением демонстрирует легкое пренебрежение к происходящему на сцене. Его больше занимает публика. Онегин «Двойной лорнет скосясь наводит / На ложи незнакомых дам», что, в сущности, является дерзостью: рассматривать незнакомых, тем более женщин, неприлично. Скорее всего молодой денди обладает отличным зрением, но лорнет – тоже дань моде.
В каком бы расположении духа ни пребывал молодой «повеса», роль денди обязывала ко всему относиться скептически. И эту роль Онегин выдерживает:
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он.
Не одобряет Евгений и спектакль:
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел.
Онегин не простой посетитель театра, он еще и «почетный гражданин кулис». Это значит, что он поддерживает приятельские отношения с актерами (о подлинной дружбе вряд ли можно говорить из-за разницы в социальном статусе), принимает участие в театральных интригах, шикая неудачным сценам и громко аплодируя своим любимцам. Хорошим тоном считалось также иметь на содержании молоденькую актрису или балерину, возле которых всегда толпились и платонические воздыхатели. Только немногие из таких «знатоков» по-настоящему разбирались в драматургии и могли судить о качестве репертуара и игре актеров, но тем не менее каждый из них считал своим долгом с апломбом изрекать безапелляционные приговоры сцене.
Так и Онегин, во всеуслышание высказав свое мнение, покидает театр, чтобы успеть на бал.
Совершенно невозможно, чтобы светский человек шел на званый вечер пешком, хотя бы он и жил в десяти минутах ходьбы от дома, куда он направляется.
Евгений пользуется ямской каретой. Содержание своего экипажа в столице стоило дорого. Надо было иметь помещение для лошадей, людей для ухода за ними, тратиться на корм и сбрую и т. д., поэтому многие, обзаведясь собственным экипажем, пользовались наймом лошадей с кучером.
Ямскую карету брали напрокат на ямской (извозчичьей) бирже. Это, по всей вероятности, должно было несколько портить реноме Онегина, так как собственные породистые лошади были своего рода визитной карточкой денди.
Как и в театр, на бал Онегин также прибывает с опозданием: только провинциалы приходят вовремя. Если бы он явился к назначенному часу, то не смог бы увидеть «Вдоль сонной улицы рядами / Двойные фонари карет…». Кстати, определение «двойные» свидетельствует о том, что на балу, куда явился наш герой, собрался цвет аристократии. Люди среднего ранга при поездке в темное время суток довольствовались одним фонарем или факелом.
И сам дом «великолепный» и «блестит». О его великолепии говорят «цельные окна» – огромные, почти до потолка, застекленные толстым, так называемым зеркальным стеклом, для которого рамы не нужны. И еще – дом «усеян плошками кругом». Плошки – это глиняные блюдца, в которые помещались масляные светильники, а порой и свечи – это стоило много дороже. Плошки расставлялись по карнизу здания в праздничные и «табельные» дни (государственные праздники). Так, например, по случаю подписания мирного договора с Францией (Тильзитский мир) в Москве вечером 7 июля 1807 года, как сообщали газеты, на доме Тутолмина зажглась иллюминация «с картиною в щите, изображающей затворенный Янусов храм – перед портиком которого будут видны две фигуры, представляющие Россию и Францию». Естественно, что в подобном доме Онегин находит собрание «модных жен» и «модных чудаков», то есть самое изысканное общество.
Хотя Онегин еще старательно исполняет роль денди, все же мимо швейцара он промчался «стрелой»: молодость берет свое. Но вот в танцах он скорее всего принимать участия не стал, ибо щеголи двадцатых годов считали танцы скучными и если и танцевали, то с подчеркнутой небрежностью.
«Петербург неугомонный»
Домой Евгений едет в то время, когда остальной город только начинает вставать. Сигналом к подъему населения служит барабанный бой («…Петербург неугомонный / Уж барабаном пробужден»). В столице сосредоточивалась основная масса войск, и казармы имелись почти во всех частях города. Солдат будили барабанщики, а их дробь поневоле приходилось слышать и мирным обывателям. Не были исключением и аристократические районы, даже рядом с царским дворцом располагалась казарма.
Петербург аристократический изображен Пушкиным, что называется, крупным планом, и в то же время со многими подробностями – ведь это мир, в котором обитает Евгений и который ему хорошо знаком.
Иное дело город трудовой, «неугомонный»… Его Онегин видит полусонным взором, да еще и в движении. Это картина, которая открылась бы заезжему человеку, впервые посетившему столицу и не успевающему разобраться в наплыве впечатлений. Перед Онегиным мелькают: купцы, разносчики, молочницы, извозчики…
За каждым из этих персонажей, лишь обозначенных профессией, стоят определенные обстоятельства, неизвестные современному читателю. Так, в «Панораме Санкт-Петербурга» читаем: «…Изредка начинает быть слышим шум колес; мостовая звучит под тихим и мерным шагом больших, здоровых ломовых лошадей, которые тащат роспуски, [20] тяжело нагруженные дровами, припасами и строительными материалами; с этим шумом смешиваются какие-то странные крики, какие-то чудные напевы, звонкие, отрывистые, продолжительные, пискливые или хриплые. Это продавцы овощей, мяса, рыбы; молочницы, колонисты с картофелем и маслом; они идут и едут с лотками, корзинами и кувшинами».
Мостили улицы булыжником, который хотя и скреплял почву, но издавал звон и скрежет при передвижении экипажей. «Наша мостовая неровностью не уступает иным академическим стихам», – отмечала газета «Северная пчела» в 1830 году. Чтобы езда стала менее шумной и тряской, в конце двадцатых годов на Невском проспекте булыжник заменили деревянными шашками – торцами. Шума стало меньше, однако дело ограничилось несколькими улицами: деревянные торцы в дождливую погоду набухали, трескались, а частая их замена обходилась в копеечку.
Тротуары от проезжей части улицы стали отделяться только с 1817 года – каменными или чугунными столбиками, иногда с цепями между ними. Все это приметы центральной части города, а на окраинах в лучшем случае бревенчатые или дощатые мостовые, залитые жидкой грязью, тротуаров или вовсе нет, или же их заменяют дощатые мостки.
Но вернемся к тем персонажам, что движутся по мостовой и издают «какие-то странные крики». Это уличные торговцы-разносчики. Каждый из них оповещает о своем товаре. «По грушу!» – возглашает продавец фруктов. «А вот – свежая рыба!» – выпевает другой. Третий пронзительно кричит:
«Старья берем!» Это старьевщики, скупавшие старую рваную одежду, битую посуду и т. п. Занимались этим преимущественно татары, которых иронически величали «князьями». И наконец, почти обязательная примета окраины – фигура бродячего шарманщика, который оглашает дворы больших домов протяжными звуками своего дряхлого механизма.
У разносчиков можно было купить все что душе угодно, но несколько дороже, чем на рынках. Последние предпочитали солидные покупатели, блюдущие копейку. Понятно, что Онегин в этом не разбирается, эти материи для него слишком прозаичны.
Тем не менее и светскому денди известно, что белобрысая опрятная женщина с кувшином – охтенка, то есть жительница Охты, в то время далекой городской окраины. Охтенка, только не с кувшином, а с коромыслом, на котором висят два металлических сосуда наподобие бидонов, изображена на картине А. Чернышева «Шарманщик» (1852).
Извозчик, тянущийся на биржу – место общей стоянки «ванек», куда они съезжались, если долго не попадались седоки, – тоже привычная для петербуржца фигура.
«И хлебник, немец аккуратный / В бумажном колпаке не раз / Уж отворял свой
Быт и нравы поместного дворянства
Так же мимолетно знакомится Онегин и с деревней, неожиданно доставшейся ему в наследство, заранее настраиваясь на скуку, хотя там, где он скучает, «…друг невинных наслаждений / Благословить бы небо мог». Возникает подспудное сравнение Онегина с его покойным дядей, который так же, живя среди очаровательной природы, «Лет сорок с ключницей бранился, / В окно смотрел и мух давил».
И вот, «чтоб только время проводить», ища хоть какой-то пищи уму, Онегин начинает смелую по тем временам реформу своего нового хозяйства: заменяет мужикам барщину (обработку помещичьей земли и поставку ему сельскохозяйственной продукции) оброком (заранее оговоренной годовой денежной платой). Это преобразование в кругу будущих декабристов рассматривалось как один из путей к отмене крепостного права вообще, так что Онегин в данном случае придерживается популярных в «просвещенном дворянстве» идей. Именно по этой причине «расчетливый сосед» Онегина увидел в таком поступке страшный вред для всего помещичьего сословия.
Однако дело не только в том, что помещики боялись распространения «завиральных идей», их опасения прежде всего продиктованы чисто прагматическими соображениями. В первой трети XIX века около половины землевладельцев имели менее 100 десятин пахотной земли и не более 25 крепостных на одного помещика. При таких исходных данных годовой доход (если имение было оброчным) равнялся 200–300 рублям. Прожить на такие деньги даже в деревне помещику, как правило обремененному большой семьей, можно было только впроголодь. Поэтому подавляющее большинство мелких помещиков держало мужиков на барщине, в противном случае они рисковали остаться вовсе без «натурального продукта».
Впрочем, Онегин провинциальных соседей с их приземленными заботами словно не замечает. Меж тем они-то пристально следят за всем его образом жизни, судачат о всех его поступках. В их глазах рафинированный петербургский денди выглядит просто невоспитанным. По их понятиям, молодому человеку надлежит быть почтительным со старшими и дамами. Последним следует целовать ручки, а в разговоре с пожилыми людьми необходимо добавлять так называемое «слово еръ» (прибавка при обращении к почтенной персоне слова «сударь», со временем превратившегося в сокращенное «с»). К неблагоприятной онегинской характеристике добавляется и еще один штрих. От слуг соседи узнают, что новый помещик за обедом пьет «красное вино». Его не обвиняют в пьянстве – небольшое количество спиртного перед обедом для мужчины общепринято. [21] Неудовольствие соседей вызвано не тем, что Онегин пьет перед обедом, а тем, что он, по их мерке, слишком расточителен: употребляет привозное заграничное вино, тогда как (в деревне все всё друг о друге знают) после дяди остался «наливок целый строй».
Онегину же провинциальное общество с его мелочными интересами кажется смешным и нелепым, и он пренебрегает одним из светских принципов, которые и в деревне соблюдаются неукоснительно, – «считаться визитами». Полагалось после того, как вас навестили, самому явиться к данной персоне, и лишь после ответного визита правила приличия позволяли вновь заходить в гости. Онегин же почти демонстративно уезжает из дому, как только в отдалении послышится стук колес чьих-нибудь дрожек. Тем самым соседям наносится оскорбление, в результате чего «все дружбу прекратили с ним».
Пушкин не раз отмечал в своих произведениях ведущую роль незнатного и небогатого дворянства в государственном строительстве. Меж тем в пятой главе «Онегина» гости, съехавшиеся на именины Татьяны, изображены откровенно карикатурно.
Гвоздин – «хозяин превосходный. / Владелец нищих мужиков»… У современников поэта эта фамилия тотчас вызывала ассоциацию с капитаном Гвоздиловым из комедии Фонвизина «Бригадир». Из другой комедии того же Фонвизина вышла и Скотининых «чета седая» («Недоросль»). «Двоюродный брат» автора, гуляка Буянов, тоже был знаком читателям по рукописи фривольной поэмы «Опасный сосед», сочиненной В. Л. Пушкиным, дядей автора «Онегина» (напечатан «Опасный сосед» был только в 1855 году). Франтик Петушков наделен «говорящей» фамилией, ибо до старости прыгает по балам и «петушится». Сплетник, плут, обжора, взяточник Флянов, по всей вероятности, носит фамилию, берущую начало от фляжки – плоского дорожного сосуда для горячительных напитков. Харликов – от диалектного «харлить» – неправдой оттягивать чужое; харло также обозначает «пасть», «горло». Чужеродный и в этом обществе Трике наделен вовсе уж отталкивающей фамилией (trique – битый палкой).
Это сборище персонажей более чем сомнительных как бы бросает тень и на хозяев праздника. «Скажи мне, кто твои друзья…» Нет. Гости Лариных представлены в романе глазами Онегина. Он, сердитый уже оттого, что вместо обещанного Ленским скромного семейного застолья попадает на «пир огромный», сразу же настроен на негативное восприятие всего и видит перед собой только скопище простофиль и провинциальных монстров.
Поделиться книгой: