Помоги проекту - поделись книгой:
ЕЖОВ. Сапожников добровольно написал заявление, Астров сам написал, Цейтлин, не дождавшись следователя, сам написал. На воле все были».[28]
В 1943 году Астров вернулся к своим обвинениям и подтвердил их правдивость:
«Позже, в декабре 1943 года, в личном письме Л.П. Берии (оно хранится в деле) В.Н. Астров ставил свое поведение в особую заслугу, подчеркивал, что он способствовал «разоблачению» не только Н.И. Бухарина, но и А.И. Рыкова, других «правых», и на этом основании просил своего могущественного адресата оказать содействие в восстановлении его в партии».[29]
Подведем итог: ни в 1989-м, ни даже в 1993 году, когда Советского Союза уже не существовало, Астров не отказался от большей части своих обвинений, выдвинутых против Бухарина и других «правых». Астров настаивал: свои показания он давал не по принуждению, хотя ни в 1989-м, ни в 1993 годах слова о пытках и запугивании ни у кого не вызвали бы желания усомниться в их правдивости.
Как представляется, показания Бухарина на судебных слушаниях по делу правотроцкистского блока в марте 1938 года тоже нуждаются в рассмотрении. Но одно из наших предварительных условий состоит в том, что показаниям на этом процессе, дескать, нельзя верить, а следовательно, все признания подсудимых на процессе надлежит исключить из научного анализа. Таким образом, заявления Бухарина в суде, подтверждающие наличие заговора, возымеют силу исторически значимых свидетельств, если только наличие самого заговора будет установлено из других источников. Вот почему бухаринские показания на процессе здесь не рассматриваются.
До процесса Бухарин несколько раз давал признательные показания. Но ни советские, ни (с 1992 года) российские власти не стали предавать их гласности или разрешать историкам изучать их и комментировать. К счастью, в нашем распоряжении оказались самые первые признательные показания Бухарина, датированные 2 июня 1937 года.[30] И это тем более замечательно, что до недавнего времени последние были недоступны российским исследователям, хотя очень-очень много лет известно об их существовании.[31]
Можно только догадываться, почему после трех месяцев, проведенных в камере следственного изолятора, Бухарин вдруг решил так подробно рассказать о содеянном. До первых показаний он непоколебимо стоял на том, что всегда будет отстаивать свою невиновность. По мнению С. Коэна, на Лубянке Бухарин не подвергался ни пыткам, ни плохому обращению, ни угрозам расправиться с членами его семьи. Дж. Гетти и С. Коэн полагают, что Бухарин начал давать показания после того, как ему стало известно об аресте и показаниях, полученных от маршала М.Н. Тухачевского и от других близких к нему военачальников. Впечатление такое, что, осознав тщетность надежд на удачный переворот, Бухарин переменил тактику отрицания всего и вся и стал сотрудничать со следствием в надежде на какую-то «сделку» с ним.[32]
Бухарин, вероятно, также принял во внимание, что четырех подсудимых второго московского процесса (январь 1937 года) приговорили не к смертной казни, а к тюремному заключению. Двое самых видных деятелей из четверки — Радек и Сокольников — старались показать на суде, что ничего не скрывают, и с готовностью отвечали на все вопросы. Бухарин, конечно, знал — и гораздо подробнее, чем мы сегодня, — что тот и другой вели себя столь же откровенно и до процесса. Благодаря новой тактике сотрудничества со следствием он, по всей видимости, сделал ставку на смягчение приговора и получение тюремного срока или даже ссылки вместо высшей меры наказания — расстрела.
Известно о существовании как минимум еще трех признательных показаний Бухарина: одно из них датировано 14 июня 1937 года и упомянуто в справке комиссии под председательством Шверника (1964),[33] два других — от 1 и 25 декабря 1937 года — названы Вышинским на процессе по делу правотроцкистского блока. Но тексты этих трех признаний для историков до сих пор не рассекречены и недоступны исследователям.
Но уже в первых своих признательных показаниях на предварительном следствии от 2 июня 1937 года Бухарин подтверждает главные из выдвинутых против него обвинений, в том числе о блоке с Зиновьевым и Каменевым и связях с Троцким при посредничестве Пятакова; о принадлежности к оппозиции после 1929 года, несмотря на многие свои горячие уверения в лояльности партии, о сговоре с Ягодой и Енукидзе и т. д.
Еще Бухарин признался, что принимал участие в написании «рютинской платформы», хотя не видел окончательного варианта. Конференция «правых», упомянутая Астровым и другими ее участниками, действительно состоялась летом 1932 года, и именно на ней было решено взять курс на «дворцовый переворот», подготовку террористических актов и создание блока с троцкистами и зиновьевцами. План государственного переворота, за разработку которого взялся Енукидзе, предполагал участие на стороне заговорщиков правительственной охраны и коменданта Кремля Р.А. Петерсона.
Слова «террористический акт», «террор» подразумевают убийства. Таким образом, бухаринские признания от 2 июня 1937 года совпадают с заявлениями Астрова от 11 января 1937 года, где говорилось, что для борьбы со сталинским руководством Бухарин предлагал использовать акты террора.
Пятаков посвятил Бухарина в свои контакты с Троцким через его сына Седова. А те, в свою очередь, находились в тесной связи с группой военных во главе с Тухачевским и с другими заговорщиками. Несмотря на разногласия с Троцким по поводу поистине огромных уступок, которые тот готов был предложить Германии и Японии после их нападения и поражения СССР в войне, Бухарин признал, что против сговора с враждебными державами принципиальных возражений у него не было.
Известны тексты двух прошений Бухарина о помиловании, оба датированы 13 марта 1938 года — последним днем процесса. И если считать, что Бухарин вынужденно дал ложные показания, о чем им открыто сказано в письме к Сталину от 10 декабря 1937 года[34] и плюс к тому в более чем проблематичном послании к «будущему поколению руководителей партии», тогда в обоих или хотя бы в одном из ходатайств должны найтись следы или намеки на столь серьезное обстоятельство.
Но вместо отречения от «фальшивых» признаний Бухарин, наоборот, в резких выражениях осуждает себя за совершенные тяжкие преступления. Вот несколько характерных пассажей:
«У меня в душе нет ни единого слова протеста [против смертного приговора]. За мои преступления меня нужно было бы расстрелять десять раз… Преступления, совершенные мною, настолько чудовищны, настолько велики, что я не смогу искупить этой вины, что бы я ни сделал в остаток своей жизни… Моего преступного прошлого, к которому я сам отношусь с негодованием и презрением… Я рад, что власть пролетариата разгромила все то преступное, что видело во мне своего лидера и лидером чего я в действительности был».[35]
Остается заметить: содержание прошений о помиловании полностью совпадает с тем, что сказано Бухариным в признательных показаниях от 2 июня 1937 года и в марте 1938-го на процессе по делу правотроцкистского блока. И в то же время нет никаких свидетельств, что ему пришлось дать ложные признания в надежде сохранить себе жизнь или попытаться оградить от преследования членов своей семьи.
Не считаясь со свидетельствами, подтверждающими совершение Бухариным тяжких государственных преступлений, почти все историки продолжают считать его невинной «жертвой сталинизма». В подтверждение этой точки зрения обычно ссылаются на какие-то из следующих документов: письмо Бухарина Сталину от 10 декабря 1937 года и якобы заученный наизусть A.M. Лариной-Бухариной текст послания «Будущему поколению руководителей партии». Далее нами будет рассмотрен каждый из документов. К числу таких документов относится и решение о «реабилитации» Бухарина, принятое постановлением Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года. Но разбору содержащихся там подлогов посвящена отдельная глава книги, поэтому здесь мы остановим внимание на других свидетельствах.
10 декабря 1937 года Бухарин обратился к Сталину со строго конфиденциальным посланием, в котором поставил под сомнение все свои предшествующие признания, решительно настаивая на ложности выдвинутых против него обвинений. Пообещав, что в дальнейшем не собирается — по меньшей мере публично — отказываться от своих слов, Бухарин далее заявил:
«Стоя на краю пропасти, из которой нет возврата, я даю тебе предсмертное честное слово, что я невиновен в тех преступлениях, которые я подтвердил на следствии».
Поделившись мыслью, что «есть какая-то большая и смелая политическая идея генеральной чистки», Бухарин затем призвал Сталина не верить, что может быть виновным «во всех ужасах» (т. е. в преступлениях, в которых еще недавно сам признавался), и вслед за тем обратился с мольбой либо дать ему яду, чтобы умереть до суда, либо отправить его для культурной работы в Сибирь или в Америку, чтобы вести «смертельную борьбу против Троцкого», если, конечно, смертный приговор не будет вынесен. В конце письма Бухарин просит прощения у Сталина и пишет, что его он наконец научился по-умному «ценить и любить».
В том же письме Бухарин заявляет, что «на [февральско-мартовском (1937)] Пленуме… говорил сущую правду».[36] Но, как справедливо подметил Гегги, это утверждение противоречит остальному содержанию письма:
«В своем заявлении… Бухарин признал чуть больше, чем на февральском (1937) Пленуме Центрального Комитета. Там он отрицал, что располагает сведениями о заговорщической или какой-то иной деятельности своих бывших приверженцев после 1930 года. Но в письме он сознался, что не позднее 1932 года те затеяли что-то недоброе и что из жалости к ним или в надежде на их перевоспитание он не стал сообщать о них Сталину: «Когда-то я от кого-то слыхал о выкрике… Мне бегло на улице… сказал Айхенвальд (ребята собирались, делали доклад) — или что-то в таком роде, и я это скрыл, пожалев «ребят»… В 1932 году я двурушничал и по отношению к «ученикам», искренне думая, что я их приведу целиком к партии…»
Трудно понять, как такое признание могло привести к чему-то иному, кроме как подорвать, возможно, еще сохранявшееся доверие к Бухарину. Вместе с показаниями на двух последних пленумах, где он присутствовал, его признание представляло собой очередную частичную уступку, каждая из которых становилась пагубнее предыдущей. Таким образом, у Сталина мог возникнуть законный вопрос, когда же Бухарин говорил (или скажет) всю правду о своих собственных связях и о том, что ему известно о деятельности других лиц».[37]
До сих пор никто, кажется, не заметил еще одну характерную особенность письма: если все сказанное там считать правдой, тогда его следует признать исчерпывающим доказательством, что признания Бухарина не могли появиться вследствие физического насилия или угроз, адресованных семье или ему самому, или в результате ужасающих условий тюремного содержания.
Хотя письмо Бухарина противоречит некоторым его прежним уверениям в невиновности, у сторонников бухаринской невиновности оно тем не менее считается безусловно «правдивым» документом. Между тем в 1971 году один из близких бухаринских соратников — швейцарский коммунист и член Исполкома Коминтерна Жюль Эмбер-Дро опубликовал мемуары, где среди прочего поведал:
«Еще Бухарин сказал мне, что они решили использовать индивидуальный террор, чтобы избавиться от Сталина».
Среди всех обвинений Бухарина самое, пожалуй, серьезное связано с его участием в заговоре с целью убийства Сталина. По словам Эмбер-Дро, уже в 1929 году Бухарин говорил, что для отстранения от власти Сталина он и его сообщники приняли решение прибегнуть к террору (т. е. к убийству). Хотя о последнем довольно много сказано в показаниях от 2 июня 1937 года и на процессе 1938 года, тем не менее в письме Сталину от 10 декабря 1937 года и на всех известных нам очных ставках обвинения в терроре Бухарин категорически отвергал.
Но утверждение Эмбер-Дро доказывает, что Бухарин лгал Сталину в личном послании от 10 декабря 1937 года.[38] Что касается самого Эмбер-Дро, то он считался другом Бухарина и ненавидел Сталина. Кроме того, мемуарист проживал за пределами СССР, а потому не может быть и речи о его принуждении к «нужным» заявлениям.
И уж если в 1929-м Бухарин признавал террор допустимым методом политической борьбы, нельзя исключать, что он придерживался того же мнения годы спустя. Остается только сказать: когда в 1971 году вышли в свет мемуары Эмбер-Дро, историки, пишущие о Бухарине, рассказ швейцарца о планах убить Сталина сопроводили гробовым молчанием…
«Будущему поколению руководителей партии» — так называется документ, публикация которого состоялась со слов вдовы Бухарина Анны Лариной на страницах еженедельника «Московские новости». Дата выхода в свет — 3 декабря 1987 года — указывает, что письмо было напечатано в рамках кампании в пользу формальной реабилитации Бухарина, действительно состоявшейся всего несколько недель спустя. По словам Лариной, Бухарин подготовил свое письмо-обращение во время февральско-мартовского (1937) Пленума Центрального Комитета и просил выучить свое послание наизусть.[39]
Ларина утверждает, что по памяти воспроизвела письмо на бумаге, лишь когда узнала о выступлении Хрущева с «закрытым» докладом на XX съезде КПСС (1956), т. е. через 19 лет после предполагаемой даты написания; оно с тех пор хранилось у нее в записанном виде. Если Ларина и сказала чистую правду, особенности человеческой памяти таковы, что по прошествии без малого двух десятилетий любой текст мог претерпеть существенные метаморфозы. Но проблемы с письмом вмиг исчезают, если допустить, что в действительности оно было не записано, а составлено после XX съезда, возможно, даже годы спустя. В самом документе, адресованном «поколению руководителей» далекого будущего, Бухарин якобы просит о своем «оправдании и восстановлении в партии», что произошло в считаные недели и дни после публикации письма, но к тому времени обросло множеством слухов, начавших распространяться еще в годы хрущевских реабилитаций и особенно после XXII партсъезда (1961). Что, как представляется, и есть наиболее вероятное время написания этого «послания».
В глаза бросается и несоответствие взглядов автора письма и реального Бухарина времен февральско-мартовского Пленума 1937 года. Так, обращаясь к будущим руководителям партии, автор пишет немало горьких слов о Сталине. Между тем в подлинных документах, составленных Бухариным незадолго до и после ареста, — в большом письме в Центральный Комитет, в репликах и в выступлениях на Пленуме и, наконец, в письмах от 15 апреля, 29 сентября и, разумеется, в письме-опровержении от 10 декабря 1937 года, которое разбиралось чуть выше, — о Сталине говорится только уважительно, а кое-где встречаются даже признания в любви…[40]
Резко отрицательное отношение в ларинском письме высказано и к НКВД — эдакой «адской машине, которая, пользуясь, вероятно, методами Средневековья, обладает исполинской силой, фабрикует организованную клевету, действует смело и уверенно». Так мог бы написать человек, проведший не один месяц в следственном изоляторе на Лубянке, но не Бухарин накануне своего ареста. В конце концов Бухарин просидел почти год, находясь под следствием, но созданные ему условия пребывания в тюремной камере мало напоминали средневековое узилище.
Его истинное отношение к НКВД ярко характеризуют слова, сказанные в связи с казнью Зиновьева и Каменева. В письме к Сталину от 27 августа 1936 года Бухарин пишет: «Что мерзавцев расстреляли — отлично: воздух сразу очистился». А всего через несколько дней, обращаясь на сей раз к Ворошилову, Бухарин называет Каменева «циником-убийцей», «омерзительнейшим из людей, падалью человеческой», и вновь добавляет: «Что расстреляли собак — страшно рад».[41]
Ужасные слова! Нет ни одного свидетельства, в котором есть хоть что-то подобное со стороны Сталина! И ясно почему: такие ругательства характерны для человека, который вообще много болтает, кто «слишком щедр на уверения» (Гамлет. Акт 3, сцена 2). Конечно же, столь «изысканные» выражения потребовались Бухарину, чтобы убедить Сталина, Ворошилова и других в том, сколь лживы обвинения, выдвинутые против него Зиновьевым и Каменевым на первом открытом процессе. Вот так поступал настоящий Бухарин, а не автор воображаемого письма-обращения, которое представлено Лариной как послание ее мужа к «будущим поколениям руководителей партии».
Ларинский документ с подчеркнутой настойчивостью говорит о трогательной любви его предполагаемого автора к В.И. Ленину. Очевидно, что такой сюжетный поворот связан с обвинениями, выдвинутыми против Бухарина незадолго до мартовского процесса 1938 года, согласно которым в 1918 году он совместно с «левыми» эсерами выступал за арест и физическое уничтожение Ленина. Трудно понять, зачем настоящему Бухарину понадобилось писать о своей сердечной привязанности к вождю мирового пролетариата в феврале 1937 года? Здесь же он клятвенно заверяет, будто «ничего не затевал против Ст[алина]», что, как известно, по крайней мере от Эмбер-Дро, не соответствует истине.
Если считать ларинское письмо правдивым и подлинным, тогда придется признать: в последние годы жизни Бухарин лгал во всех своих выступлениях и письмах; но если последнее неверно, тогда послание «будущему поколению руководителей партии» представляет собой какое-то скопище бухаринских неправд, либо — фальшивка, сработанная или доработанная самой Лариной и, не исключено, не только ею одной.
По заявлению членов реабилитационной Комиссии Политбюро ЦК КПСС 1988 года, архивное дело Бухарина и всей его группы состоит из 276 томов.[42] Но лишь ничтожно малая часть следственных материалов предана гласности или доступна исследователям.
Известно о существовании еще трех признательных показаний Бухарина дополнительно к уже имеющимся у историков. Нет сомнений, что стенограммы допросов и признаний других арестованных НКВД лиц содержат материалы, изобличающие Бухарина. Именно о них, по-видимому, идет речь в реабилитационной справке 1989 года:
«После указанных очных ставок последовали новые многочисленные аресты бывших «правых» и других оппозиционеров, от которых были получены «нужные» показания на Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова. Протоколы допросов этих лиц направлялись Н.И. Бухарину на квартиру. Лишь за один день — 16 февраля 1937 года Н.И. Бухариным было получено 20 таких показаний».[43]
В нашем распоряжении есть стенограмма допроса Рыкова от 4 января 1938 года и его же собственноручные показания, датированные пятью днями позже, где Бухарин упоминается как один из ключевых участников заговора.[44] Известно как минимум о трех очных ставках Рыкова с его обвинителями. Но все, чем мы располагаем, ограничено несколькими взятыми из них отрывочными фразами.[45] Не исключено, что многие улики против Рыкова будут и подтверждением бухаринской вины, ибо как признанные лидеры «правых» они всегда действовали рука об руку.[46]
Из всех известных сегодня источников следует, что заговоры 1930-х годов так или иначе переплетались друг с другом. Как в случае с архивным делом Бухарина, следственные материалы и здесь насчитывают сотни томов: 58 — по делу Пятакова, около 300 — по делу Тухачевского и т. д. Историкам же доступна мизерная часть этих документов.
За истекшие с начала хрущевских «реабилитаций» десятилетия разнообразнейшие комиссии прошерстили все следственные материалы в надежде найти в них следы фабрикации обвинений и свидетельства принуждения подследственных к лживым признаниям. Утверждения о наличии таких фальсификаций есть и в реабилитационных документах по делу Бухарина, однако никакими доказательствами они никогда не подтверждаются. Такие факты, конечно, не замалчивались бы, если, разумеется, их действительно удалось бы выявить в архивных хранилищах. Хорошо теперь известны стенограммы заседаний реабилитационной комиссии Политбюро ЦК КПСС, рассматривавшей дело Бухарина. Но сведений, доказывающих его невиновность, члены комиссии представить не смогли.
После распада СССР преданы гласности многие другие документы, которые имеют отношение к делу Бухарина. В работах ряда историков показано: существовавшее с хрущевских времен единодушное признание всех подсудимых московских процессов невинными жертвами сталинского правосудия необоснованно и подлежит пересмотру.
Авель Енукидзе стал центральной фигурой того, что впоследствии стало известно как «кремлевское дело». В 1935 году нарком НКВД Ягода проинформировал руководство страны о раскрытии заговора с участием работников партийно-хозяйственных учреждений на территории Московского Кремля. Все лица, осужденные по этому делу, реабилитированы комиссией при ЦК КПСС в 1989 году. Авель Енукидзе, чье дело, как сообщалось в стенограмме «бухаринского» процесса, выделено в отдельное производство, реабилитирован в 1960 году. Сам Енукидзе на допросе 27 апреля 1937 года связал «кремлевское дело» с заговором «правых», в котором участвовал Бухарин, хотя по имени назвал тогда только Томского.[47] Признания Енукидзе во всех принципиально важных аспектах совпадают с показаниями Ягоды, которые тот дал 19 апреля 1937 года и где сообщается, что кроме Бухарина в том же заговоре участвовали вооруженные формирования правительственной охраны Кремля. И Енукидзе, и Ягода отметили исключительно важную роль коменданта Кремля Петерсона, который в свое время был начальником поезда Троцкого.
Значительная часть источников по «кремлевскому делу» рассекречена и даже опубликована.[48] Именно они легли в основу документального исследования, проделанного Юрием Жуковым.[49] Взяв за основу материалы предварительного следствия в НКВД, историк подробно рассматривает различные объяснения случившегося, в том числе те, что изложены в реабилитационных справках. С пристальным вниманием к деталям Жуков анализирует несколько сценариев, каждый из которых предполагает ту или иную фальсификацию дела, но в конце концов вынужден отклонить их один за другим, поскольку с их помощью не удается найти сколько-нибудь удовлетворительное объяснение всем фактам. Далее историк отмечает:
«Теперь рассмотрим альтернативную гипотезу. Самую парадоксальную. Предположим, что заговор действительно существовал. Есть ли факты, подтверждающие это? Да, хотя и появились они лишь два года спустя, да еще и носят весьма специфический, малоубедительный характер — только показания подследственных на допросах. В день ареста Енукидзе — 11 февраля в Харькове, и Петерсона — 27 апреля в Киеве дали разным следователям идентичные до деталей признательные показания. Рассказали о том, что готовили переворот и арест либо убийство в Кремле Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова и Орджоникидзе. А 19 мая 1937 года и Ягода, но через полтора месяца после ареста, также назвал Енукидзе в числе «заговорщиков» организации «правых»…
Итак, на сегодняшний день — до существенного расширения источниковой базы, до рассекречивания материалов, хранящихся в Центральном архиве ФСБ, — приходится признать несомненным следующее. Из всех возможных гипотез, призванных объяснить и «кремлевское дело», и дело Енукидзе, позволяет включить в себя все до единого известные факты лишь та, что исходит из признания реальности существования заговора против Сталина и его группы».[50]
Опираясь на документы из нерассекреченных архивных фондов, Жуков в недавнем интервью газете Министерства обороны России «Красная звезда» подтвердил, что не сомневается в виновности Енукидзе. Историк также подчеркнул, что, по его убеждению, Тухачевский и другие высокопоставленные военачальники действительно участвовали в заговоре. Они планировали свергнуть правительство, арестовать Сталина и других членов Политбюро, а самого маршала сделать главой правительства.[51]
Бухарин обвиняется во множестве других документов, опубликованных в сборнике «Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938». В том числе — в довольно объемистых показаниях бывшего начальника УНКВД Свердловской области Д.М. Дмитриева от 23 октября 1938 года. Поскольку к тому времени ни Бухарина, ни Ягоды уже не было в живых, трудно представить, что Дмитриевские откровения фальсифицировались ради получения против них новых ложных обвинений.
Утверждения Дмитриева совпадают с тем, что сообщал следствию Ягода: лишь благодаря его руководству органами госбезопасности «правым» так долго удавалось избегать разоблачения.[52] Но что еще более важно, именно в показаниях Дмитриева мы встречаем такую подробность, которая никак не могла быть результатом следовательских фальсификаций, а вдобавок подтверждается с помощью независимой проверки, поэтому остальные сведения из его признаний тоже следует признать правдивыми.[53]
23 августа 1936 года Сталин отправил конфиденциальное послание Кагановичу, о котором историки узнали только в 2001 году. В письме речь шла о показаниях подсудимого Рейнгольда на первом показательном процессе в августе 1936 года. Заметим: в отличие от процессов 1937 и 1938 годов, из стенограммы судебных заседаний по делу Зиновьева—Каменева в печати появились лишь краткие изложения показаний подсудимых и небольшие цитаты из них. В письме к Кагановичу Сталин ссылается на фрагмент, который в официально опубликованном отчете отсутствует:
«Из показания Рейнгольда видно, что Каменев через свою жену Глебову зондировал французского посла Альфана насчет возможного отношения францпра (французского правительства. — Г.Ф., В.Б.) к будущему «правительству» троцкистско-зиновьевского блока. Я думаю, что Каменев зондировал также английского, германского и американского послов. Это значит, что Каменев должен был раскрыть этим иностранцам планы заговора и убийств вождей ВКП. Это значит также, что Каменев уже раскрыл им эти планы, ибо иначе иностранцы не стали бы разговаривать с ним о будущем зиновьевско-троцкистском «правительстве». Это попытка Каменева и его друзей заключить прямой блок с буржуазными правительствами против совпра. Здесь же кроется секрет известных авансовых некрологов американских корреспондентов. Очевидно, Глебова хорошо осведомлена во всей этой грязной области. Нужно привезти Глебову в Москву и подвергнуть ее ряду тщательных допросов. Она может открыть много интересного».[54]
В данном случае не столь уж важно, насколько близки к истине сталинские предположения, что кроме посольства Франции Каменев обращался к представителям других стран. Здесь как нигде отчетливо видно, что Сталин далек от стремления сфальсифицировать чьи-либо признания. Наоборот, он искренне пытается разобраться в том, что действительно случилось, понять, как быть дальше. В его поведении просматривается вера в правдивость показаний, которые он пытался осмыслить.
О случае с Каменевой-Глебовой в октябре 1938 года рассказал в своих показаниях Д.М. Дмитриев:
«Дело Татьяны КАМЕНЕВОЙ. Она являлась женой Л.E. КАМЕНЕВА.[55] Имелись данные, что Татьяна КАМЕНЕВА по заданиям Л.Б. КАМЕНЕВА ходила к французскому послу АЛФАНУ с предложением встретиться с Л.Б. КАМЕНЕВЫМ для контрреволюционных переговоров о помощи французского правительства троцкистам-подпольщикам в СССР.
Я и ЧЕРТОК, допрашивающие Татьяну КАМЕНЕВУ, «ушли» от этого обвинения, дав ей возможность не показывать об этом факте на следствии».[56]
Таким образом, перед нами документ, подтверждающий, что Сталин в самом деле пытался через Глебову-Каменеву получить побольше сведений, как о том написано в его письме к Кагановичу за август 1936 года. Тем самым следует считать доказанным, во-первых, что в своих показаниях Дмитриев говорил правду, а во-вторых, что Сталин вместо фабрикации подобных признаний старался изучить их, разобраться в подоплеке событий, которые рассматривались им как звенья реально существовавшего большого заговора.
В 2006 году вышел в свет сборник «Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 — март 1946», куда вошли материалы начатого Берией расследования дела Ежова. В одном из опубликованных документов Михаил Фриновский отмечает, что и сам он, и Ежов участвовали в заговоре «правых», и оба были очень обеспокоены арестом Бухарина и Рыкова, т. к. избежать его было невозможно. Далее Фриновский отмечает, что, опасаясь разоблачения, Ежов накануне процесса беседовал с Бухариным и Ягодой, обещая сохранить им жизнь, если его причастность к заговору останется нераскрытой, но после вынесения им смертного приговора не сделал ничего, чтобы сдержать свое слово.
Возможно, даже, наоборот, что он настоял на скорейшем приведении приговора в исполнение, поскольку, по словам Фриновского, назначение Берии заместителем наркома НКВД в августе 1938 года Ежов воспринял как признак недоверия к себе и тотчас приказал выяснить, расстреляны ли его бывшие ближайшие подручные, способные дать против него компрометирующие показания.
Скорее всего он просто не верил, что «Коля-балаболка»[57] способен держать язык за зубами. Фриновский рассказывает, как Ежов заверил другого своего бывшего коллегу, представшего на скамье подсудимых того же процесса, — Буланова, что будет просить о его помиловании, если только тот не даст показания о причастности к заговору верхушки НКВД. Но случилось иначе: как отмечает Фриновский, Ежов устроил все так, чтобы Буланова расстреляли первым, хотя впоследствии всегда высказывал сожаление о его смерти. Обещания такого рода, по-видимому, давались и Бухарину.
Объективное рассмотрение всех известных сегодня исторических свидетельств приводит нас к выводу: Бухарин должен быть признан виновным по крайней мере в деяниях, в которых он сам покаялся в признательных показаниях от 2 июня 1937 года, а затем подтвердил их на открытом судебном процессе 1938 года. Конечно, такое умозаключение носит неокончательный характер, но так дело обстоит со всеми историческими исследованиями. Следовать принципу непредвзятости — значит осознавать необходимость пересмотра любых (и в том числе наших собственных) исторических оценок в случае появления новых либо неизвестных доселе документальных доказательств.
Однако сегодня историки единодушно сходятся во мнении, что Бухарина нужно считать невиновным. Но почему? Как представляется, утверждать что-то иное просто идеологически опасно.
О самом Бухарине и условиях его пребывания на Лубянке, его показаниях на следствии и в суде, его письмах и ходатайствах сегодня известно гораздо больше, чем о любом другом подсудимом всех трех московских процессов. Значительно пополнились наши знания и о его реабилитации, и в том числе — об отсутствии в Генеральной прокуратуре, Верховном суде и у членов реабилитационной комиссии Политбюро ЦК КПСС каких-либо доказательств лживости бухаринских признаний или фактов принуждения к ним.
Между тем в тех своих признаниях Бухарин фактически изобличил подсудимых всех других московских процессов. Он дал развернутые показания, свидетельствующие о наличии крупномасштабного заговора с целью свержения Советского правительства, организации убийства Сталина и других руководителей, совершения диверсий и актов вредительства, приуроченных к началу войны. Бухарин, к примеру, подтвердил, что Тухачевский и другие командиры Красной Армии разрабатывали планы подготовки вооруженного свержения Советской власти, для чего установили связи с военными кругами Германии и Японии. Бухарин также сообщил, что ему было известно о переговорах, которые Троцкий вел с нацистами и японскими милитаристами.
Признание виновности лиц, осужденных на открытых московских процессах, неизбежно влечет за собой необходимость развенчать парадигму советской истории, сконструированную в годы хрущевской «оттепели». До того времени историки-антикоммунисты допускали возможность заговоров, организованных против Сталина и его ближайших соратников, и расценивали их как логически оправданное стремление противостоять «репрессивному режиму».
Однако начиная с хрущевского «закрытого» доклада историки всех политических направлений приняли официальную советскую точку зрения, в соответствии с которой признания подсудимых на московских процессах нужно считать сфабрикованными, а инкриминировавшиеся им обвинения ложными. Следовательно, признание Бухарина и его сообщников виновными как минимум в тех преступных деяниях, совершение которых они сами подтвердили на следствии и в суде, повлечет за собой пересмотр концептуальных представлений об истории сталинского СССР, сложившихся с середины 1950-х годов.
Кое-кто, возможно, посчитает, что репрессивную политику Сталина следует считать хотя бы отчасти оправданной. Ведь каковы бы ни были масштабы сталинских «преступлений», к их числу нельзя относить подавление разветвленного заговора, сложившегося на вершине власти и ставящего своей целью физическое уничтожение руководителей страны при согласованной поддержке враждебных государств. Правительство любой страны стало бы делать то же самое.
Возникает другой «неприятный» вопрос: что еще в истории сталинского СССР может оказаться ложным?
Хотя реабилитация Бухарина состоялась, строго говоря, только в 1988 году, фактически она произошла много раньше — когда были реабилитированы некоторые из подсудимых того же процесса и те бывшие члены и кандидаты в члены ЦК ВКП(б) вроде Тухачевского и Енукидзе, чьи имена фигурировали среди бухаринских сообщников либо упоминались Хрущевым в его «закрытом» докладе на XX съезде КПСС в 1956 году.
Горбачев не просто провозгласил Бухарина невиновным и добился его восстановления в партии. Он взял на вооружение «правые» идеи Бухарина о «врастании» мелкобуржуазных хозяйственных отношений в социализм, чтобы оправдать совершенный в СССР поворот к т. н. рыночной экономике капиталистического типа. А для придания своей капитулянтской политике «ленинского» лоска в ход широко были пущены приписываемые Ленину слова о Бухарине как «любимце всей партии».[58]
Легитимность руководителей Российской Федерации и государств, возникших на постсоветском пространстве, в значительной степени зиждется на демонизации Сталина и его политики, но в еще более уродливой форме, нежели во времена хрущевской критики «культа личности». Краеугольный камень таких искаженных представлений — политика репрессий середины 1930-х годов и как часть ее — «фабрикация» обвинений против подсудимых трех московских показательных процессов. Однако причины уголовного преследования таких лиц, как Бухарин, будут намного понятнее, если попытаться представить, что инкриминировавшиеся им преступления носили невымышленный характер. Массовые репрессии в годы «ежовщины» (июль 1937 — ноябрь 1938 года) предстанут совсем в ином свете, если принять во внимание, что сеть переплетающихся заговоров раскинула свои щупальца по всей стране, угрожая существованию Советского государства.
Взгляды Бухарина, несомненно, потеряют свою притягательность, если станет известно, что, потерпев поражение на арене открытых партийных дискуссий, он и его единомышленники перешли к тактике «дворцовых переворотов», к организации убийств политических лидеров и сговору с нацистами и японскими милитаристами. Именно в этих преступлениях Бухарин и другие подсудимые признались в показаниях на суде. Все исторические свидетельства, которыми мы располагаем сегодня, говорят о правдивости бухаринских признаний.[59]
Несколько лет назад два историка, специализирующиеся на изучении сталинского времени, — один российский, другой американский — высказали мнение: историю Советского Союза необходимо начать переписывать с чистого листа. Изучение свидетельств, связанных с делом Бухарина, в полной мере подкрепляет это суждение.
Глава 2
«Реабилитационное» мошенничество
Последний из трех московских показательных процессов состоялся 3–13 марта 1938 года. Самым известным из тех, кто тогда предстал на скамье подсудимых, был Н.И. Бухарин, в прошлом — видный партийный деятель, одно время выступавший в союзе со Сталиным, но затем перешедший в лагерь его противников. Как партийный и экономический теоретик Бухарин входил в Политбюро ЦК ВКП(б), но за оппозиционную деятельность был выведен из его состава. Последняя должность, занимаемая им до ареста в 1937 году, — главный редактор ежедневной правительственной газеты «Известия».
На судебном процессе Бухарин сознался, что входил в руководящий центр разветвленного антиправительственного заговора с участием членов «правой» оппозиции и сторонников к тому времени высланного из СССР Л.Д. Троцкого. Бухарину, как и большинству других подсудимых, был вынесен смертный приговор, приведенный в исполнение 15 марта 1938 года.[60]
Через 50 лет после суда Бухарина провозгласили реабилитированным[61] в соответствии с постановлением Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года.[62] Однако в годы горбачевской «перестройки» оригинальный текст постановления так и не был предан огласке.[63] Вместо него в печати появился похожий и очень близкий по содержанию документ:
«Постановление Пленума Верховного суда СССР от 04.02.1988. Признание обвиняемым своей вины не имеет заранее установленной силы и может быть положено в основу обвинительного приговора лишь при подтверждении совокупностью других фактических данных».
Этот документ доступен в Интернете на нескольких сайтах.[64]
Несколько лет назад на одном из микрофильмов, хранящихся в т. н. «архиве Волкогонова» в Библиотеке Конгресса США, была выявлена фотокопия подлинника «реабилитационного» решения по делу Бухарина. Его точное название — «Постановление № 10–88 Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года».[65] Нарочитые искажения и фактологические фальсификации данного документа и будут рассмотрены нами далее.
Но вначале несколько слов о подлинности самого постановления.
Нижеследующие ссылки на документ из «архива Волкогонова» (в дальнейшем — «решение о реабилитации» или просто «постановление») удостоверяют, что мы имеем дело с текстом подлинного постановления Пленума Верховного суда СССР, вынесшего решение о юридическом оправдании Бухарина.
Во-первых, фотокопия верхней части первой страницы и нижней части последней страницы постановления воспроизведена в журнале «Известия ЦК КПСС» (1989, № 1, с. 121), а тексты этих страниц перепечатаны в сборнике «Реабилитация. Политические процессы 30–50-х годов».[66] Опубликованные фрагменты точно совпадают с текстом постановления из «архива Волкогонова».
Во-вторых, в изданном в 2004 году в третьем томе сборника «Реабилитация: как это было»[67] процитирован небольшой отрывок из постановления Пленума Верховного суда СССР от 4 февраля 1988 года, который располагается на 5-й странице документа из «архива Волкогонова». В том же сборнике в сноске 31 на с. 615 приводится другой фрагмент, который можно отыскать вверху 7-й страницы «волкогоновского» документа. В обоих случаях между процитированными отрывками и текстом решения о «реабилитации» нет никаких текстуальных расхождений, и, таким образом, подлинность фотокопии постановления Пленума Верховного суда СССР подтверждается полностью.
Поделиться книгой: