Помоги проекту - поделись книгой:
«ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС, ф. 2, оп.1, д. 26 004; запись секретаря, машинописный текст; В.И. Ленин, Полн. собр. соч. Т. 54. С. 329–330».
Иначе говоря, подлинники письма Ленина и ответа Сталина хранились в 1989 году в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма.
Более того, письма лежали в официальном конверте Совнаркома — органа, переименованного в Совет Министров 15 марта 1946 года, т. е. намного раньше смерти Сталина. Что весьма убедительно доказывает: письмо Ленина Сталину от 5 марта 1923 года всегда хранилось в первоначальном официальном конверте вместе с непрочитанным ответом Сталина. Нет никаких признаков, указывающих, что Сталин держал письмо у себя в столе или в каком-то другом месте.
Если ленинское письмо поначалу хранилось «в одном из ящиков» сталинского стола, а затем перекочевало в архив, то два других документа, несомненно, тоже должны были попасть на архивное хранение. Но вплоть до выхода в 1980 г. медведевской книги никто об этих документах и слыхом не слыхивал.[95] Если бы о них стало известно, документы такого рода обязательно оказались бы востребованными антикоммунистами, деятелями вроде Хрущева или Горбачева, в работах поддерживающих их историков.
Любопытно, что в 1988 году при реабилитации Бухарина специальная комиссия Политбюро ЦК КПСС поставила перед собой задачу выявить все ранее неизвестные бухаринские письма и документы, связанные с его деятельностью. Речь в том числе шла и о его послании Сталину со словами «Коба, зачем нужна тебе моя смерть?». Как отмечалось на одном из заседаний комиссии, в следственных материалах такого письма нет.[96]
Между тем и сам Медведев знать не знал и ведать не ведал о наличии каких-либо копий. Следовательно, нет оснований считать, что такие документы когда-либо существовали в действительности.
Поскольку «свидетельство Снегова» по поводу ленинского письма от 5 марта 1923 года — единственная часть его рассказа, поддающаяся независимой проверке, — оказывается лживой, нам ничего не остается, как заключить: все сказанное там о других документах, включая, конечно, «предсмертное письмо Бухарина», тоже вранье.
В исправленном издании книги Медведева «К суду истории» (1990) можно прочесть такой вариант письма Тито:
«После смерти Сталина у него в письменном столе среди других важных бумаг лежала и короткая записка Тито. «Т. Сталин, — писал Тито, — я прошу прекратить присылать в Югославию террористов, которые должны меня убить. Мы уже поймали семь человек… Если это не прекратится, то я пошлю в Москву одного человека, и не потребуется присылать второго».[97]
Любопытно, что текст отличается от того, что помещен в сборнике «Неизвестный Сталин»: «К суду истории» (1990 и 2002):
«Т. Сталин…»
«Я прошу прекратить…»
«Неизвестный Сталин» (2004, с. 84–85):
«Сталин»
«Остановите…»
«Мы уже поймали семь…» «Мы поймали уже пятерых…»
Различия между версиями одного и того же текста настолько существенны, что говорить о наличии подлинника такого «послания» явно не приходится. Все исторические свидетельства подобного рода, как правило, оказываются фальшивками, хотя в данном случае Медведеву, скорее всего, просто не удалось еще раз прослушать старые аудиозаписи бесед со Снеговым. Впрочем, работы Медведева-историка, как правило, не блещут добросовестностью. Довольно часто он вообще не дает никаких ссылок на источники своих утверждений.[98]
Итак, вывод напрашивается сам собой: снеговско-медведевские россказни про «письма в столе Сталина» — просто ложь. Еще мы можем сказать, что Медведев впервые рассказал о письме Тито к Сталину лишь в 1990 году. Нам не удалось найти ссылки на письмо ни в одной из научных работ, посвященных Тито. Ясно, что ни один из ученых не посчитал сведения о таком письме надежными настолько, чтобы где-то дать на него ссылку.
В 1990-х годах Эдвард Радзинский и Дмитрий Волкогонов тоже написали пухлые биографии Сталина. Оба автора пользовались ранее засекреченными материалами из советских архивов. Волкогонов, очевидно, имел доступ практически ко всему, что хотел бы заполучить или смог обнаружить. Но никто из них не цитирует ни «предсмертного письма Бухарина», ни послания с угрозами от Тито. Невозможно представить, что Волкогонов и Радзинский не знали работ Медведева. Впрочем, оба благоразумно решили обойтись без упоминания оных.
Все собранные доказательства приводят нас к выводу: история Снегова — Медведева про «письма в столе Сталина» — выдумка чистой воды. Ничего не изменится, если вдруг выяснится, что у Медведева действительно есть магнитофонные пленки с записями бесед со Снеговым, где среди прочего есть пересказ и этой истории. Но даже в самом благоприятном для Медведева случае он все равно заслуживает порицания за недопустимую для ученого беспечность при расшифровке историй Снегова. Только россказни они и есть россказни. «Предсмертное письмо Бухарина» столь же мифично, как и существование письма-угрозы Тито — Сталину.
Объективно говоря, в случае подлинности «предсмертное письмо Бухарина» не будет иметь большого значения. В нем нет ни слова о вине или невиновности Бухарина, и ему вообще не приходит в голову опровергать выдвинутые обвинения, настолько его переполняет чувство отчаяния.
В известных нам последних письмах — в двух прошениях о помиловании и в последнем письме к молодой жене Анне Лариной — Бухарин даже не помышляет отрицать свою вину (а в прошениях он ее полностью подтверждает). Все три письма свидетельствуют: за считаные часы до казни у Бухарина еще теплилась надежда, что ему сохранят жизнь и он сможет продолжить культурную и интеллектуальную работу в заключении или в изгнании. В «предсмертном письме Бухарина», будь оно подлинным, наоборот, проступают тяжелые душевные страдания, связанные с безысходностью, крушением жизненных планов и последних надежд.
Остается сказать, что историки-антикоммунисты обращаются к этому документу отнюдь не ради объективности, а чтобы представить его как доказательство невиновности Бухарина. Им бы хотелось, чтобы читатели поверили: «хороший» Бухарин облыжно обвинен и безвинно оклеветан «плохим» Сталиным. Но документальные свидетельства из бывших советских архивов, которые стали доступны в последние годы существования СССР, указывают на обратное. В архивных материалах подтверждаются покаянные признания Бухарина, повторенные им по крайней мере дважды, но, по-видимому, гораздо большее число раз: он был виновен.[99]
Научная непорядочность «респектабельных» историков-антикоммунистов тотчас становится очевидной, как только речь заходит о безответственной методе, с помощью которой ими «обработаны» россказни про «письма в столе Сталина». Сервисы, монтефиоре и им подобные в состоянии были разобраться, должны были понять, а возможно, уже заранее знали, что вся «история» про «предсмертное письмо» — откровенная «липа». Напомним, что у историков тоже есть кое-какие обязанности перед обществом: их долг — информировать публику о надежности исторических свидетельств.
Как таковой факт фабрикации истории про «предсмертное письмо Бухарина» и «записку Тито — Сталину» не столь уж значим. Но перед нами симптомы мошенничества куда больших масштабов — фальсификации истории Советского Союза, демонизации большевистской партии и международного коммунистического движения в XX веке.
Глава 4
Заговор «правых» и «ежовщина»
Николай Иванович Бухарин — самый известный из подсудимых третьего московского показательного процесса (март 1938 года). В середине 1920-х он был союзником И.В. Сталина, но в 1928 году примкнул к оппозиции. После отречения от нее Бухарин получил назначение на ряд ответственных постов, среди которых должность главного редактора ежедневной правительственной газеты «Известия».
На первом московском процессе (август 1936 года) двое из подсудимых — И.И. Рейнгольд и Л.Б. Каменев указали на Бухарина как на одного из участников антисталинского заговора, который, по их словам, продолжал свою подпольную деятельность, несмотря ни на какие публичные уверения в лояльности тогдашнему партийному руководству. Вскоре после процесса Прокурор СССР А.Я. Вышинский объявил о возбуждении уголовного дела против Бухарина и его сообщников. В сентябре 1936 года расследование было приостановлено, но в силу появления все большего числа улик возобновилось вскоре вновь.
Чем больше собиралось доказательств причастности Бухарина к оппозиционному подполью, тем чаще и энергичнее сам он настаивал на своей невиновности. Декабрьский (1936) Пленум ЦК ВКП(б) чуть ли не наполовину был посвящен разбору обвинений против Бухарина и Рыкова. Но решение вопроса все равно потребовалось перенести на следующий Пленум, который состоялся в феврале—марте 1937 года и в преддверии которого Бухарин в свое оправдание подготовил 100-страничное письмо, разосланное членам Центрального Комитета.
На том же Пленуме Бухарин выступил с пространной речью в свою защиту. Но под впечатлением от растущего числа улик многие члены Центрального Комитета были настроены против Бухарина. Вопрос рассматривался специальной комиссией ЦК, которая собиралась в дни работы Пленума и проголосовала за арест Бухарина и Рыкова с передачей расследования их дела в НКВД. После чего и тот и другой были 27 февраля 1937 года взяты под стражу.[100]
Бухарин продолжал настаивать на своей невиновности в течение трех месяцев. Известно одно из его писем Сталину того периода; оно датировано 15 апреля 1937 года и отпечатано на 22 машинописных страницах.[101]
И вот 2 июня 1937 года наступил перелом: Бухарин вдруг дал очень подробные признательные показания. Все предшествующее время он горячо настаивал на своей полной невиновности даже перед лицом неопровержимых доказательств, предъявляемых теми, кто, по их собственным словам, состоял с ним в одном и том же заговоре.
Почему Бухарин начал признаваться 2 июня 1937 года? Точные причины нам неизвестны, если, правда, не считать объяснений, которые он дал 15 марта 1938 года в своем последнем слове на процессе:
«Я буду говорить теперь о самом себе, о причинах своего раскаяния. Конечно, надо сказать, что и улики играют очень крупную роль. Я около 3 месяцев запирался, если не ошибаюсь. Потом я стал давать показания. Но я должен сказать здесь, в своем последнем слове, что далеко не все исчерпывается уликами. Действительные причины этому заключаются в том, что в тюрьме, в которой приходится сидеть в течение долгого времени при постоянном колебании между жизнью и смертью, возникают вопросы, которые проходят в другом измерении и решаются в других измерениях, чем в обычной практической жизни. Ибо когда спрашиваешь себя: если ты умрешь, во имя чего ты умрешь, да еще на теперешнем этапе развития Советского Союза, когда он широким маршем выходит на международную арену пролетарской борьбы? И тогда с поразительной неотвратимостью двойственному сознанию представляется абсолютно черная пустота. Нет ничего, во имя чего нужно было бы умирать, если бы захотел умереть, не раскаявшись. И, наоборот, все то положительное, что в Советском Союзе сверкает, все это приобретает другие размеры в сознании человека. Это его в конце концов разоружило окончательно, побуждает и заставляет склонить свои колени перед партией и страной» (выделено нами. — Г.Ф., В.Б.).[102]
Тем же самым словом — «разоружиться» — Бухарин воспользовался в письме Сталину от 10 декабря 1937 года (о самом письме речь пойдет ниже):
«Я на Пленуме говорил таким образом сущую правду, только мне не верили. И тут я говорю абсолютную правду: все последние годы я честно и искренно проводил партийную линию и научился по-умному тебя ценить и любить. 3) Мне не было никакого «выхода», кроме как подтверждать обвинения и показания других и развивать их: либо иначе выходило бы, что я «не разоружаюсь» (выделено нами. — Г.Ф., В.Б.).[103]
В последнем слове на процессе Бухарин заявил о желании умереть, раскаявшись перед лицом всего Советского Союза. Отрывок из его речи часто цитируется. Но крайне редко приводится или совсем не упоминается ряд предшествующих фраз из его выступления:
«Я буду говорить теперь о самом себе, о причинах своего раскаяния. Конечно, надо сказать, что и улики играют очень крупную роль» (выделено нами. — Г.Ф., В.Б.).
Иначе говоря, объясняя причины своих признаний, полученных следствием спустя длительное время и после многословных писем и речей в свою защиту, Бухарин, тем не менее, отдает первенство полученным против него доказательствам.
Напомним, как «Толковый словарь русского языка» Д.Н. Ушакова, зафиксировавший в первом издании словоупотребление середины 1930-х годов, трактует использованное Бухариным слово «улика»:
«УЛИКА, и., ж.
То, что является прямым или косвенным доказательством виновности в чем-н[ибудь]., уличающий кого-нибудь]. факт, предмет или обстоятельство».
Значение слова более конкретно, чем, например, у его аналогов в английском языке: в русском под уликой понимается не просто «свидетельство» (evidence), а доказательство вины и уличающий факт, позволяющий выдвинуть обвинение. Используя его, Бухарин тем самым вновь и вновь признавал свою виновность.
Словом, на дату получения от Бухарина первых признательных показаний 2 июня 1937 года власти получили неопровержимые доказательства его вины — настолько веские, что все дальнейшие препирательства просто теряли смысл. Однако, какие именно, так и не известно: российские власти не допускают исследователей к архивно-следственным материалам по делу правотроцкистского блока.
В отличие от Радека, который на январском процессе 1937 года признался, что получал, но затем уничтожил письма Троцкого, в бухаринских показаниях личная корреспонденция такого характера нигде не упоминается. Возможно, разгадка кроется в том, что в ходе следствия ему давали знакомиться со стенограммами признаний других подследственных или устраивали очные ставки, на которых его оппоненты строили обвинения, исходя из имеющихся у них сведений. Вообще, об очных ставках с участием Бухарина, состоявшихся после его ареста, ничего не известно. И дело тут вовсе не в том, что они не проводились; просто следственные материалы из уголовного дела Бухарина хранились и продолжают храниться за семью печатями.
Что касается допросов других подследственных, какие-то из них могли появиться лишь до начала июня 1937 года. Выступая на февральско-мартовском (1937) Пленуме ЦК ВКП(б) сам Бухарин не скрывал, что познакомился с большим числом следственных материалов, в которых бывшие соратники инкриминировали ему различные деяния. Увы, ни одна из тех стенограмм не попала в руки исследователей. Бухарин же получал их с декабря 1936-го по конец февраля 1937 годов. И тем не менее никакие из присланных материалов тогда не убедили его дать показания. Что же вынудило его к признаниям месяцы спустя?
Ясно, что, скорее всего, Бухарину были представлены какие-то новые факты, убедившие его без промедления резко сменить линию поведения и начать сотрудничество со следствием. Вопрос лишь в том, какие именно? По имеющейся ныне информации (конечно, куда более скудной, чем та, которой в 1937-м располагали Политбюро и НКВД и которая сегодня осела в засекреченных архивных фондах), речь может идти о сведениях, полученных из показаний Ягоды, Енукидзе и военных заговорщиков, в особенности Тухачевского. До настоящего времени очень немногие из них преданы огласке.
Как явствует из доступных исследователям источников, первые признания были получены от Ягоды 26 апреля 1937 года. В тот день он дал показания о «блоке троцкистов и «правых», о Бухарине и его «школке» и о том, как для сокрытия их деятельности использовались возможности НКВД, поскольку без такого вмешательства под угрозой разоблачения оказывалась собственная группа Ягоды.
Ягода признался во многих других деяниях, включая знакомство с идеей «дворцового переворота», а кроме того сообщил о разработке своего (параллельного) плана свержения Советского правительства силами военизированной охраны Кремля с участием сообщников в НКВД.[104] Еще он показал, что мог бы предотвратить убийство С.М. Кирова, но нарочно не принимал никаких мер против троцкистов, «правых» и зиновьевцев. Группа последних в конце концов и организовала теракт.[105]
Ягода дал первые показания о связях с германской разведкой, и в том числе о контактах с нею высокопоставленных советских военных. Он рассказал, что в 1936 году Радек с одобрения Бухарина обратился к нему, чтобы убедить в необходимости прогерманской ориентации для всех заговорщических групп.
На допросе 13 мая 1937 года Ягода раскрыл свои связи с Рыковым, а через него — с заграничными меньшевиками, которые с 1936 года знали об антисталинском заговоре «правых».[106]19 мая Ягода начал говорить о связях с военными заговорщиками, в том числе с Тухачевским, который в те дни еще не подвергся аресту.[107] Как мы увидим далее, Тухачевский вскоре дал показания против Бухарина, а Бухарин — против Тухачевского.
Ягода подтвердил слова Пятакова, что тот намерен действовать исключительно по указаниям Троцкого. И здесь вновь был назван Бухарин как один из соучастников плана антисталинского переворота 1934 года.[108] Затем Ягода признался, что убийство Кирова стало результатом компромисса различных групп заговорщиков. Троцкисты и зиновьевцы в лице Пятакова и Каменева настаивали на ином — физическом устранении Сталина и К.Е. Ворошилова. Бухарин вместе с Ягодой и Енукидзе выступили против. В планах переворота 1932–1933 годов Бухарин, как показал Ягода, отвечал за контакты с эсерами.[109]
«Я самым решительным образом заявил Енукидзе, что не допущу совершения разрозненных террористических актов против членов ЦК, что не позволю играть моей головой для удовлетворения аппетита Троцкого. Я потребовал от Енукидзе, чтобы об этом моем заявлении он довел до сведения Рыкова, Бухарина и Томского. Мой категорический тон, должно быть, подействовал на Енукидзе, и он обещал мне, что «правые» на совещании выступят против разрозненных террористических актов.
Мы условились с Енукидзе, что немедленно после совещания он поставит меня в известность о решении центра.
Через несколько дней я по звонку Енукидзе опять заехал к нему, и он сообщил мне, что совещание уже состоялось, что Каменев и Пятаков внесли большой план совершения террористических актов в первую очередь над Сталиным и Ворошиловым, затем над Кировым в Ленинграде.
«С большими трудностями, — говорил Енукидзе, — «правым» удалось отсрочить террористические акты над Сталиным и Ворошиловым и, уступая троцкистско-зиновьевской части центра, санкционировать теракт над Кировым в Ленинграде».[110]
Иными словами, в показаниях Ягоды Бухарин изобличается как один из главных соучастников разветвленного и нацеленного против сталинского руководства заговора троцкистов, зиновьевцев, «правых» и командиров Красной Армии, которые координировали свои действия с правительственными кругами Германии, а также спланировали и совершили убийство Кирова.
Показания с выдвинутыми против Бухарина обвинениями получены были и от Тухачевского. На допросе 29 мая 1937 года он заявил:
«Еще в 1928 году я был втянут Енукидзе в «правую» организацию. В 1934 году я лично связался с Бухариным… В Париже (в конце января — начале февраля 1937 года. — Г.Ф., В.Б.) я встретился с Титулеску, с которым обсуждал вопрос о характере возможных действий германо-польско-румынских войск в войне против СССР. Я был связан по заговору с Фельдманом, Каменевым С.С., Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым И.Н., Ягодой, Осепяном и рядом других» (выделено нами. — Г.Ф., В.Б.).
Из всех известных на сегодня признательных показаний Тухачевского процитированный абзац — единственное место, где упоминается Бухарин. Но надо иметь в виду, что большинство материалов из уголовного дела Тухачевского, как, впрочем, и других военных заговорщиков, по-прежнему недоступны для изучения.
Тем не менее в архивно-следственных делах участников военно-фашистского заговора в Красной Армии содержится больше, — возможно, гораздо больше сведений о Бухарине. В подтверждение чего обратимся к письму маршала С.М. Буденного от 26 июня 1937 года. Вместе с восемью другими членами Специального судебного присутствия Буденный, напомним, принимал участие в судебном процессе по делу Тухачевского и по горячим следам изложил свои впечатления в письме, адресованном наркому Ворошилову.
Там, где речь заходит о показаниях А.И. Корка на процессе, Буденный отмечает:
«Между прочим, КОРК заявил, что ряд вопросов, которые ему стали известны только на самом суде, раньше для него не были известны. Видимо, предполагает КОРК, руководители заговора в лице ТУХАЧЕВСКОГО от него многое скрыли, как, например, работу ГАМАРНИКА по Востоку и связь с Троцким, Бухариным и Рыковым».[111]
Таким образом, и сам Тухачевский, и его сообщники указывают на связь военных заговорщиков с Бухариным, причем в следственных материалах на военачальников, по-видимому, можно отыскать еще больше инкриминирующих Бухарина сведений, нежели известно в настоящее время.
На сегодняшний день известно только о двух стенограммах допросов Енукидзе, преданных широкой огласке из нескольких, возможно, даже многих других, продолжающих храниться в нерассекреченных архивах.
На первом из допросов, датированном 27 апреля 1937 года, Енукидзе дал показания о своих связях с «правыми» — Томским, Рыковым, Бухариным с 1927 года, с которыми он впоследствии поддерживал отношения через Томского и вместе с ним участвовал в разработке планов убийств Сталина, Молотова, Ворошилова и Орджоникидзе. Кроме того, Енукидзе установил тесные контакты с военными заговорщиками и троцкистами.[112] На другом допросе, от 30 мая 1937 года, он дал подробные показания о взаимоотношениях с командирами Красной Армии и различными представителями «правых», а также рассказал об обсуждении с Ягодой конспиративных связей участников заговора.[113]
Таковы вкратце уличающие Бухарина показания, полученные незадолго до 2 июня 1937 года, когда он сделал первые признания на Лубянке. Но даже из краткого обзора этих известных нам улик ясно: расследование переплетающихся между собой заговоров, часть из которых получила в НКВД говорящее само за себя название «Клубок», в то время находилось в критической стадии.
Бухарин ссылается на «улики» — доказательства, сыгравшие «очень важную» роль в его решении дать признательные показания через 3 месяца пребывания в тюрьме, в течение которых он не уставал твердить о своей невиновности. К таким доказательствам следует как минимум отнести указанные выше следственные материалы, число которых, надо думать, было значительно больше, чем известно к настоящему времени.
Вслед за некоторыми исследователями логично предположить: незадолго до своих признаний Бухарину стало известно об аресте Тухачевского и других военачальников, что в конце концов и подвигло его дать подробные показания. Такое предположение исходит из того, что Бухарин знал о заговоре в Красной Армии и лелеял надежду, что в случае захвата власти военными его освободят из тюрьмы.
Но скорее всего арест Тухачевского был не единственной причиной бухаринских признаний. Последние, по сути, стали вынужденным шагом, ибо в распоряжении следственных органов оказались показания таких ключевых фигур, как Ягода, Енукидзе и Тухачевский. Лишившись последних надежд на освобождение в результате государственного переворота, Бухарин, судя по всему, решил сменить линию поведения и таким образом извлечь максимум выгод из сотрудничества с властями.
Каковы бы ни были действительные мотивы Бухарина, но он сам пришел к мнению, что дальнейшие препирательства бесполезны. Много позже, выступая в марте 1938 года с последним словом на процессе, Бухарин дал понять, что осознает: для вынесения судом приговора его признания были необязательны:
«Дело, конечно, не в этих раскаяниях и в том числе не в моих личных раскаяниях. И без них суд может вынести свой приговор. Признания обвиняемых необязательны. Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип».[114]
После выхода в свет в 1973 году политической биографии Бухарина, написанной С. Коэном, стало модным считать, что Бухарин одной фразой на эзоповом языке, дескать, перечеркнул сразу все свои прежние признания. Коэн подчеркивал:
«Бухарин позднее полностью обесценил все свои признания одним-единственным замечанием: «Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип».[115]
Развивая мысль, Коэн затем высказался в том смысле, что в действительности Бухарин-де не сознался ни в одном конкретном преступлении. Но такое утверждение ложно, и нам уже доводилось показывать его несостоятельность, указывая перечень конкретных деяний, которые Бухарин признал как свои преступления сначала в ходе предварительного следствия, а затем в зале суда.
Нетрудно видеть: Коэн вырвал из контекста процитированный отрывок, опустив три предшествующих предложения. А из полного текста ясно, что Бухарин высказал банальнейшую мысль: при наличии у суда неопровержимых улик, т. е. не терпящих сомнения доказательств вины, обвинение и приговор могут быть вынесены и без личных признаний самого подсудимого (что, кстати, довольно часто встречается в юридической практике).
Когда люди, совершившие преступление, осознают, что тактика отрицания вины бесперспективна, им нередко приходит в голову изменить свой образ действий на какой-то другой. Демонстративное стремление к большей покладистости, пронизанное желанием извлечь побольше выгод из «сотрудничества» со следственными органами, — вот самые вероятные причины появления бухаринских показаний 2 июня 1937 года:
«Я признаю, что являлся участником организации «правых» до последнего времени, что входил наряду с РЫКОВЫМ и ТОМСКИМ в центр организации, что эта организация ставила своей задачей насильственное свержение Советской власти (восстание, государ[ственный] переворот, террор), что она вошла в блок с троцкистско-зиновьевской организацией.
О чем дам подробные показания».[116]
Бухарин признался, что состоял одним из членов руководящего центра «правых». Он дал показания о тесных контактах с Пятаковым, который, в свою очередь, поддерживал личные связи с высланным из СССР Л.Д. Троцким и выполнял все его инструкции:
«Я разговаривал с ПЯТАКОВЫМ, ТОМСКИЙ и РЫКОВ с СОКОЛЬНИКОВЫМ и КАМЕНЕВЫМ. С ПЯТАКОВЫМ у меня происходил разговор в НКТП (примерно летом 1932 года). Он начался обменом мнений по поводу общего положения в стране. ПЯТАКОВ сообщил мне о своей встрече в Берлине с СЕДОВЫМ, о том, что ТРОЦКИЙ настаивает на переходе к террористическим методам борьбы против сталинского руководства и о необходимости консолидации всех антисоветских сил в борьбе за свержение «сталинской бюрократии».[117]
Сообщив далее о характере переплетенных между собой заговоров с участием Енукидзе, Ягоды, Тухачевского, Корка, Примакова, Путны и других, Бухарин рассказал о сути договоренностей, достигнутых с военными кругами Германии и Японии. По словам Бухарина, прямые контакты поддерживали троцкисты, в том числе Радек:
«Летом 1934 года я был у РАДЕКА на квартире, причем РАДЕК сообщил мне о внешнеполитических установках Троцкого. РАДЕК говорил, что Троцкий, форсируя террор, все же считает основным шансом для прихода к власти блока поражение СССР в войне с Германией и Японией, и в связи с этим выдвигает идею сговора с Германией и Японией за счет территориальных уступок (немцам — Украину, японцам — Дальний Восток). Я не возражал против идеи сговора с Германией и Японией, но не был согласен с Троцким в вопросе размеров и характера уступок.
Я говорил, что в крайнем случае могла бы идти речь о концессиях или об уступках в торговых договорах, но что не может быть речи о территориальных уступках. Я утверждал, что скоропалительность Троцкого может привести к полной компрометации его организации, а также и всех троцкистских союзников, в том числе и «правых», т. к. он не понимает гигантски возросшего массового патриотизма народов СССР».[118]
И еще:
«Летом 1935 года я сидел на веранде радековской дачи, как вдруг на машине приехали к нему три немца, которых РАДЕК рекомендовал мне как немецких фашистских профессоров. С моей стороны разговор состоял в нападении на т. н. «расовую теорию», а РАДЕК сделал очень резкий выпад против Гитлера, после чего я вскоре ушел. Впоследствии РАДЕК сказал мне, что один из немцев был БАУМ, что он и раньше имел с ним по поручению Троцкого дела, что он, РАДЕК, информировал БАУМА о троцкистско-зиновьевском блоке и о «правых», но что он не хотел разговаривать с БАУМОМ в присутствии других лиц и что поэтому он, мол, и сорвал разговор своим выпадом против Гитлера, дав таким образом понять, что он в такой обстановке разговаривать вообще не желает».[119]
Бухарин подчеркивал, что «правые» не сошлись с Троцким и его сторонниками по вопросу о допустимых размерах и характере уступок нацистам. Но сама эта подробность заставляет с большим доверием отнестись ко всем бухаринским показаниям, поскольку в случае принуждения к «нужным» признаниям следователям вряд ли пришло в голову углубляться в нюансы политических взглядов троцкистов и «правых». Вовлечение в заговор Германии — само по себе уже достаточно тяжкое преступление.
«У меня с РАДЕКОМ был большой разговор на Сходне (на даче) по вопросам международной политики, где я говорил, что многие в СССР, напуганные теорией организованного капитализма, не видят реальных мероприятий в первую очередь экономического характера, идущих по линии государственного капитализма (в Италии и Германии прежде всего), и что нельзя недооценивать этих мероприятий. Политический вывод, который я здесь делал, состоял в том, чтобы решительнее вести курс на удовлетворение массовых потребностей, и опять повторил, что ни о каких территориальных уступках не может быть речи, а о торговых можно говорить и что не исключены возможности уступок при поставках сырья.
Вспоминаю еще один важный разговор, в котором РАДЕК глухо рассказывал, что получены какие-то новые директивы от Троцкого и по внешней, и по внутренней политике. Помню, что меня возмутил вообще этот модус каких-то приказов Троцкого, к которым троцкисты относились чуть ли не как к военным приказам единоличного полководца. РАДЕК намекнул мне на то, что речь шла о каких-то новых переговорах Троцкого с Германией или с Англией, но этим ограничился, рассказав о директиве Троцкого на вредительство».[120]
Затем Бухарин поведал, что в заговорщическую сеть входили некоторые из арестованных к тому времени военачальников Красной Армии, которые спустя короткое время предстали на скамье подсудимых, и все, в том числе маршал Тухачевский, были приговорены к смертной казни.
«Кроме этих, так сказать, концентрированных разговоров были более короткие и более случайные встречи, где происходил короткий обмен мнениями. Из этих разговоров наиболее, насколько помнится, существенными моментами являются следующие:
РАДЕК сообщил, что ТРОЦКИЙ все время форсирует террор.
РАДЕК говорил о том, что он связан с военными (ПРИМАКОВ, ПУТНА, насколько я вспоминаю).
РАДЕК говорил, что ему от ПЯТАКОВА и СОКОЛЬНИКОВА известно о существовании объединенного центра и военной организации.
РАДЕК рассказывал мне также о своих поездках в Тулу и Горький, где он связывался с тамошними троцкистскими кружками…»[121]
Бухарин, должно быть, полагал, что его арест потребовался властям, чтобы добыть от него показания в заговорщических сношениях с Троцким, разработке планов физического устранения Сталина и изменнических связях с Германией. Трудно выискать более тяжкие деяния. Но сомнения в том, что Бухарин действительно виновен в преступлениях, в которых сам сознался, просто безосновательны.[122] Тем более что кое-что ему все-таки удалось утаить от следствия, но речь об этом пойдет чуть позже.
Поделиться книгой: