Все существо Параши устремлялось сейчас к отцу Модесту. Даже не ведала она до сей минуты, какой гнет был на душе. Но как выдать Нелли, не обернется ли все к худу?
— Верь мне, дитя, — отец Модест вынул из складок одеяния парчовую ленту и надел ее на шею. — Я друг.
Блестящая стеклянная Богоматерь на иконе спокойно наблюдала за тем, как на льняную голову Параши, впервые за три года, опустилась епитрахиль. Старая парча пахла ладаном и отчего-то сухими водорослями, запах, казалось вовсе забытый, вспомнился мгновенно.
Экое слово — отпущение. Взрослые часто говорят — отпустило, мол, поясницу, или отпустила зубная боль. А вот у Параши было странное чувство, словно душа, коловшая или нарывавшая, к чему девочка вроде бы давно приноровилась, вдруг сладко потянулась поздоровевшими суставами, вдохнула во всю силу легких…
— Тебе легче, дитя?
— Легче, батюшка. Только вить я не с дурна ума в храм-то не ходила. Не всякий священник стал бы меня слушать.
— Я и есть не всякий, — отец Модест улыбнулся, но чело его тут же омрачилось. — Неразумные, мудрые дети! Что же прикажете с вами делать теперь?
— Батюшка… — Параша замялась. — А злодей Венедиктов — он и вправду сам Нечистый?
— Нет, — ответил отец Модест так просто, словно она спросила всего лишь, знаком ли он с послушницею Меланией.
— Так кто ж он тогда?
— С Сатаною вам не сладить бы и втроем, — негромко произнес отец Модест, вроде как не расслышав вопроса девочки. — А между тем щасливая возможность есть. Но у трех, дитя, у трех, а никак не у двух.
— Батюшка!..
— Ты вить умная девочка. Я разумею, что твои подруги без тебя пропадут. Вам не должно было разделяться.
— У самой сердце изнылось, как оне там. Только иначе либо барышню из ворот не выпустили, либо из-под земли бы достали.
— Я не виню тебя, — отец Модест провел легкой ладонью по волосам девочки. — Однако тебе надобно к ним присоединиться, да поскорей. Мне надобно подумать, дитя, ступай покуда с Богом.
Сорванный отцом Модестом розан остался, забытый, на каменном гробу. Девочка и священник вышли из часовенки, сделавшейся невольной хранительницей исповеди.
Ох, как хотелось бы Параше пуститься вдогонку Нелли и Кате, прочь из опостылевшей обители, где по яркому, пышному саду бесшумно снуют, словно неприкаянные тени, бледные женщины в темном одеянии! Одна тень, промелькнувшая за бальзамином, свернула на дорожку, бегущую к ступенькам часовни. Княгиня!
Отец Модест учтиво поклонился ей навстречу.
— Да уж виделись, отче, — не без удовольствия улыбнулась мать Евдоксия. — Сдается мне, старухе, что не так давно нашивало твое преподобие не рясу, а мундир.
— Ряса и мундир суть одно, — возразил священник.
— Я секретов не выведываю, — княгиня усмехнулась не без надменности.
— Имею ли я их? Военным никогда я не был, досточтимая мать, напротив того, поприще священнослужителя было мне предопределено с малолетства, едва не с рождения. — Отец Модест, идя рядом с княгиней, казался вполне безмятежен. Параша отстала и шла следом, не изобретши предлога, чтобы их покинуть совсем.
— Уж будто и недорослем не хотелось в полк? Не бунтовалось противу родительской воли? Нипочем не поверю. Лишь только тихие да трепетные юноши не соблазняются знаменами да барабанами, а ты, отец мой, не похож на тихоню.
— Зряшная привычка говорить правду, — отец Модест превесело рассмеялся. — Самый верный способ прослыть лицемером. Но радеть Марсу я не грезил. Ум и сердце всегда были согласны с выпавшим мне жребием.
— Тогда ты щаслив, — княгиня вздохнула. — Хотела б и я сказать то же о себе, да увы. Большинство из тех, кто укрылся под церковной сенью, призывают Господа как лекаря — вслед за болезнью. Мало, мало кто оставляет мирскую стезю радостным, молодым, богатым, благополучным. Церковный притвор завален нашими людскими горестями, как чулан старой рухлядью. Пылятся там и мои узлы.
Если настоятельница говорила о притворе главного собора, то никакой рухляди там не валялось. Параша отстала еще на шажок.
— Не уходи, Елена, — княгиня обернулась через плечо. — Мне иной раз кажется, ты меня бегаешь. Погуляй со мною и святым отцом.
— Мне доводилось слышать, что Вы были богаты и молоды, досточтимая мать, — уронил отец Модест. — Глаза же мои свидетельствуют, что красота, по сю пору не избытая, в те дни блистала.
— Много воды утекло с тех суетных дней, — задумчиво заговорила настоятельница. — Лиза была меньше Елены, когда я носила мирское имя. Я чаю, отче, ты понял, что мне охота рассказать мою историю просвещенному человеку. Быть может, сие лишь остатки тщеславия и суемудрия. Духовник мой, отец Ювеналий, смирен и чист сердцем. Пускай он не умудрен книжными познаниями, это пустое. Но все же, все же…
— Я готов Вас слушать, — отец Модест выразительно кивнул на Парашу.
— Гиль. За глупость почитаю, отче, скрывать важное от детей. Под видом важного обыкновенно таят стыдное. Страшное же и сложное идет ко дну памяти, не задев разума. Какому волнению суждено спустя годы поднять сей груз? Умри я завтра, она не узнает того, что может сослужить добрую службу. Присядем здесь, под яблоней, рассказ мой не короток.
Глава XX
— Разуверься сразу, отец мой, — в голосе княгини звучала приятная насмешка, словно он улыбался минувшим дням, — не стрела Амура меня поразила. Опыт многих лет говорит мне теперь, что не столь часто, как принято думать, в эти стены приводит разочарование любовное. Однако воротимся к моей жизни. Младенчество мое было до четырех годов самым заурядным и вполне щасливо текло в родительском дому, помещичьем больше по названию, чем на деле. Память рисует мне длинное строение из почерневших бревен, выстроенное безо всякого плану. К большому помещению с белой печью — самое заметное отличие от крестьянских лачуг! — лепились с одной стороны господские спальные горницы, с другой — девичья и людская. Кухарили же в отдельной пристройке, там же были кладовые. В зале стоял длинный стол с настоящими стульями по обе стороны, но диванами служили обыкновенные сундуки и лавки. В зимнее время за печью в закуте нередко обитал теленок, слишком нежный для хлева. В наше время такое убожество жилья поразило бы воображение, но тогда было обыкновенно. Странно, что дом в нашем Тучкове помню я куда лучше, нежели лица родителей моих, но Мнемозина прихотлива. По щастию, ни одно человеческое существо нельзя обвинить в том, что родители мои до сроку покинули земную юдоль — сперва отец, а в тот же год и матушка. О нас, троих сиротах, взял попечение родной брат матушки, дядя Артамон Николаич, на похороны из столицы не поспевший. Впрочем, торопился он как мог и, прибывши, сразу объявил, что оба старших моих братца будут определены обучаться на казенный счет модному в ту пору морскому делу, в коем он и сам успешно подвизался. Меня же, младшую и девочку, станет воспитывать в Санкт-Петербурхе бездетная супруга его Настасья Петровна.
Дитя не способно понять перемены судьбы. Не укрылось, однако, от моего внимания странное поведение челяди, покуда меня собирали в дорогу. Бабки да девки о чем-то все шептались по углам, а затем принимались меня тормошить да ласкать, словно обо мне сожалея. Долго сие не продлилось, ибо уложить мою худобишку большого труда не составляло. Никому из Тучковских наших женщин дядя не велел меня сопровождать, заявивши, что в столице мне понадобятся не такие няньки. Посему на протяжении всего пути мною занимались только добрые жены станционных смотрителей. Но вот путешествие подошло к концу.
Сколоченный на скорую руку в царствование великого Петра двухэтажный дом был веден на европейский лад. Статуи и зеркала не успели даже напугать меня, когда навстречу нам выплыла лебедем дама. «Вот, привез тебе дочку, балуй ее сколько хошь, а мне бы только вывести в люди племянников», — молвил дядя.
Если встреча с дядей, человеком самой непримечательной наружности, к тому же облаченным в скромное дорожное платье, оставила меня довольно безразличною, супруга его с первого взгляду отразилась в детском сердце. Матушка моя обыкновенно нашивала русскую одежду, поэтому вид огромных кринолинов, под которыми не видно движения ног, словно парчовый колокол вправду плывет по паркету, был мне внове. Также необычен показался моим глазам и тончайший стан, затянутый в жесткие пластины корсета, и исполинское сооружение куафюры, белой, но напудренной лиловою пудрой, с красными атласными лентами и такими же цветами. Все это изрядно поразило меня, и то обстоятельство, что лицо с шеей, а также обнаженные ниже локтя руки были совершенно черного цвету, ничего особенно не прибавило. О, простодушное добросердечие ребяческого зрения!
Итак, тетка Настасья Петровна была арапкой, меньшей сестрою государева фаворита. Впрочем, были они лишь сводными, по отцу, мать тетушки Настасьи происходила из другого племени. Однако, войдя в силу, тот не посчитал за труд разыскать дитя, с которым был разлучен в неволе. Двенадцатилетняя девочка, кою обрел он вместо трехлетнего дитяти, получила лучшее воспитание и изрядное приданое. Впрочем, не оно, а разумность и набожность Анастасии, получившей отчество в честь великого покровителя брата, привлекли в свое время дядю Артамона.
К тому времени, как сия чета вошла в мою жизнь, дядя и тетка были немолодыми уже, за сорок годов, людьми. Жили они в согласии, но отсутствие детей сильно тетушку сокрушало. Охотно приняла бы она под свое крыло и троих сироток, но дядя не согласился. От мужчин тогда с младых ногтей ожидали деятельной полезности: возрастали они под свист розги.
Ни на миг не ощутила я своего сиротства в дому приемной матери! Настасья Петровна ничего не жалела для «любезной Фенечки». Была у меня игрушечная карета, копия настоящей, была лошадка крохотной породы, чтоб ее возить. Был нарядный калмычонок, чтобы бегать по саду перед моим выездом, как настоящий скороход. Была огромная собака, выше меня ростом, и крошечная собачка, что помещалась в моей муфте. Были карлик и карлица, были говорящие птички в нарядных клетках. Неслыханное новшество — ель, принесенная в дом на немецкий лад, убранная блестящими игрушками и свечками — украшала мне Рождественские праздники. А когда мне сравнялось семь годов, под елью я увидела в праздник настоящий пряничный домик из немецкой сказки. Стены его были сложены из печатных пряников, причем цементом был мармелад, окошки из цветных леденцов, а крыша из сдобного печенья! Я могла залезть в этот домик, а уж ела его недель шесть.
Не только за подарки и щедроты привязалась я к тетушке, но полюбила ее всем сердцем. Нрав ее был необыкновенно дружелюбен и обязателен, никто не видел от нее несправедливости, редко гневалась она и никогда не действовала в гневе. Ни от каких нянек не слыхивала я более занятных сказок и песен, чем от нее. Особенно запомнилась мне одна песня. Вот как она звучала.
Непонятная сия песня так увлекала мое ребяческое воображение, что я не раз подступалась к тетушке с расспросами.
«Я не боле твоего, Фенюшка, понимаю, что за царь был такой жестокий и каков резон его поступков. Песню же я слыхала в раннем детстве, от своей кормилицы. Только на другом языке, на русский лад я ее положила уже сама».
«А как же звучала эта песня на другом языке, тетушка?»
«Не ведаю, дитя. Я забыла родной язык, да и мудрено не забыть. Не гляди на черную мою кожу, я вить такая же русская, как и ты».
Один только случай, когда мне было девять годов, нарушил безмятежное течение нашей жизни.
Меня не пускали на улицы одну, но я, как всякое балованное дитя, часто своевольничала. Убежала я на набережную и в тот мартовский холодный день, хотя нянька, не умея по старости со мной воевать, упрятала в сундук мой капор. Не долго думая, я ухватила капор тетушки, прошмыгнула под воротами в лаз для сторожевых псов и была такова. Тетушкин капор был мне велик, и ветер с Невы пытался его сорвать с моей головы, но я потуже затянула ленты и, не смущаясь странным своим видом, побежала смотреть на корабли. Немало праздной публики делало свой променад ввиду величественного рейда. Неудивительно, что вдоль набережной тянулись лавки со всяким соблазнительным товаром, сластями и закусками. Мое внимание привлек высокий арап, торговавший привозными безделками. Особо расположенная к людям с темной кожей, я без страху вступила с ним в разговор. По-русски арап не разумел, но объяснялся по-голландски. В те годы язык этот учили чаще, чем теперь, и я немного им владела. Арап продавал выложенные раковинами шкатулки, крупные раковины, показавшиеся мне необычайной красоты. Но особо восхитил меня стеклянный шар, в который был впаян морской конек, будто бы плывущий в голубоватой воде.
«Сколько ты хочешь за этот шар?» — спросила я, вынимая из епанчишки свой кошель, всегда достаточно тяжелый.
«Маленькая госпожа, этот шар не продается», — ответил арап, блеснув голубоватыми ровными зубами. Лоб у него был низким, а глаза глядели из-под него приветливо, но слишком пристально.
«Как не продается, разве ты не торговать сюда пришел?» — гневно спросила я.
«Я пришел сюда торговать, маленькая госпожа, но этот шар положил среди товаров ошибкою. Он у меня самый любимый, к тому умеет исполнять мои желания».
«Исполнять желания? Он волшебный?»
«Волшебный, маленькая госпожа».
«Я хочу этот шар! — я топнула ногой. — Продай мне его!»
«Нет, я не хочу продавать этот прекрасный шар с морским коньком. Разве что я мог бы поменяться на какую-нибудь вещь, которая бы мне понравилась».
Я моментально вывернула карманы. Но ничто из моих сокровищ — ни зеркальце в серебряной оправе, ни ножнички с золотыми рукоятками, ни бонбоньерка с сахарным драже — ничто не привлекало арапа. Я готова была заплакать.
«Тебе не холодно в твоей шапке, она вроде как велика тебе?» — спросил вдруг несговорчивый торговец.
«Это не мой убор, а моей тетушки», — отвечала я удивленно.
«Жаль, мне эта шапка так понравилась. Я подарил бы ее моей старой жене», — сказал арап и заманчиво пошевелил шар в солнечном луче. Вокруг конька побежали голубые искры, а сам он, казалось, глядел на меня своими крошечными глазками-бусинками!
Я колебалась. Нехорошо, конечно, без спросу отдать тетушкину вещь. Но, с другой стороны, этот капор даже не новый, а нарядов у тетушки так много! И разве бы она пожалела, попроси я отдать капор мне? Разумеется, отдала бы! И только потому, что у меня нету возможности спросить сейчас тетушку, я лишусь чудесного шара с морским коньком! Это несправедливо!
Боясь передумать, я сорвала капор с головы и протянула его торговцу. Тяжелое стекло легло в мою раскрытую ладонь. Я пустилась прочь со всех ног, но прежде, чем свернула в переулок, обернулась, понуждаемая непонятной тревогой: арап поспешно убирал с прилавка свое добро.
«Федосья, дурное дитя, зачем ты убежала гулять одна? — встретила меня рассерженная тетушка. — Неужто ты бегала с непокрытой головою? Ох уж дура эта Грета, тоже нашла способ! Теперь дитятко простудится! Живей несите горячего сбитню! Как ты могла уйти без шапки, ты хочешь, чтоб я разума с тобой лишилась от тревог!»
«Тетя, я бегала в твоем старом капоре, не тревожься», — смущенно отвечала я.
«Уж будто? Где ж он теперь? Э, да ты покраснела, как маков цвет. Нутко признавайся, чего ты еще натворила?»
Делать нечего. Приходилось рассказывать, хотя мне и было стыдно. Впрочем, стыд почти сразу уступил место страху. Никогда прежде не доводилось мне видеть, как бледнеют люди черной расы: их кожа сереет, будто пепел. Настасья Петровна глядела на меня словно бы даже с испугой и молчала.
«Тетушка, милая тетушка, — заплакала я, — прости, коли б я знала, что ты так опечалишься из-за старого капора, никогда б не отдала его арапу!»
«Я не опечалилась из-за капора, Феня, — ответила наконец тетушка, но голос ее был слаб, — хотя ты и поступила неподобающе хорошей девице. У меня кольнуло сердце, пойду-ко я прилягу».
Напуганная и пристыженная, как никогда в жизни, я направилась к себе и весь остаток дня вырезывала картонажи, так что меня в доме не было ни видно, ни слышно, а вечером рано и без обыкновенных споров пошла спать.
Случалось довольно часто, что тетушка, прежде чем опочить самой, наведывалась проверить мой сон. Зашла она и на сей раз.
Из детского лукавства я притворялась спящей, поглядывая сквозь ресницы. В этот раз я сделала то же из стыда. В руке тетушка держала свечу, озарявшую ее черное, морщинистое уже лицо, обрамленное белоснежными оборками чепца и воротом ночного одеяния. Белее ткани казались ее зубы и белки глаз. Другого, быть может, это зрелище могло бы напугать, но только не меня.
«Феня», — тихо позвала тетушка.
Я продолжила прикидываться спящей. Тихо было в покоях, только слышалось, где посапываньем, где храпом, как спят по углам карлы, собаки да горничная девка.
«Спит, — тетушкино лицо приблизилось. — Дитя спит, а я во власти ребяческих страхов и ребяческих же нелепых идей. Верно с прилива желчи я такого насочиняла, стыдно и рассказать разумному человеку. — Тетушка начала бережно поправлять мое одеяло, но вдруг остановилась и глубоко, тяжко вздохнула. — Федосия, дочь моего сердца, неужто ты меня погубила?»
Глава XXI
Не смея дышать, слушала Параша рассказ игуменьи. Кое-что было ей темно, но кое-что, напротив, слишком ясно. Экой глупой девчонкой была давняя Фенюшка, на месте тетки Параша всыпала б ей по первое число!
Внимательно слушал и отец Модест.
— На чем я, бишь, остановилась? — княгиня замолчала ненадолго, а Параша с испугой подумала, что вот-вот нарушат их разговор — и без того слишком долго, почти час, ни ключница, ни стряпуха не прибежали до княгини. — Минул месяц, затем год, и жизнь наша, казалось, нисколь не переменилась к худшему. Дядя по-прежнему бывал в разъездах по корабельностроительным делам чаще, чем дома, а мы с тетушкой жили себе в свое удовольствие. Казалось, Настасья Петровна успокоилась. Стала и я забывать о неприятном происшествии, вот только не могла преодолеть смутного страха, когда случайно находила среди игрушек своих злощастный стеклянный шар с коньком. Надо сказать, к этому приобретению охладела я в тот же час, как увидела огорчение тетушки. Однако что-то препятствовало мне вовсе его выбросить. Скорей всего просто совесть, ибо каждый раз, как тяжелая стекляшка попадалась мне под руку, я на день-другой забывала о шалостях и капризах.
Одно лишь незначительное изменение произошло в нашей жизни: тетушка вовсе перестала петь чудные свои песни и рассказывать сказки. На две или три просьбы моих она с торопливым отвращением отвечала, будто и не припомнит вовсе, о чем речь. Вскоре я перестала и просить.
Незаметно миновали дни незабвенного детства. Вот уж мне сравнялось пятнадцать лет. Началися балы, которые тетушка по старинке называла ассамблеями. Завершение одного из таких торжеств запомнилось мне особо.
В мои годы девушки не старались непременно наряжаться в белое, справедливо полагая бальную залу не самым лучшим местом для того, чтобы похваляться невинностью. Потому в тот вечер было на мне прелестное шелковое платье цвета само, сплошь расшитое виноградными гирляндами. Украшения в виде выложенных хризолитовыми чешуйками виноградных листьев украшали и мою куафюру. Впрочем, сие пустое. Посетила я балу не с тетушкой, как обыкновенно, а с семейством подруги, поскольку Настасья Петровна с утра недомогала. Все же, когда ехала я домой спящими улицами, надежда, что она не легла еще почивать, а дожидается свою Фенюшку, не оставляла меня. Не терпелось мне раскрыть тетушке свое сердце, поведать о первых знаках сердечной приязни, коими обменялась я с молодым князем Финистовым. (Ни тени скрытности не было между мною и великодушной моей покровительницей, но я наивно полагала, что и другие все девы ладят так же со своими старшими родственниками!)
В спальне тетушки горел свет. Придерживая обеими руками юбки, я взбежала по лестнице и, не постучась от волнения, вошла.
Камин не был заставлен экраном, неприкрытое пламя полыхало в нем красно-багровыми языками. Тетушка сидела у огня, кутаясь в шаль, словно ее лихорадило. Она словно бы не услышала стука дверей. Я застыла на пороге: странен показался мне знакомый черный профиль на фоне огня. Это было злое, злое и решительно чужое лицо, лицо, овеянное чем-то неведомым, словно даже и не лицо человека. Она недвижимо смотрела на пламя и походила на черную статую.
«Тетя! Что ты делаешь теперь?» — воскликнула я единственно ради того, чтобы нарушить странные чары.
Не вдруг тетушка обернулась и взглянула на меня. Поначалу взгляд ее был диким и чужим, но по мере того, как она вглядывалась в мое лицо, делался родным и добрым. Так же менялись и ее черты, и вскоре я готова была поверить, что все примерещившееся мне было лишь игрой пламени.
«Пытаюсь разгадать одну загадку, Феня», — тихо ответила она.
«Загадку? Какую загадку, тетушка?»
«Что сильнее — древняя власть или живая душа?»
Так в тот вечер речь и не зашла о князе Финистове. Впрочем, в ту же неделю имя его прозвучало в нашем разговоре, и с тех пор звучало каждый день. Постепенно начались приготовления к свадьбе. Приглашены были издалека мои братья — старший, Лев, выслуживший чин капитан-лейтенанта, и младший, Федор, еще в чине корабельного секретаря. Вот уж они и прибыли, загорелые, пропахшие солеными ветрами, на диво пригожие в только что введенных в обиход мундирах белого цвета, с зелеными воротом и обшлагами. Вот уже и дядя распорядился о строительстве особняка, назначенного мне в приданое. Вот сделалися привычными ежедневные визиты моего Никитушки, вот определился день венчания.
Одно печалило меня среди щасливых хлопот: тетушка, казалось, радовалась не столько моему устройству, сколько предстоящему от нее отдалению. Или мне чудится такое, спрашивала себя я? Старость, а вить тетушке было далече за пять десятков, приходит со свитою приживалок: тут и Раздражительность, и Немощь, и Забывчивость… Да, особливо забывчивость убеждала меня в том, что тетушка старится.
Поутру, когда мы сидели с девками над приданной одеждою, тетушка собственными руками переменила пуговицы на шелковой домашней кофте с костяных на перламутровые. Когда она зашла вечером попрощаться со мною, платья еще были разбросаны по всей комнате.
«Кто это смекнул поставить на персиковую кофту перламутр, Феня? — неожиданно воскликнула она. — Получилось куда живее!»
Никогда еще тетушка не забывалась так явственно. Я смешалась, не зная, что ответить. Превратно истолковав мое смущение, тетушка поцеловала меня, приговаривая, что я уж не ребенок, а невеста и могу о своих же вещах не спрашиваться у ней по таким пустякам.
Печальное, но понятное обстоятельство! Увы, оно недолго оставалось понятным. Через неделю речь снова зашла о злополучной кофте.
«Давай-ко, Фенюшка, те костяные пуговки, что я, помнишь, спорола с персиковой кофты, приспособим на беличью накидку», — предложила тетушка как ни в чем не бывало.
Это был первый случай. Но не меньше двух дюжин таких же случаев произошло прежде, чем я подметила странную закономерность. Утром и днем тетушка всегда помнила другие утра и дни, вечером же помнила другие вечера. Казалось, в ней сменялись два разных человека, каждый из которых обладал вполне хорошей памятью.
Но прошло еще изрядное количество дней, покуда два этих человека не начали потихоньку отличаться друг от друга. Отличие началось с моего же отношения: днем я по-прежнему радовалась обществу тетушки, но вечерами стала, к великому своему стыду, как будто ее побаиваться. Тетушка же, напротив, избегала меня днем, вечерами же всячески привечала. Все чаще вечерний взгляд ее стал казаться мне недобрым. Тяжелый, но вместе с тем исполненный странного довольства, он, словно приклеенный, следовал за мною, и посуда выскальзывала у меня из рук, а рукоделье путалось. Днем же, напротив, я исподволь наблюдала за тетушкою, а она словно боялась встретиться со мной глазами. Еще — вечерами казалась она щасливою, днем — нещасною.
Позабыв об этих тревогах, однажды стояла я за конюшнями, любуясь, как наш Фролка, преловкий малый, пытается объездить под дамское седло двухлетнюю чистокровку, присланную мне от жениха. Кобылка упрямилась и все норовила сбросить наездника.
«Не привыкла вишь, капризничает! — кричал парень, а мне было в смех смотреть, как мужские ножищи в грубых сапогах свешиваются по-женски с нарядного сафьянового седельца. — Ничо, боярышня, обучу, как Бог свят, обучу!»
Тетушка, верно шествовавшая в поварню, остановилась рядом со мною. Некоторое время мы обе молча наблюдали, как выказывал Фролка свое уменье.
«Обучит он мне кобылку до свадьбы, право, обучит, тетушка!» — не удержавшись, я захлопала в ладоши.
Поделиться книгой: