Помоги проекту - поделись книгой:
ТЕВТОНСКИЙ ОРДЕН
Крах крестового нашествия на Русь
С. А. Шумов, А. Р. Андреев
С МЕЧОМ В РУКЕ И ЖАЖДОЙ НАЖИВЫ В СЕРДЦЕ
В 1212 году состоялось первое военное столкновение русских с новым врагом Руси — крестоносцами. Объединенное пятнадцатитысячное новгородско-полоцкое войско во главе с тогдашним новгородским князем Мстиславом Удалым совершило первый поход на опорные базы ордена крестоносцев в Ливонии. Немцы заключили сепаратный мир с Полоцким княжеством, и новгородцы, оставшись одни, вынуждены были пойти на перемирие с орденом.
Главную силу западного войска составляли рыцари-всадники, закованные в защитные металлические доспехи. Внешними знаками, говорившими о принадлежности к рыцарскому сословию, были собственный герб, рыцарский пояс и позолоченные шпоры. Рыцари получали от своего сюзерена земельный надел во временное или пожизненное пользование и по его вызову участвовали во всех походах и войнах, в которых принимал участие их господин. Рыцари были обязаны нести военную службу, выступая на коне и в полном вооружении под командованием своего сюзерена до шестидесятилетнего возраста.
Основным оружием рыцаря были колющий и рубящий тяжелый обоюдоострый меч и длинное копье. В бою также использовались боевые топоры, окованные железом палицы, булавы с острыми металлическими шипами — «моргенштерн», кинжалы. Луки и арбалеты, луки-самострелы — рыцари почти не использовали, считая их ниже собственного достоинства. Рыцарь был защищен шлемом с забралом, кольчужной рубахой или кафтаном, тяжелым панцырем, закрывавшим корпус, металлическими поножами, налокотниками, перчатками и щитом. Без помощи слуг рыцарь не мог ни одеть, ни снять своего защитного снаряжения и сброшенный с коня не мог самостоятельно подняться с земли. Лошади рыцарей также имели защитное снаряжение, закрывавшее голову, грудь и другие жизненно важные части тела.
Рыцарская пехота обычно не имела необходимого снаряжения и состояла из тех, кто не имел средств явиться на коне, а также из рабов и крепостных. Пехотинец был вооружен копьем, луком или топором. Рыцарь с сопровождавшими его оруженосцами, лучниками и слугами составлял «копье» — самую малую часть рыцарского войска. Несколько «копий» вассалов одного сеньора — от 20 до 50 — составляли «знамя». Несколько «знамен» составляли рыцарское войско, в котором обычно было 800–1000 рыцарей. Подобный состав рыцарского войска не давал возможности эффективного управления сражением.
В сражениях рыцари использовали боевой порядок «частокол», выстраиваясь на расстоянии в пять и более метров друг от друга в одну линию, чтобы иметь место для поединка. Рыцарей окружали оруженосцы, конные и пешие лучники, пажи и слуги», само сражение неизбежно распадалось на ряд поединков. Основной целью рыцаря было выбить своего противника из седла и захватить его в плен, чтобы овладеть его лошадью и дорогостоящими доспехами для последующего выкупа. Как правило, сражение заканчивалось захватом и грабежом вражеского лагеря — Тяжелая рыцарская конница не могла вести длительный бой и долго преследовать противника.
Для повышения дисциплины и боеспособности рыцарского войска во время крестовых походов появились духовные рыцарские ордена, члены которых давали клятву беспрекословно выполнять все приказы начальников ордена. Орденские жители жили в принадлежавших ордену замках, получали от ордена вооружение, оруженосцев, слуг, снаряжение, лошадей и все необходимое для жизни.
Рыцари тевтонского ордена использовали новый вид боевого строя — выстраивались усеченным клином — «железной свиньей» — во главе которой стояли отборные воины, и тяжелой массой наносили мощный удар по центру вражеского войска. За рыцарями шла пехота, прикрывавшаяся с флангов двумя-тремя шеренгами тяжеловооруженных воинов. После прорыва вражеского фронта пехота довершала разгром опрокинутого строя противника. Управление войском осуществлялось с помощью знамен. По статуту ордена — «Привычкам дня» — рыцари не имели права без приказа вступать в бой и выходить из боя. Недостаток рыцарского клина — «свиньи» — узкий фронт при большой глубине строя — часто использовался в бою русскими князьями. Если строй противника выдерживал первый удар, то рыцарский клин мог быть сжат с флангов и окружен. Рыцарям клина было трудно развернуться для боя из-за тесноты, а при отступлении они сталкивались с собственными кнехтами. Боевым кличем крестоносцев было «Бери, грабь, бей!». Автор «Ливонской хроники» Генрих Латвийский писал об одном из орденских походов: «Мы разделили свое войско по всем дорогам, деревням и областям, и стали все сжигать и опустошать. Мужского пола всех убили, женщин и детей брали в плен, угоняли много скота и коней. И возвратилось войско с большой добычей, ведя с собой бесчисленное множество быков и овец».
Устав Тевтонского или Немецкого ордена, созданного для охраны паломников и лечения раненых в Палестине, — «Ордена Дома святой Марии Тевтонской» — был утвержден Папой Римским в 1199 году. Орден составляли немецкие рыцари, их символами стали белый плащ и черный крест. Однако почти сразу орденские рыцари начали войны и захват восточных территорий. Завоеванные земли становились собственностью ордена.
Захват прибалтийских земель немцами начался со второй половины XII века. В 1186 году при впадении в реку Даугаву реки Огры на месте ливского селения Юксикюла было образовано Икскюльское епископство в Руси во главе с викарием архиепископа Бременского епископом Мейнгардом. В 1198 году ливонским епископом был назначен Альберт фон Буксгевден, который при поддержке папы, германского и датского королей с большим наемным войском вступил на землю ливов. В 1200 году в. устье Двины рыцарями был основан город Рига, в который из Икскюля перенесли епископскую резиденцию, и в течение последующих двадцати лет, почти постоянно воюя с Полоцким княжеством, немцы покорили почти всю Прибалтику, земли которой были разделены между епископом, орденом и крупными немецкими феодалами. Ученик и современник епископа Альберта немецкий священник Генрих Латвийский в своей «Хроники Ливонии» писал:
«В год господен 1198 достопочтенный Альберт, каноник бременский, был посвящен в епископы. В следующее за посвящением лето он отправился в Готландию и там набрал до пятисот человек для крестового похода в Ливонию.
Во второй год епископства Альберт, вместе с графом Конрадом Дортмунским, Гербертом Ибургским и многими пилигриммами, пошел в Ливонию, имея с собой 23 корабля. Зная злобу ливов и видя, что без помощи пилигримов он ничего не добьется с этими людьми, епископ послал в Рим брата Теодориха из Торейды за грамотой на крестовый поход. Теодорих изложил святейшему Иннокентию порученное ему дело, и. вышеуказанная грамота милостиво была ему вручена.
На третий год своего посвящения епископ, оставив заложников в Тевтонии, возвратился в Ливонию с пилигримами, каких сумел собрать, и в то же лето построен был город Рига на обширном поле, при котором можно было устроить и корабельную гавань».
В 1207 году рижский епископ Альберт стал князем Священной Римской империи, принеся присягу императору Филиппу Швабскому, однако римский папа Инокентий III сделал рижского епископа независимым от императора, подчинив его напрямую себе, а позднее следующий римский папа присвоил Альберту сан архиепископа, что значительно повысило его политическое влияние и возможности.
В 1202 году с целью захвата остальных прибалтийских земель по благословению римского папы и уставу военно-монашеского ордена тамплиеров-храмовников (Tampee — первоначальное жилище орденской братии в Иерусалиме в замке, построенном на фундаменте Соломонова храма), в виде государственного образования был создан еще один немецкий рыцарский орден меченосцев — крестоносцев. Члены ордена имели отличительный знак — красный крест и меч на белом плаще. Изображение меча на плащах и гербе и дало название — орден меченосцев Ливонским орден стал по имени завоеванных рыцарями ливов, живших в бассейне Западной Двины.
Ливонский орден — («братья воинства христова») состоял из духовенства — «братьев-священников», воинов — «братьев-рыцарей» и оруженосцев и ремесленников — «служащих-братьев». Вступающий в орден по уставу давал четыре обета — обет безусловного послушания орденскому начальству, обет целомудрия, обет бедности и обет посвящения всей своей жизни «борьбе с неверными и язычниками». Орденские братья были обязаны ежедневно присутствовать на богослужениях, имели общие стол и жилище в орденских замках. Орденские братья одевались в простую черную или коричневую одежду из грубой ткани, были обязаны коротко стричься и носить короткую бороду. Запрещались любые развлечения, включая охоту. Братьями-священниками могли стать только давшие орденские обеты лица духовного звания, даже не дворянского звания. Они одевались в узкий белый кафтан с красным крестом на груди и без нашитого меча. Братья-священники всегда ходили в походы вместе с братьями-рыцарями — ни один орденский брат не мог исповедаться и получить отпущение грехов ни у кого другого, кроме орденского брата-священника. Братьями-рыцарями могли стать только лица дворянского, рыцарского рода, клятвенно удостоверявшие до приема, что они дворяне или рыцари, а также когда, где и как они или их предки получили эти звания. Будущие братья-рыцари должны были быть рождены в законном браке, неженаты, не принадлежать ни к какому другому ордену, не заражены никакими болезнями и никому ничего не обещать до вступления в орден. Сам орден никого не возводил в звание рыцаря. Вступающий воин произносил клятву, четыре обета и торжественно принимался в орден. На него возлагали рыцарский плащ, перепоясывали рыцарским мечом и вручали полное вооружение — меч, щит, копье и палицу. Орден также назначал своему рыцарю оруженосца для прислуги и давал три лошади. Само оружие вручалось без всяких украшений, но очень высокого качества. Брат-рыцарь одевался в длинный белый кафтан и белый плащ, на левой стороне которого на уровне груди был нашит красный крест и под ним красный меч. Братья-служащие (стрелки, арбалетчики, кузнецы, повара, слуги) были только простого сословия, перед вступлением в орден обязаны были удостоверить, что они никому не принадлежали в качестве раба и также давали клятвы и обеты.
Орден возглавлял Великий Магистр, который командовал войском, для ведения орденских дел был наделен неограниченной властью, лишь только в некоторых случаях подчиняясь Совету общего собрания-капитула братьев-рыцарей. Вторым в иерархии был капеллан — орденский канцлер и хранитель печати. Высокое положение занимали казначей и драпир, ведавший орденским вооружением и снаряжением. Управлением и судом в завоеванных землях Эстонии и Латвии ведали провинциальные орденские магистры-командоры, фогты и попечители-начальники замков. Все рыцари, жившие в одном орденском замке, составляли конвент во главе с попечителем. Частные и генеральные собрания братьев конвента назывались капитулами.
Ленными властителями ордена меченосцев были епископы, дававшие ордену земли во владение на праве епископского вассала. Епископ принимал присягу в верности и послушании орденского магистра, как ленном, так и каноническом. Орден подлежал епископскому суду и находился в его духовной и светской юрисдикции. На эстонских и латвийских землях было создано орденское рыцарское государство — Ливония — сразу же ставшее угрожать Новгороду.
В 1217 году объединенное новгородско-эстонское войско совершило удачный поход в Южную Эстонию. Генрих Латвийский в «Хронике Ливонии» писал: «В 1217 году новгородцы собрали большое русское войско, с ним же был и король псковский Владимир со своими горожанами, и послали звать по всей Эстонии, чтобы шли эсты осаждать тевтонов». В 1218 году Новгороде копсковское войско дошло до замка Венден и осадило резиденцию магистра Ливонского ордена. Почти тогда же, в 1219 году датскими войсками была захвачена Северная Эстония и на месте селения эстов Линданисе был основан «Датский город» — «Таани линн» — Ревель, впоследствии ставший Таллинном, и приказом епископа Рижского основано Эстляндское епископство
В 1221 году объединенное русское войско владимирского князя Юрия Всеволодовича из Новгорода ходило осаждать орденскую крепость Венден. В походе участвовало и 600 литовцев, которые после окончания похода еще целый месяц оставались в Пскове. В 1222 году эсты, которым помогали отряды новгородцев и псковичей, уничтожили гарнизоны крестоносцев в Эзеле, Феллине и Оденпе. Однако уже через год, год первой битвы войска русских князей с татаро-монголами на Калке, крестоносцы разбили войско эстов на реке Имере и вернули все города. На помощь эстам двинулось русское войско во главе с новгородским князем Ярославом Всеволодовичем, которое дошло до Ревеля и «повоевало всю землю Чюдскую». Генрих Латвийский писал: «И послал король суздальский своего брата, а с ним много войска в помощь новгородцам; и шли с ним новгородцы и король Псковский со своими горожанами, а было всего в войске около 20000 человек». В Юрьеве и Оденпе были оставлены русские гарнизоны. Однако в 1224 году ливонскими рыцарями был взят город Юрьев-Дерпт, основанный в 1030 году Ярославом Мудрым в чудской земле, и в виде отдельного государства было образовано Дерптское епископство. Эсты были полностью разгромлены. Русские были вытеснены из Эстонии, а орденско-псковская граница стала проходить всего в 30 километрах от Пскова.
В 1228 году римский папа Григорий IX разослал свой приказ-буллу в Любек, Ригу, Готланд, Динамюнде и шведский Липчепинг, в котором в категорической форме потребовал прекратить торговлю с русскими землями, которые для начала должны были быть отрезаны от Запада. Не все купцы послушали папу. Так, Рига и Готланд заключили договор с Мстиславом Давыдовычем Смоленским «о взаимном благоприятствовании» и торговли.
В 1228 году новгородский князь Ярослав Всеволодович собрал войско для похода на Ригу, столицу ордена крестоносцев. Князь с новгородским посадником и тысяцким прибыли в Псков, но в город их не пустили — был распущен слух, что князь везет с собой оковы ковать «лучших мужей». Ярослав вернулся в Новгород и выступил на вече: «Не мыслил я ничего грубого против псковичей, в коробах вез им дары, паволоки и овощи, а они меня обесчестили». В Новгород пришли полки из Переяславля — выступление на Ригу было полностью подготовлено. Боярская оппозиция распустила слух, что Ярослав идет не на Орден, а на Псков. Часть псковских бояр вынудили город заключить отдельный договор с Ригой, по которому рижане и орден должны были помочь Пскову в случае их военного конфликта с Новгородом. По условиям договора Псков не должен был вмешиваться в немецко-новгородские конфликты и признавал рыцарей-крестоносцев своими союзниками в случае нападения Новгорода на Псков. В подтверждение договора Псков и Рига обменялись заложниками. Прибывшему в Псков из Новгорода посланнику Мише, привезшего письмо Ярослава псковичам — «ступайте со мною в поход, я зла не думал никакого, а тех мне выдайте, кто обадил вам на меня» — псковичи ответили: на Ригу не пойдем, а своей братьи не выдадим. В Новгород был отправлен из Пскова игумен Гречин с посланием — «Тебе, князь, кланяемся, и вам, братья новгородцы, но в поход не пойдем, и братьи своей не выдадим, а с рижанами мы помирились; вы к Колываню ходили, взяли серебро, и возвратились ничего не сделавши, города не взяша, также и у Кеси (Вендена) и у Медвежей Головы, и за то нашу братью немцы побили на озере, а других в плен взяли, а вы раздравше немцев да прочь. А теперь на нас что-ли удумали? Так мы против вас с Богородицею и с поклоном — лучше вы нас перебейте, жен и детей наших в полон возьмите, чем поганые; на том вам и кланяемся». Поход Ярослава Всеволодовича не поддержала и часть новгородских бояр — « мы без своей братьи плесковиц нейдем на Ригу, а тебе, князь кланяемся». Поход не состоялся и князь покинул Новгород. Псковичи же «тех, кто имел придаток у Ярослава, выгнаша ис Плескова: пойдите по князи своем, нам есте не братья».
Новгородским князем на год стал Михаил Черниговский, которого опять поддержала боярская партия во главе с посадником Внездом Вадовиком. Михаил оставил новгородским князем своего маленького сына Ростислава и ушел в Чернигов. Однако. Ярослав Всеволодович не зря был отцом великого Александра Невского. Новгородцы отправили Ростислава к отцу и в 1230 году князь Ярослав вернулся в Новгород, из которого, как и из Пскова, бежали проорденско и прочерниговско настроенные бояре во главе с новгородским тысяцким Борисом Негочевичем и сыном новгородского посадника Вадовика Внезда Петром-Вадовиковичем. В Пскове сторонники Чернигова захватили и посадили в поруб Вячеслава — наместника Ярослава, который в это время был в Переяславле. Ярослав вернулся в Новгород, успокоил город и взял под стражу семьи ушедших бояр и бывших в городе псковичей. Он послал в Псков гонца — «мужа моего отпустите, а изгнанникам путь укажите прочь, пусть идут откуда пришли». Псков ответил: «Вышлите к нам жен их и все имение, тогда мы отпустим Вячеслава, или мы себе, а вы себе». Ярослав перекрыл дороги на Псков. После установления торговой блокады псковичи смирились и отпустили Вячеслава, а Ярослав отпустил задержанные боярские семьи и псковичей. «В се лето (1232 год-авт.) не было мира, и князь не пустил в Плесков купцов, и покупали соль по 7 гривен берковец». Псковичи прислали послов Ярославу в Новгород со словами «Ты наш князь» и просьбой прислать на псковский стол его сына Федора. Псковским князем Ярослав прислал своего шурина Юрия. Борис Негочевич и Петр Вадовикович с другими боярами покинули Пскова. Неудачно попытавшись взять Изборск, они ушли в Чернигов, а часть бояр — во владения Ордена во главе с племянником Мстислава Удалого князем Ярославом Владимировичем, несколько лет до этого княжившего во Пскове и знавшего систему укрепления города изнутри. Через год, в 1233 году крестоносцы и бояре-изгнанники с князем Ярославом Владимировичем взяли Изборск, но ненадолго — псковский отряд с переяславской дружиной отбили город и взяли в плен князя-изгоя, который был отправлен в оковах в Переяславль, из которого, правда, вскоре бежал к немцам.
В начале 1234 года в Ригу прибыл новый папский легат, поменявший епископа из цистерианского ордена Николая на Генриха из папского доминиканского ордена.
В 1234 году князь Ярослав Всеволодович с четырнадцатилетним сыном Александром во главе войска из переяславских, новгородских и псковских полков разгромил рыцарей под Юрьевом в сражении на реке Эмайыги (Эмбах). Русские дружины, подошедшие к Юрьеву, встретило орденское войско, которое было с ходу опрокинуто и загнано на речной лед. «И поможе Бог князю Ярославу с новгородцы, и биша и до реки, и ту паде лучших немец неколико: и яко быша на реке на Омовже немцы, и ту обломишася (лед — сост.), истопе их много, а иные язвени вбегоша в Юрьев, а другие в Медвежью Голову». Магистр ордена Фольквин фон Винтерштеттен заключил мир с Ярославом Всеволодовичем, который соблюдался в течение четырех лет. «И поклонишася немьци князю, Ярослав же взял с ними мир по всей правде своей». Юрьев стал платить дань Новгороду — это была та самая знаменитая дань, которая послужила впоследствии поводом для Ивана Грозного начать Ливонскую войну.
В 1236 году по приказу рижского епископа орденское войско было отправлено на завоевание Жемайтии. 21 сентября 1236 года ливонцы потерпели сокрушительное поражение от литовского войска во главе с князем Рингольдом (возможно отцом Миндовга — сост.) при Сауле (Шауляе). Сам магистр Винтерштеттен погиб вместе с пятьюдесятью командирами рыцарских отрядов, а сотни рыцарей попали в плен. Орден меченосцев был фактически уничтожен. В марте 1237 года войско ливонских рыцарей во главе с магистром Бруно было разгромлено под Дорогичином дружинами Даниила Романовича Галицкого, внука киевского князя Мстислава Изяславича, оставившего Киев Андрею Боголюбскому, и сына знаменитого Романа Мстиславича, создавшего мощное Волынско-Галицкое княжество, которое после долгой междоусобицы в том же году и возглавил Даниил Романович.
Для спасения Ливонского ордена в папской резиденции Витербо под Римом 14 мая 1237 года был подписан договор об объединении с Тевтонским орденом. Папа Григорий XI утвердил устав нового Немецкого ордена, подчинявшегося теперь рижским епископам. Территория Немецкого ордена во главе с гохмейстером состояла из части Палестины, в которой в Ак-коне находилась столица ордена, острова Сицилия, Франконии (Германии), Западной и Восточной Пруссии и Ливонии — Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. «Немецкий орден в Ливонии» возглавлял гермейстер — орденский магистр Герман Балк, бывший одновременно и орденским магистром Пруссии. Рыцари нового объединенного ордена стали одеваться в белые мантии с черным крестом. Основным делом объединенных сил рыцарей стало завоевание северных русских земель. В июне 1238 года в резиденции датского короля Вольдемара II Стенби был заключен немецко-датский договор о совместном разгроме новгородских земель, подписанный самим королем, магистром Тевтонского ордена в Ливонии Германом Балком и папским легатом в Прибалтике Вильгельмом Моденским. Шведы стремились завоевать Карелию и устье реки Невы, датчане хотели занять все юго-восточное побережье Финского залива, орден стремился завоевать Псков. Для захвата важнейшего торгового пути, связывающего Прибалтику с Новгородом по Неве, датчане начали укрепляться в Эстонии, а крестоносцы — в Ливонии и Финляндии. В этом же году Владимиро-Суздальское княжество было завоевано монголо-татарами и стало платить им дань. Через два года пал и Киев и другие города Киевской Руси — из всех русских городов независимыми оставались только Новгород и Псков.
15 июля 1240 года пятитысячное объединенное шведско-норвежско-финское войско во главе с финским епископом Томасом и шведскими рыцарями при впадении реки Ижоры в Неву было разгромлено тысячной дружиной новгородского князя Александра Ярославича и немногочисленными новгородскими, ладожскими и ижорскими добровольцами. Александр Ярославич стал Невским, а шведы до конца ХШ века больше не пытались завоевывать новгородские земли у Финского залива, однако вообще попыток не прекратили и стали осуществлять свои набеги из Ливонии.
В 1240 году орденские рыцари, отряды датского короля и дерптского епископа разгромили псковское войско во главе с воеводою Гаврилою Гориславичем и взяли Изборск, вырезав все местное население. «В лето 6748 (1240) избиша немцы пскович под Изборском 600 муж месяца сентября в 16 день. И по сем пришедше немцы и взяша город Псков и седоша немцы в Пскове 2 лета». 16 сентября 1240 года немецкие рыцари с помощью псковских бояр-германофилов овладели Псковом. Ливонцы «пригонивше под город и зажгоша посад весь, и много зла бысть, и погореша церквы и честные иконы и книги и много сел попустиша». Ослабленная в Невской битве дружина Александра Невского была не в состоянии противостоять этому натиску, а новгородские бояре, не оказав никакой помощи ни Александру, ни Пскову, вынудили князя покинуть Новгород и уехать в Переяславль. Зимой 1241 года немцы захватили чудские земли Новгорода и построили там крепость Копорье. Немецким отрядам оставалось пройти до Новгорода 30 километров. Новгородцы попросили у Ярослава Всеволодовича князя и он прислал своего сына Андрея, который не смог остановить немцев. Новгород опять попросил Александра Невского, который прибыл в город в марте 1241 года. Собрав войско, Александр захватил и разрушил Копорье. В начале 1242 года на помощь Александру с владимирскими полками пришел его брат Андрей. Братья с войсками неожиданно отбили Псков. Немцы и войско Александра Невского встретились «на Узмени у Воронтея камня». Победа Александра Невского на Чудском озере 5 апреля 1242 года, в которой 500 рыцарей было убито и 50 взято в плен, остановила на длительный срок немецкую экспансию. Немецкий орден начал завоевание земель пруссов, куршей и Литвы. В 1243 году орденские рыцари разбили пруссов и заняли северные польские земли. 1 октября 1243 года был подписан договор о взаимной защите и помощи между епископами Риги, Тарту, Эзеля и вице-магистром Тевтонского ордена в Ливонии.
После татаро-монгольского нашествия 1237-1240 годов русские князья должны были подтверждать свои права на княжеские столы ханскими ярлыками, обладание которыми давало им всю полноту власти над уделом. В 1238 году великим владимирским князем стал сын Всеволода Большое Гнездо Ярослав Всеволодович, отец Александра Невского.
Благодаря мудрой политике Ярослава Всеволодовича и Александра Невского была сохранена Русь, Владимиро-Суздальское княжество, а совместными усилиями всей земли отражен и крестовый поход ливонского ордена на новгородско-псковские земли.
Ордынское двоевластие и появившаяся в связи с этим возможность сбора ордынской дани самим владимирским князем, а не татарскими баскаками, позволили Владимирской Руси сохранить свою государственность, и в конечном итоге выдержать крестовый поход Запада на русскую землю. В 1245 году дружины Александра Невского разбили большое литовское войско под Жижичем и Усвятом, а в 1249 году — под Торопцом. Успешная внешняя политика Александра Невского позволила стабилизировать отношения и с Норвегией. В 1251 году Александр Ярославич Невский и король Норвегии Хокон Старый подписали разграничительную грамоту, по которой устанавливалась общая земля между Норвегией и Новгородом от Тана-фиорда до Кольской губы.
В 1250 году литовский князь Миндовг принял крещение от орденского пресвитера Христиана и через год получил от папы римского королевскую корону. Тогда же князь Даниил Романович Галицкий вторым браком женился на племяннице Миндовга, а сыновья Миндовга — Товтивил и Войшелк — были крещены по православному обряду. Войшелк принял постриг и стал монахом русского монастыря в окрестностях Новогродека. В 1254 году в соответствии с договором Даниила и Миндовга Роман Даниилович стал князем Новгородско-Литовского княжества и вассалом Миндовга. Дочь Миндовга была выдана замуж за сына Даниила — Шварна. Однако добрососедские отношения были нарушены Миндовгом в 1258 году, когда литовский князь «поял» Романа Даниловича и вернул себе Новогродек. Роман был убит в 1262 году.
Советский историк В. Т. Пашуто в «Очерках по истории Галицко-Волынской Руси», вышедшей в Москве в 1950 году, писал:
«В конце 40-х годов ХIII века великий князь литовский Миндовг пришел к мысли воспользоваться ослаблением немецкого натиска и сделать территориальные приобретения за счет Руси. Он нарушил мирный договор 1219 года, заключенный союзом литовских князей с Волынью, хотя этот договор в течение длительного времени обеспечивал литовскому князю спокойный тыл в борьбе с крестоносцами, а волынским князьям — в их борьбе за Галичину. На это князь Даниил ответил союзом с Ригой, вторгся в Черную Русь, поднял против Миндовга жмудских князей, нанес литовскому князю ряд поражений и принудил его к миру, получив при этом Черную Русь и одну треть Судавии («земли ятвягов»).
В 1251 году папа взял под опеку святого Петра Миндовга с владениями, которые тот имеет или приобретет (война с юго-западной Русью продолжалась); поручил его заботам почти всех своих прибалтийских епископов.
По мирному договору с князем Даниилом, заключенному около 1254 года, при посредничестве Войшелка, Миндовг уступил Черную Русь в качестве лена сыну Даниила Роману; Полоцк отошел Товтивилу, дочь Миндовга (сестра Войшелка) была выдана за Шварна Даниловича.
В 1253 году произошло большое нападение ливонцев на псковские земли, рыцари осадили Псков, но не смогли его взять, немцы успели сжечь посады, пограбить округу и были отброшены псковичами и дружиной Александра Невского, разорившими земли рыцарей в бассейне реки Наровы. В том же году Александр Невский и Орден заключили мир на условиях русского князя — хотяще мира на всей воле новгородской и плесковской». Границей двух государств стала река Нарова. С 1253 по 1255 год псковским князем был Ярослав Ярославич — «выбежа князь Ярослав Ярославич на зиму из Низовскои земли, и посадиша его в Плескове — выведоша новгородци ис Плескова Ярослава Ярославича».
13 июля 1260 года у озера Дурбе, у Мемеля, войска во главе с литовским князем Миндовгом разгромили войска Немецкого ордена. В бою погибли магистр Ливонского ордена Борхардт фон Горнхаузен, орденский маршал фон Боталь, предводитель датско-шведского отряда герцог Карл и 150 рыцарей. Сразу после битвы Миндовг послал послов к Великому владимирскому князю Александру Ярославичу Невскому с предложениями о совместной борьбы с Орденом.
Положение Миндовга было достаточно сложным. Даже после этого разгрома у Дурбе крестоносцы не успокоились. В польском своде исторических материалов, сохранившихся в 9 рукописных списках, относящихся к XV веку, — «Великой хронике» — рассказывается о январском походе 1261 года крестоносцев в союзе с мазовецким князем Земовитом и великопольским рыцарством на литовские и русские земли:
«В году от Р.Х. 1261 в третью неделю после Богоявления множество христиан-тевтонцев, поляков и других правоверных народов, собравшись воедино, вторглись в земли литовцев и других языческих народов, намереваясь их завоевать и истребить. И когда христиане разошлись по земле язычников, последние, тоже собравшись воедино, неожиданно напали на остальное войско, которое стояло около поклажи христиан, многих из них погубили мечом и, уверовавшись в своем могуществе, там остались поджидать возвращения христиан,
А христиане, услышав об уничтожении своих, поспешно вернулись к поклаже и нашли там многочисленное войско язычников. Храбро с ним сойдясь, они отважно начали сражение. И хотя они и убили многих язычников, однако последние с соизволения Господа и во искупление грехов христиан, добившись победы, принудили христиан к бегству».
Весной 1262 года был заключен договор между Александром Невским и Миндовгом о союзе и совместном походе на Ливонский орден. Войско Миндовга, возглавляемое Тройнатом, подошло к столице Ливонского ордена Вендену раньше намеченного срока и стало ждать русские дружины. Александр Невский был в Орде, и русское войско во главе с его братом Ярославом пришло через месяц. Миндовг ушел в Литву не взяв Вендена, а русские войска пограбили земли Дерпта. Сразу же после этого в Новгород приехали немецкие послы из Риги, Любека и острова Готланда, привезя мирный договор и предложения по восстановлению торговли. В Новгороде был подписан «Старый мир», по которому немцы отказались от всех своих захватов в сверных русских землях и обещали прервать блокаду балтийских берегов и не трогать русских купцов.
К этому времени Северо-Восточная Русь состояла из Владимирского, Ростовского, Ярославского, Переяславского, Угличского, Юрьевского, Суздальского, Тверского, Стародубского, Галицского, Дмитровского, Костромского, Городецкого, Белозерского и Московского княжеств, Новгородской и Псковской земли. Политические связи княжеств Северо-Восточной Руси с остальными русскими землями — Киевщиной, Галичем, Волынью слабели — князья стремились удержать свой «стол, отчину», получив ханский ярлык на княжество от очередного властителя Золотой Орды. Именно тогда, благодаря деятельности Александра Ярославича Невского, Новгород и Псков признали верховенство над собой великих князей владимирских, которые с получением «стола» во Владимире автоматически становились и новгородскими князьями. Из союза северовосточных русских княжеств, Новгорода и Пскова в начале XIV века и сложилось ядро будущего Российского государства.
После смерти Александра Невского в 1263 году тевтонские рыцари — крестоносцы «с мечом в руке и жаждой наживы в сердце» вновь двинулись на земли Новгорода и Пскова, пытаясь покорить или уничтожить славу Руси.
Они опоздали совсем не ненамного, но опоздали навсегда. Упавший щит святого Александра подхватил новый витязь — Довмонт Псковский, более 30-ти лет отбивавший нашествия тевтонов на Русь.
В 1510 году Псков вошел в состав Московского княжества. К тому времени ликвидация Тевтонского ордена уже была только вопросом времени.
Э. Лависс
ИСТОРИЯ ТЕВТОНСКОГО ОРДЕНА
ПРЕДИСЛОВИЕ
Собранные в этой книге очерки представляют собою отдельные эпизоды прусской истории, и я считаю нужным сделать несколько кратких предварительных указаний на то, с какими именно сторонами этой истории читатель может здесь познакомиться.
Пруссия есть германское государство, основанное за пределами Германии. Это определение объясняет уже многое в ее исторической судьбе. Оно отличает Пруссию от Австрии, которая представляет собой не государство, а случайно образовавшееся собрание княжеств и королевств, и от древней Германии, которая была политическим телом без определенных очертаний: ее границы, словно раздуваемый ветром занавес, то прикрывали, то открывали часть французских, итальянских и славянских земель. В Австрии сохранились племенные различие, в Германии — различие областей и разнообразие форм правление; между тем все части прусского государства, несмотря на всю свою разбросанность, очень рано слились в одно целое, жившее общими интересами: его глава облечен был верховенством не в качестве сеньора, владельца территории, но как представитель общественной власти.
В Пруссии все общественные силы были взяты государством в руки и принуждены служить его интересам. Сама католическая церковь никогда не была вполне независима ни в Бранденбурге, ни в старой Пруссии, даже в те времена, когда она управляла всем остальным миром после реформации новые церкви сделались прислужницами государства, и некоторые официальные сборники молитв, где о короле говорится почти как о боге, а о принцах и принцессах как о святых, ясно показывают, что есть особый вид христианства «ad usum короля прусского». Но и то сказать — государство здесь заслужило поклонение, предметом которого оно является. Если оно доподлинно знает обязанности всех по отношению к себе, то оно знает также и свои обязанности и исполняет их. Оно не «поглощается особою государя, оно выше его. Глубокий смысл заключается в словах Фридриха-Вильгельма I:
«Я военный министр и министр финансов у короля прусского». Этот идеальный, бессменный король прусский, министрами, т.е. слугами, которого являются сменяющие друг друга короли, это и есть государство. И никогда не бывало короля, которому бы лучше служили.
Пруссия и восторжествовала над Австрией и Германией именно благодаря тому, что она была государством. Поэтому одним из важнейших вопросов над которым могут работать историки и политики, является вопрос: как Пруссия стала государством? Чтобы ответить на него, приходится углубиться в далекое прошлое. Современное прусское государство ведет свое начало с XVII века, с того дня, когда Великий Курфюрст одел в один мундир своих солдат из прирейнских герцогств, из Бранденбурга и из Пруссии и над всеми провинциальными органами власти и местными привилегиями поставил центральную администрацию, как представительницу прусского отечества. Но Бранденбург и Пруссия были настоящими государствами уже в средние века, когда они жили врозь — Бранденбург под управлением маркграфов Асканийского дома, Пруссия под властью Тевтонских рыцарей — и когда они не имели еще никакого понятие о Гогенцоллернах. Европа переживала тогда феодальный период; повсюду права, связанные с земельной собственностью, сковывали общественную власть, которая стремилась разорвать свои путы, а в Бранденбурге и в Пруссии уже были государи, которые правили. Этот строй утвердился в Бранденбург и Пруссии благодаря тому обстоятельству, что они были колониями германского народа, и если не знать этого факта и не оценить его по достоинству, то ничего не поймешь в истории Пруссии.
Для всех народов соседи являются врагами, а границы — полями битв. Германец был врагом славянина, своего соседа на восток. Он дал ему несколько крупных счастливых сражений за то очень короткое время, когда Германия обладала известным политическим единством; но окончательной своей победой над славянами, полным их изгнанием или истреблением на спорных землях он обязан был довольно беспорядочному, но зато непрерывному натиску купцов, рыцарей, монахов и немецких крестьян, которых увлекали в славянскую землю пыл прозелитизма, любовь к приключениям и страсть к наживе. Города, монастыри и кастелянства служили естественными рамками, в которых размещались толпы этих пришельцев; но немецкие колонии недолго бы просуществовали, если бы не нашлось двух рамок гораздо шире и прочнее: военного государства маркграфов бранденбургских на правом берегу Эльбы и военного государства тевтонских рыцарей на правом берегу Вислы. Бранденбург и Пруссия выработали у себя особые учреждение, совсем непохожие на современные им германские, потому что оба эти государства были не свободно развившимися отпрысками, а искусственными созданиями, потому что они были основаны в земле врагов и в виду врага; потому что колонизаторами этих двух территорий были не народы и не части народов, которые приносят с собой в новые страны свои старые законы, но отделеные лица, вышедшие из разных областей Германии и принимавшие в завоеванной земле законы, приспособленные к нуждам этой земли.
Пять глав предлагаемой книги посвящены этому вопросу о зарождении прусского государства; из них две первые — истории Бранденбургской марки до XIV века. Бранденбург — страна пустырей и болот, но он лежит на полпути между Балтийским морем и горной цепью Силезии, между Эльбой, данницей Северного моря, и Одером, данником Балтийского; его речная сеть словно нарочно начерчена для установление сообщений между Эльбой и Неманом. Эта страна не прикрыта, но зато и не замкнута никакими границами; ей грозят опасности со всех сторон, но она может и расширяться по всем направлениям. В этой стране из смешения славян и немцев, пришедших со всех сторон Германии, образовалось народонаселение, способное постоянно принимать в себя чужеродные элементы, закаленное бедностью, выносливое и цепкое, как сосны бранденбургских песков, работящее и нелегко выпускающее из рук плоды своей работы.
В третьей, четвертой и пятой главах я пытался в широких чертах изобразить судьбы немецкой рыцарской корпорации. Тевтонские рыцари были на правом берегу Вислы тем же, чем маркграфы бранденбургские на правом берегу Эльбы: оставив далеко позади себя центр армии, они явились немецким авангардом, принимавшим на себя первый натиск врагов. Их история полна драматического интереса, как повесть о непрерывной борьбе двух рас.
Правда, когда Гогенцоллерны сделались маркграфами бранденбургскими в XV ст. и герцогами прусскими в XVII, марка была уже не тем, чем сделали ее маркграфы асканийские, и Пруссия являлась не той богатой и благоустроенной страной, какой она была в цветущие времена ордена; но старые учреждение не были совсем стерты с лица земли и оставили по себе глубокие следы; при этом, несмотря на различие эпох, условие жизни страны и населявшего ее народа остались все те же: страна имела тех же врагов; ее безопасность, ее существование были обеспечены не более прежнего; ей по-прежнему приходилось рассчитывать на одни свои силы и видеть залог спасение в своих учреждениях и в дисциплине. Пусть новые государи не знали, может быть, даже имен асканийских маркграфов и совсем не помнили о рыцарях; но тем не менее они делали то же, что делали маркграфы и гроссмейстеры: шестая и седьмая главы этой книги, где говорится о Гогенцоллернах — колонизаторах, покажут, что государство Гогендоллернов с более совершенными средствами и более ясными идеями продолжало ту самую работу, которую начади маркграфы и рыцари.
История основание берлинского университета служить содержанием последнего очерка, откуда читатель может познакомиться с некоторыми существенными особенностями прусской истории. Берлинский университет был основан в то время, когда Пруссия, казалось, была осуждена на гибель и не столько вследствие своего поражение, сколько благодаря недостаткам своего внутреннего строя. Политический строй, при котором личность является только орудием достижение государственных целей, подчиняющих себе все человеческое существо, доставляет государю в течение известного времени необычайные силы; но в конце концов он иссушает живой источник всякой силы — духовное достоинство личности. Потратив свой ум и характер на сооружение такой прекрасной государственной машины, которая все знает и все может, люди слагают затем на нее заботу все знать и все делать, и если какой-нибудь неожиданный удар сломает или просто только расстроит этот механизм, то они, потеряв голову, не знают как противиться беде и как поступать, чтобы окончательно не погибнуть. Иена была таким непредвиденным ударом; само по себе это событие показало только превосходство военного гения Наполеона; но последовавшее за ним крушение прусского государства обнаружило, что самая государственная машина Пруссии изъедена ржавчиной.
Много было благородства в мысли поднять Государство основанием Школы. И эта мысль была сразу схвачена прусским королем, ибо Гогенцоллерны, знавшие цену всякой сил, вовсе не пренебрегали силами духовными. И раньше, на их великое счастье, такие силы, как религия, служили их интересам. Религиозная терпимость, эта первая форма умственной свободы, была одним из принципов их управление, и читатель увидит из этой книги, какую громадную пользу они отсюда сумели извлечь. Самое свободомыслие, которое очень рано развилось в Пруссии на почве критики св. Писание, не причинило им вреда: замечательным образом в этой стране рационализм отлично уживался с абсолютной властью. Дело в том, что рационализм признавал самого себя в этом рационалистическом правительстве: Пуфендорф, Томазий, Волеф, Кант, Фихте, Гегель видели в прусской монархии воплощение их умозрительной идеи государства. Однако Пруссия не в состоянии была одними собственными силами зажечь новый умственный очаг, где могла бы отогреться Германия. Она не принимала никакого участие в литературном движении XVIII века. Все умственные силы Пруссии были забраны на службу государству. Тогда как во Франции, в Англии и в Италии списки писателей и ученых блещут славными дворянскими именами, прусское дворянство давало только военных, администраторов и дипломатов. Бурииуазия, с своей стороны, поставляла одних купцов и чиновников. Ученых, поэтов, писателей и артистов надобно было искать в маленьких немецких землях. Там ум не был вымуштрован по-прусски, жалкая политическая жизнь неспособна была привлечь его к себе, и он уносился естественным порывом в высшие сферы. Он в них и заблудился: по удачному выражению одного немецкого писателя, желая завоевать воздушное царство, он потерял из вида землю; но он сослужил все таки великую службу родине, воссоздав хотя бы в облаках германскую империю, и пришло время, когда люди, воспитанные этой высокой культурой и гордые сознанием ее достоинства, почувствовали себя оскорбленными при виде унижение своего отечества и решились признать тот же разум на службу его возвышению. Тогда они обратились к той стране, где была сила, т. е. к Пруссии; в это могучее тело они вложили германскую душу и основанием берлинского университета запечатлели тот грозный союз прусской военной силы с национальным немецким гением, который возвысил Пруссию и Германию, победил Австрию и победил Францию.
Итак, учреждение этой высшей школы является одним из важнейших эпизодов в истории отношений прусского государства с Германией. Здесь не мешает сказать несколько слов об этих отношениях. Как у всех победителей, у Пруссии есть свои льстецы; они не обинуясь заявляют, что главной и постоянной заботой Гогенцоллернов было служить Германии своими силами, и Пруссии они приписывают «германскую миссию». Но вся история вопиет против этой лести. Конечно, Пруссия отодвинула к востоку границы Германии, и несомненно, что ее курфюрстов и королей нельзя даже сравнивать с владетельными князьями центральной и западной Германии — этими наивными эгоистами, которые в государстве видели только орудие, изобретенное нарочно для того, чтобы им лучше жилось. Маленький немецкий князек, продававший английскому королю Георгу своих солдат для отправки их в качестве пушечного мяса в Америку, представляет поучительный контраст с своим современником Фридрихом II, который, так сказать, покупал подданных, раздавая призванным в Пруссию колонистам деньги и земли. Один бесчестил Германию, другой служил ее честью и величием; но тем не менее нельзя по совести утверждать, чтобы создатели Пруссии когда-нибудь думали трудиться для славы и пользы Германии. Рим в Италии играл некогда ту же роль, как Пруссия в Германии: он был страною убежища; он набирал своих граждан сначала среди соседних племен, а потом по всей Италии, как Пруссия брала своих подданных сначала из соседних областей, а потом из всей Германии; Рим образовал из этих различных элементов римское государство, такое же искусственное создание, как и прусское государство; но Рим никогда не рассказывал, будто бы он живет и работает для Италии: он жил Италией, а не для нее, как Пруссия жила Германией, а не для Германии.
Надо признать, однако, что с давних пор это государство, обладавшее силой и определенной политикой, являлось предметом удивление и гордости для всех немцев, чувство достоинства и патриотизм которых оскорблялись политическим бессилием Германии. После Тридцатилетней войны, когда Германия была обесчещена, разорена и политически уничтожена, все ее патриоты, сколько их оставалось, с радостью следили за деятельностью Великого Курфюрста. В следующем веке подвиги Фридриха Великого — это говорить Гете — пробудили немецкую поэзию. Наконец, в начале нашего века побежденная Наполеоном Германия ожидает своего спасение от Пруссии: в нее стекаются Штейн из Нассау, Гарденберг и Шарнгорст из Ганновера, Блюхер из Мекленбурга, Гнейзенау из Саксонии, одним словом все люди благих стремлений, идеи и меча. Тогда был основан берлинский университет, и честью для Пруссии служит то, что на нее глядели как на единственную страну, где могло успешно развиться это немецкое дело.
Так как это предисловие имеет целью ознакомить читателя с содержанием отдельных глав предлагаемой ему книги и указать их место в истории Пруссии, то ему надо остановиться на том, на чем оканчивается последняя глава. Всем и без того известно, впрочем, как были обмануты великие надежды, которые немецкий народ возлагал на Пруссию в 1813 г.; как изменило ему прусское правительство после побед, одержанных прусскими войсками, как оно возвратилось к эгоистической политике и какое негодование вызвало это предательство в Германии и даже в самой Пруссии. Однако немецкий народ не изверился в Пруссию, и в бурю 1848 года германский парламент не нашел ничего лучшего, как предложить императорский скипетр королю прусскому. Но король прусский от него отказался и сам покарал немецкую революцию. И все же те самые люди, которых он покарал, продолжали надеяться на него; обширная партия, рассеянная по всей Германии, требовала от него объединение германского отечества: он его совершил, но партия эта распалась, испытав горькие разочарование. Представители Германии, собранные в Рейхстаг, тщетно стараются внушить серьезное отношение к своему достоинству, как представителей Германии; и слишком ясно, что германская миссия Пруссии на деле привела только к подчинению германского отечества прусской гегемонии.
И еще большой вопрос, возможно ли полное согласие между духом Пруссии и духом Германии, такими различными продуктами двух совершенно несходных между собою историй. Этот вопрос разрешается на наших глазах. Sub judice lis est. Указать на все входящие в него элементы можно было бы только в опыте по философии истории Германии и истории Пруссии, чем мы займемся, может быть, со временем, по окончании других, давно уже начатых работ. Уразуметь ход чужой истории — дело трудное. Историк может вложить в дело полную беспристрастность, т.е. желание отыскать истину, и много терпение в изучение, что представляет собой средство найти ее; он может поехать посмотреть своими глазами на поднимаемые ветром пески Бранденбурга и на Вислу, омывающую подножие старых тевтонских замков; но он не жил жизнью народа, историю которого он хочет рассказать. Тех глубоких следов, которые прошлое оставило на настоящем, нельзя сразу увидеть, приехав в чужую страну. Когда мы углубляемся в изучение прошлой истории Франции, то в ее понимании нами руководить тайный инстинкт, который присущ всякой французской душе, так как она и создана этой историей. Как ни слабо падает этот луч на отдаленные века, он все же рассеивает их мрак; но иностранная история всегда остается темной; ее против воли постоянно сравниваешь с историей своей страны; ее не знаешь в ее тайниках и освещаешь только отраженным светом.
Но, по крайней мер, мы неуклонно следовали правилу — не писать ничего относительно истории Пруссии, что не являлось бы истиной перед судом нашей совести. В этих очерках нет ни слова ненависти или пристрастие. Пусть те, кто склонен вносить пристрастную пылкость в историю Германии, познакомятся с трудами некоторых немецких писателей из так называемых французоведов по истории нашей страны; зрелище грубого опьянение этих илотов отвратить их навсегда от подражание. При том же история Пруссии представляет из себя такой предмет, относительно которого нам не приходится впадать в заблуждение: здесь ошибка почти равна преступлению. И почему не восхищаться тем, что достойно восхищение в Пруссии? Есть красота в истории нации, искусственно созданной князьями при помощи канцелярий, в которых работала трудолюбивейшая в мире администрация. Великое дело было образовать этот прусский народ, приученный к порядку, экономии и повиновению, это сильное и послушное орудие правительства, умевшего думать и хотеть лучше всякого другого правительства Германии. Но прекрасна также и история долгой жизни нации, которую одушевляли тысячи страстей, где среди стольких перемен счастья, в часы безумие и в часы рассудительности, в минуты утомление и в минуты героизма, всегда чувствуется человек, француз, с его живым, чутким, благородным умом, так много действовавший и так много думавший, что его дела и мысли приносили пользу самим его врагам. Унижать из зависти или злопамятства историю Пруссии — значить наносить оскорбление нашей собственной истории.
ПРЕДШЕСТВЕННИКИ ГОГЕНЦОЛЛЕРОВ В БРАНДЕНБУРГЕ.
ОСНОВАНИЕ БРАНДЕНБУРГСКОЙ МАРКИ
Не так давно еще счастливая судьба Пруссии объяснялась наследственными доблестями членов Гогенцоллернского дома и гениальностью двух государей: великого курфюрста Фридриха-Вильгельма и великого короля Фридриха II. Но с тех пор, как это государство поднялось на вершину своего теперешнего могущества, прежние представление о ходе его исторического развитие перестали удовлетворять немецких историков. Выдающиеся достоинства отдельных личностей кажутся им слишком узким основанием для величия Пруссии, и они не соглашаются больше относить начало ее успехов всего за два века назад из страха, чтобы такая быстрота ее роста не подала повода к заключению о неизбежности такого же быстрого падение. Отыскивая истинное начало прусской монархии, они восходят теперь к тому отдаленному и темному периоду средних веков, когда германское племя колонизовало заселенные славянами и Литвою берега Эльбы, Одера и Вислы. Согласно этому знаменитый ученый Леопольд Ранке к девяти книгам своей истории Пруссии счел нужным присоединить несколько глав, посвященных этой древней истории, извиняясь, что пренебрегал ею до сих пор.[1] Но то обстоятельство, что он руководился в своем исследовании патриотическим интересом, не может иметь никакого значение, если только ему удалось найти истину. А ему удалось ее найти, и самое заглавие, данное первому тому его сочинение: «Генезис прусского государства», чрезвычайно удачно: медленно и трудно шло зарождение этого государства, и чтобы оно могло явиться на свет, германскому племени пришлось выдержать многовековую и ожесточенную борьбу вне пределов Германии.
Эта история происхождение прусского государства, интересовавшая раньше только немногих специалистов, да ученые общества Берлина и Кенигсберга, вполне заслуживает того запоздалого интереса, который она теперь возбуждает. Она совсем непохожа на историю возникновение большинства других европейских государств. Какая противоположность, например, с Францией! Франция была, так сказать, предустановленна: я хочу сказать, что страна между Океаном, Пиренеями, Средиземным морем, Альпами и Рейном была как бы создана для того, чтобы принять в себя нацию. До какой бы отдаленной эпохи ее истории мы ни восходили, мы всегда находим здесь обособленную национальную жизнь: галлы резко отличались от своих соседей; римляне, завоевав Галлию, образовали из нее отдельный административный округ и сохранили ее неприкосновенность; Меровинги и Каролинги хотели управлять непременно целой Галлией, и, наконец, Капетинги, лишь только у них явилась возможность выйти из Иль-де-франс, употребили все усилия, чтобы расширить свои владение до крайних пределов Галлии. Напротив того, где искать естественных рамок прусской монархии? В. прошлом веке земли ее тянулись, как разорванная в нескольких местах цепь, от Немана до Рейна. Таким образом те выражение, которыми обыкновенно пользуется у нас во Франции язык истории и политики, неприложимы к Пруссии: нет прусской нации, есть прусское государство; и даже этот термин не совсем точен, так как Пруссия является только одной из частей этого государства. За неимением одного общего название, которое могло бы обнять собою все его части, говорят обыкновенно: «Бранденбурго-прусское государство».
Бранденбургская марка и герцогство прусское составляют, действительно, две главные части прусской монархии. Они соединились только в XVII ст., но их история имеет много общих черт, ибо Бранденбург — страна славянская, завоеванная в XII и XIII ст., немецкими маркграфами Асканийского дома, а Пруссия — страна литовская, завоеванная в ХШ ст. немецким орденом Тевтонских рыцарей. Наследники маркграфов и рыцарей, Гогенцоллерны, многим обязаны тем и другим, но особенно маркграфам. Они сделались королями из герцогов прусских, но величие и господства среди германского мира они достигли как курфюрсты бранденбургские; в марке же они встретили предание той оригинальной власти, военной и патриархальной в одно и то же время, которую они потом распространили на различные страны, подчиненные их господству, и которая послужила этим странам прочной связью.
Бранденбург — одна из самых унылых местностей унылой северо-германской равнины. Главные ее реки — Гавель и Шпре; и если водные потоки представляют собой, как говорить Паскаль, большие дороги, одаренные движением, то нужно признать, что они проведены здесь в надлежащем направлении, соединяя окраины страны с ее центром, а центр с Эльбой, которая ведет к морю; но зато как плохо движутся эти бранденбургские дороги! Едва вступив в эту область, Шпре не находит больше склона и почти останавливается, разделяясь на маленькие рукава, которые сонно пробираются то между лугов, то среди ольховых лесов. Гавель тоже теряет свою силу, разливаясь по бесчисленным озерам. Впрочем, в этих плохоньких речках есть своя прелесть: на этих лесах и прудах, где отражаются тяжелые облака северного неба, отдыхает взор утомленного унылым пейзажем путника, а кое-какие прибрежные холмики приятно нарушают однообразие равнины. Без этого летом ее можно было бы принять за Сахару. Бранденбург недаром называют «немецкой песочницей»: иной маленький городишко в сильный ветер совсем заносится тучами песка; когда ветер стихнет, жителям приходится отгребать песок от дверей домов и выметать с улиц, где его по колено. На Флэмингской возвышенности вода выдается жителям по порциям. Раздачей ее заведуют муниципалитеты. Утром в каждой деревушке народ собирается у колодца; является бургомистр с ключами, раздает воду и тщательно запирает снова это сокровище под замок.
История этой обездоленной страны начинается поздно. В первые века христианства ее заселяют германцы; но когда великое переселение народов, называющееся у нас нашествием варваров, охватывает провинции Римской империи, они оставляют эту область и направляются к югу или к западу. Тогда славяне, занимавшие правый берег Вислы, подвигаются на запад, занимают все пространство покинутых германцами земель вплоть до Эльбы, а по местам переходят даже на ее другой берег. Между Эльбой и Одером они носят имя вендов и делятся на три группы: бодричи в Мекленбурге, вильцы в Бранденбурге, сорбы в Лужицкой земле и Мейссене. Служа авангардом славянского мира, венды занимают боевой пост на восточных границах северной Германии.
Благодаря великому переселению славяне прошли этот длинный путь почти без борьбы; но им пришлось сейчас же остановиться, как только оно кончилось, т. е. когда несколько германских народцев, в том числе и франки, окончательно овладели в V в. Галлией и стали защищать ее границы от новых пришельцев. Таким образом франки с древнейших времен уже имеют прикосновение к истории этой заэльбской страны, где впоследствии явилась Пруссия. Остановив на Рейне последние толпы завоевателей, они сами затем нападают на Германию, чтобы ввести в ней свои законы и христианскую веру: Меровинги начинают это дело, Каролинги оканчивают его, и как только Карлу Великому удалось подчинить саксов и продвинуть до Эльбы границы своей империи, он тотчас начинает войну с вендами и делает их своими данниками. Если бы смерть не остановила его, то он заставил бы этих язычников войти в христианское общество, светским главою которого он был; но он успел только вооружить против них восточную границу Германии, вдоль которой был основан им ряд марок. Это были маленькие государства, организованные для наступательных — действий: сражаться с вендами, собирать с них дань, поддерживать силою христианскую проповедь — таковы были обязанности начальников марок, которые назывались маркграфами, т.е. пограничными графами, и которые были передовой стражей христианской империи.
После смерти Карла Великого борьба двух враждебных племен и двух враждебных религий на берегах Эльбы являлась роковой неизбежностью. Борьба эта продолжалась много веков. Славяне, может быть, ничем не уступали германцам времен Тацита, но они не в состоянии были бороться с немцами, которых цивилизовали и организовали их покорители — франки. В течение долгого времени их спасали разные обстоятельства: слабость и бессилие преемников Карла Великого, междоусобные войны и нашествие норманнов и венгров, опустошавший империю. Полузабытые в своих областях, маркграфы плохо защищались, и Эльба оставалась плохо охраняемой границей плохо объединенной Германии. Одно мгновение казалось, что дело Карла Великого нашло себе продолжателей: то было время, когда опасность пробудила национальное чувство и когда герцог саксонский, Генрих Птицелов, был избран королем Германии.[2] Венгры были отброшены, на вендов было произведено решительное нападение и значительная часть их была обращена в христианство и принуждена к покорности. При Генрихе и его преемнике Оттон христианская проповедь шла рука об руку с завоеванием; миссионеры и маркграфы действовали заодно, и епископства возникали вместе с крепостями. Магдебург был объявлен метрополией славянских земель, и Оттон желал, чтобы этот город стал для славян тем, чем некогда был для Германии Майнц. Бранденбург и Гавельберг сделались главами епархий. Еще несколько лет, и венды вошли бы в составь Германии; но Оттон собственными руками подготовил крушение своего дела. Подняв императорскую корону, ниспавшую в руки мелких итальянских князьков,[3] и возложив ее на свою голову, он весь предался неосуществимой мечте о всемирном владычестве. Он первый увлекся той страстью к Италии, которая погубила его преемников. Они хотят владычествовать над Миланом, царицей ломбардских общин, и над Римом, вечным и священным городом; они становятся королями Неаполя и стремятся к короне Константина, мечтая соединить снова обе империи, разделенные некогда Феодосием. Что им за дело до глухой борьбы, которая идет за Эльбой! Маркграфы раздавлены, и после большего мятежа, вспыхнувшего при наследнике Оттона, граница империи снова переносится с Одера на Эльбу.[4] Все боги славянской мифологии, как те, которые обитают в храмах и имена которых начертаны на подножии их статуй, так и те, которым нет имени, но которые открывают себя в шелесте листьев дуба и в ропоте ручьев, вновь овладевают в XI веке страною, откуда они были изгнаны Магдебургской Богородицей и младенцем Иисусом.
Язычество вендов находило себе естественную опору в язычестве остальных славян, которое было едва затронуто, и в язычестве скандинавов, которое оставалось еще совершенно неприкосновенным. Храм в Упсале был в то время центром государства пиратов. Датчане и норманны оглашали песнями скальдов моря и берега всех северных стран; они ездили в Исландию и в Россию, они наводили одновременно страх на Михаила Пьяницу в Константинополе и герцога Иль де Франс в Париже, но с особым жаром эти поклонники Одина воевали с германцами-отступниками; удары, которые они им наносили в низовьях Эльбы, отвечали ударам, наносимым вендами на средней Эльбе.
Нужно при этом сказать, что христианство представлялось славянам в самом печальном виде. Немцы оказались плохими проповедниками любви и милосердия: они не дали миру ни одного великого апостола, да и тем немногим ревностным миссионерам, имена которых записаны в историю, сильно мешали князья, их соотечественники. Немецкие хроники единогласно обвиняют маркграфов и пограничных герцогов в скупости и жестокости. Немецкие князья, — говорит Гельмгольд, рассказав об одной победе, — разделили между собою добычу; но о христианстве не было помянуто. Тут сказалась ненасытная алчность саксов: они превосходят все другие нации в военном деле и в умении владеть оружием, но они всегда более склонны заботиться об увеличении дани, чем о покорении душ Господу, — proniores tributus augmentandis quam animabus Deo conquirendis… » Ранее Гельмгольда Адам Бременский говорил: «Саксы более расположены к вымогательствам, чем к проповеди христианства». Еще ранее Адама Бременского Дитмар Мерзебургский упрекал немцев за варварский обычай делить между собою после победы семьи пленников, чтобы продавать их и потом в неволю, ибо вендские пленники были одним из предметов германской торговли с Востоком. Наконец, один из этих старых писателей влагает в уста славянского вождя в разговоре с немецким епископом речь, которая напоминает дунайского крестьянина из знаменитой басни Лафонтэна: «Наши немецкие князья так нас гнетут, наши налоги и рабство так тяжелы, что нам ничего не остается, как живыми в гроб лечь. Ежедневно нас тиранят до полусмерти. Как вы хотите, чтобы мы исполняли обязанности, налагаемые на нас новой религией, когда нас ежедневно вынуждают к бегству? Если бы только нам найти место, куда можно было бы скрыться! Но стоить ли уходить за Травну? Там ждут нас те же беды; они же нас ждут и за Пеной. Только и можно, что ввериться морским волнам и жить над пучиной…»
Нет ничего однообразнее и мрачнее истории событий на восточных границах северной Германии со времени мятежа, последовавшего за смертью Оттона Великого. Сорбы, правда, остаются подвластны маркграфам мейссенским; но вильцы и бодричи с поразительным упорством защищают своих богов и свою свободу вплоть до начала XII века, когда обстоятельства слагаются роковым для них образом. Почти всюду вокруг них язычество было побеждено усилиями христианской проповеди: обращенные датчане становятся ревностными поборниками той веры, которую так долго гнали. Чехи и поляки приняли крещение; таким образом христианское влияние проникает к вильцам и бодричам одновременно со всех сторон. Бодричи уступают первые; замечательно, что сопротивление дольше всего держалось у вильцев, т.е. в Бранденбурге. Пески этой равнины глубоко пропитаны кровью, и много крови окрасило озера Гавеля и каналы Шпрееальда прежде, чем окончательная победа заложила на правом берегу Эльбы первый камень прусской монархии.
Северные маркграфы оберегали немецкую территорию от вильцев, как герцоги саксонские от бодричей, а маркграфы мейссенские от сорбов. Занимая место между ними, но далеко уступая им в могуществе, marchio aquilonalis, как называли Северного маркграфа, управлял узкой полосой земли по левому берегу Эльбы, между устьями ее двух маленьких притоков, Оры и Аланда. Ему было не по силам сдерживать своих буйных соседей, и имя его связывается только с воспоминаниями о несчастиях, которые испытывало немецкое оружие, пока император Лотарь II не отдал марку графу асканийскому Альбрехту Медведю. Это было в 1134 году. Водворение Асканиев удвоило силы марки, ибо эта фамилия владела немалым количеством ленов и крепостей на восточных склонах Гарца; в числе этих владений был замок Ашерслебен, называвшийся полатыни Ascaria, а в испорченном произношении Ascania, откуда и произошло имя, прославленное Альбрехтом и его преемниками.
Альбрехт был одним из самых могучих бойцов того богатого героями времени. Он без устали работал своей шпагою на пути в Рим, в походах Лотаря и Барбароссы, в этих странных экспедициях, когда вожди Священной Империи пролагали себе кровавый путь к базилике св. Петра; в Чехии, где он видел, как вся дружина пала подле него, когда герцог Собислав захватил врасплох немецкую армию в горах и заставил ее сдаться; в Саксонии, где он оспаривал герцогское знамя у Генриха Льва, этого другого знаменитого героя XII века, и, наконец, за Эльбой, где он принял участие в крестовом походе, поднятом на вендов св. Бернаром. Замечательно, однако, что маркграф успел утвердить свое владычество на правом берегу Эльбы не столько силою, сколько политикою. У подножия холма в 66 метров высоты, что является диковиной в этой стране равнин, среди образованных Гавелем озер, под сенью покрывавших их берега лесов, прятался Бранденбург, скромная столица племени вильцев. Царивший там князек, Прибыслав, принял христианство, тогда как его подданные оставались язычниками; он построил часовние и стал делать попытки распространить новую веру. Чтобы найти поддержку в этом небезопасном предприятии, он вошел в сношение с Альбрехтом и объявил его своим наследником. По смерти Прибыслава маркграф, получив извещение от вдовы покойного, вступил во владение наследством, но за множеством других забот плохо его берег. Вспыхнул мятеж; маркграфу пришлось его подавлять. Он обложил Бранденеург зимою, подойдя к нему по льду его прудов и рек, и город, наконец, сдался, когда голод и холод заставили защитников выпустить из рук оружие. Тогда Северный маркграф в ознаменование своей окончательной победы принял титул макграфа бранденбургского. Появление этого имени составляет историческое событие: предки прусского короля, ныне германского императора, носили этот титул не далее, как два века тому назад.
Альбрехта Медведя — покорителя славянского города, восстановителя бранденбургского и гавельбергского епископств, которые учреждены были некогда Оттоном Великим и немедленно после него уничтожились, — очень легко принять за героического поборника христианства и германизма; так его и изображают историки. Из пруссофилов, приписывающие Пруссии германо-христианскую миссию; но историческая правда не согласуется с этими добровольными иллюзиями. Ни у одного германского государства никогда не было охоты следовать каролингским преданиям. Одним серьезным усилием можно было бы легко справиться с последним сопротивлением язычников вендов, окруженных, как мы видели, христианскими государствами со всех сторон, за исключением северо-востока, где Померания продолжала еще поклоняться своим идолам; но и у поморян и даже у самих вендов князья склонялись уже к христианству из политических расчетов и ради спасение своей независимости. Всякий фанатизм в народе исчез; славяне, как и римляне последних времен язычества, чувствовали, что их боги их покидают. Они отказывали в мученическом венце даже тем из миссионеров, которые сами его всячески искали, как это было с испанским монахом Бернаром. Бернар пустился в Померанию один, без проводника, без охраны, и в твердом намерении умереть за Христа с пылом отдался всем крайностям религиозного рвения. Но язычники ограничивались насмешками над ним, показывая пальцами на его голые ноги и говоря, что Бог, его пославший, должен был бы, по крайней мере, подарить ему сапоги. Однажды, когда он поверг одного идола, они его прибили; потом, видя, что он не унимается, посадили в лодку на Одере и сказали: «Если тебе так уже хочется проповедовать, ступай в море и проповедуй рыбам и птицам». Бернар возвратился в Германию живым поневоле. Его попытка была повторена епископом Оттоном Бамбергским, которого немцы высокопарно называют апостолом Померании; но видеть в нем героя христианского апостольства значило бы слишком преувеличивать его заслуги. Прелат пускается в путь в сопровождении множества священников и длинного обоза, нагруженного съестными припасами. Князь польский дает ему указание и проводников. На границе Оттона встречает сам герцог померанский, наполовину уже обращенный, желая ему успеха. Любопытно это свидание на берегах Нотечи. Едва князь увидел епископа, как тотчас отвел его в сторону и вступил с ним в беседу. Тем временем военная свита герцога и свита епископа стояли друг против друга; наступила ночь; местность была пустынна и печальна. Поморяне заметили, что немецкие священники трусят; тогда они нарочно стали принимать свирепый вид. Священники пали на колени и стали петь псалмы и исповедоваться друг другу. Тогда солдаты принялись грозить еще пуще: они вынули ножи, стали их точить и представляли, будто кого-то скальпируют. Эта трагикомедия продолжалась до конца разговора герцога с прелатом. Герцог Вратислав сам явился, чтобы успокоить спутников Оттона, и они тотчас принялись проповедовать тем, кого так сильно было перепугались. Эти поморяне так же мало походили на палачей, как немцы на мучеников.
При чрезвычайной легкости этих миссий можно только удивляться тому, что он не предпринимались гораздо чаще. Казалось бы, что у Бранденбурга должно было оказаться два присяжных миссионера — именно епископы бранденеургский и гавельбергский, ибо на эти места постоянно назначались прелаты, несмотря на то, что их епархии находились в руках язычников. Во времена Альбрехта Медведя одним из этих епископов был Ансельм Гавельбергский, одно из светил католической церкви в XIII столетии. Но какое равнодушие к порученному ему стаду неверных! Ансельм был послан папой в Константинополь диспутировать о том, исходит ли Дух Святой только от Отца, или от Отца и Сына. Когда Альбрехт отвоевал снова его епархию, Ансельму поневоле пришлось поселиться в епископском городе; город был из невеселых; епископ принялся перечитывать творение св. Отцов, поддерживал обширную переписку с друзьями, описал свое теологическое посольство; одним словом, он скучал, но говорил своим: «Лучше быть у Христовых яслей, нежели пред судом, среди иудеев, которые кричат: «Да распят будет, да пропят будет!» И прелат, предпочитавший стойло Голгофе, с радостью бросил свой темный и трудный пост, лишь только папа возвел его в равеннские архиепископы. Маркграф, привлекший его в свою страну, сам проявлял очень мало религиозного рвения: самые тяжкие удары он наносил немцам и несомненно с радостью отдал бы за саксонское герцогство все свои заэльбские владения и славу спасения душ всех славян, вместе взятых. Если приобретение им нескольких квадратных миль на правом берегу Эльбы получило значение самого крупного его жизненного деяния, то это обусловливалось единственно ходом дальнейших событий, и много надо было немецким историкам приложить охоты и старания, чтобы превратить этого вояку в пионера германизма и апостола христианства.
Нет ни одного государства, которое в начале своего существование было бы слабее и подвергалось бы большим опасностям, чем это маленькое бранденбургское государство. Нужно только представить себе эту бедную область, равную по своему пространству приблизительно четверти нынешней бранденбургской провинции, расположенную по обоим берегам Эльбы, на этой северо-германской равнине, где нет никаких естественных границ, за которыми можно было бы укрыться от врагов, и где, таким образом, малые и слабые являются готовою добычею того, кто велик и силен. Правда, положение Бранденбурга давало полный простор для его роста: с востока, в стране побежденных и разъединенных вендов, перед ним открывалось широкое поле для завоеваний, тогда как государства Центральной Германии тесно жались друг к другу, государства Южной останавливались в своем росте Альпами, а западным грозила монархия Капетингов. Но герцогство саксонское, архиепископство магдебургское и Мейссенская марка занимали столь же выгодное положение, как и Бранденбург; они имели те же цели стремлений и при том были гораздо могущественнее его. И наконец, маркграфам невозможно было прочно утвердить свое владычество, пока преемники Карла Великого могли предъявить с высоты императорского трона верховные права на славянские земли.
Поделиться книгой: