Судьба прозорливца

«Сначала отравлена, после — утоплена».

«Страховая компания „Помни о смерти“ должна выплатить огромную премию».

«Состояние падчерицы переходит к Гро Фришу».

«Вся Батата соболезнует».

«Цезарвилль в трауре».

«Полиция ищет преступников».

Бедная Лесс! Она была обречена еще в тот самый день, когда я приходил к Гро Фришу! И я, я не помешал этому! Но что я мог сделать? Мне бы рассмеялись в лицо, если бы я рассказал полицейскому инспектору, что читаю чужие мысли. Или меня посадили бы в сумасшедший дом. И меня наверняка запрут в сумасшедший дом, если я вздумаю доказывать, что знал о готовящемся преступлении и обвиняю никого иного, как проливающего слезы опекуна, обещающего покончить с собой от горя.

Дальше газета сообщала другие, менее важные новости:

«„Королева Атланты“ выходит в свой первый рейс после Великой Войны».

«Агамемнон Скарпия выехал в предвыборную поездку на борту „Королевы Атланты“».

«„Я надеюсь победить на предстоящих выборах. Народ Бататы — за нас. — говорит Агамемнон Скарпия. — Правительство Герта Гессарта рухнет, как обветшавшая каланча“».

«Лабардан с нетерпением ждет приезда лидера „сторонников демократии“».

«Русский ботаник Миранов приехал в Батату. Он известен трудами по скрещиванию ананасов с грейпфрутом. У русского гибрида — большое будущее».

«Чепуха», — заявил Гро Фриш. — «Нет ничего лучше чистого ананасового сока».

Я скомкал газету и пошел в кубрик. В шесть часов вечера, под звуки оркестров, игравших «Как скучно, ребята, мне жить без войны», «Королева Атланты» отдала швартовы и, медленно развернувшись, вышла в море.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Ловлю «вервольфа»

Я ловил себя на том, что теперь уже сам старался прочесть чужие мысли. Для меня стало спортом — развивать тот удивительный дар, которым меня наделила судьба. Я смотрел в лицо буфетчику, разливавшему живительную влагу, и знал, что он высчитывает, сколько лавров положит в карман в конце рейса, обделяя каждого на несколько капель.

Я примечал, какие неприглядные мысли бродят в голове юной пассажирки, весело хохочущей и играющей в теннис на палубе, мечтающей о том, как бы поймать в свои сети старика, начиненного лаврами, как рулет — мясным фаршем. Благообразный старец, дремавший в парусиновом кресле, пока я драил поблизости палубу, оказался пароходным шулером-профессионалом, обдумывавшем способ наиболее безболезненно обыграть простоватого торговца скотом, своего каждодневного партнера.

Мне удавалось прочесть и мысли моих товарищей по кубрику — матросов, людей озабоченных, как бы сохранить для семьи побольше лавров к концу рейса, что привезти жене или невесте, чем накормить ребят.

И очень часто при разговорах в кубрике я замечал, что слова их вполне совпадают с их мыслями и, наоборот, наблюдая пассажиров первого класса, я примечал, насколько велика разница между тем, что они говорят и что думают.

Своеобразный спорт так увлек меня, что иногда я нарывался на злобные замечания. Пассажиры жаловались помощнику капитана, что «этот матрос так уставился на них, что у них мурашки по коже забегали», и помощник прогонял меня вниз, приказывая прислать продолжать приборку кого-нибудь другого. Я с трудом сдерживал себя и старался поменьше всматриваться в людей с верхних палуб и поменьше навлекать на себя неприятностей, но зато я знал, что молодая певичка из корабельного джаза, распевающая «о, детка, как мне весело жить», живет далеко не весело, потому что ее параличная мать прикована в Цезарвилле к постели, а куплетиста, исполняющего знаменитую песенку «Как глупы и смешны рогатые мужья» бросила жена, по которой он до сих пор тоскует. Я жил в чудовищном мире несообразностей. Люди оказывались совсем не теми, какими они старались казаться.

А «Королева Атланты», рассекая своим острым форштевнем волны и оставляя за собой фосфоресцирующий след, стремительно шла вперед, и в салонах наверху, обставленных; с королевской роскошью, играл джаз, танцевали, играли в поккер, в ресторанах набивали желудки, в третьем классе болели морской болезнью, а мы, матросы, поддерживали корабельную чистоту.

Однажды вечером, когда я, начищал суконкой поручни коридора первого класса, мимо меня прошел человек в вечернем костюме, с узким, вытянутым, словно морковь, лицом, похожими на щелки губами и невыразительными глазами, прикрытыми толстыми стеклами очков в черепаховой оправе.

Он, даже не взглянув на меня, пошел по застланному толстым каучуковым ковром коридору, мягко ступая толстыми подошвами. Я смотрел в его удлиненный затылок, и он, наверное, почувствовал это, потому что обернулся. Но я уже ревностно тер суконкой поручни. Он пошел дальше, я — опять поглядел ему вслед и — вдруг прочел, что он думает: «Завтра, по прибытии в Лабардан все взлетит». Что взлетит? Почему?

Схватив свою суконку, я последовал за человеком в очках. Я напрягал всю свою волю. Я боялся лишь одного, — чтобы он снова не обернулся. Он на секунду задержался возле умывальной первого класса. «Здесь», — подумал он. «А потом — на пристань. Гадд все свалит на русских и коммунистов». Пройдя еще несколько шагов, он достал ключ, и, отворив каюту сто шестьдесят вторую, подумал: «Нет, в другом месте» — и исчез за дверью.

В списке пассажиров я прочел:

«Каюта 162. Ру Бот. Комиссионер по продаже ананасового сока».

Я слышал еще до войны о германских фашистах, умудрявшихся взрывать корабли при помощи адских машин величиной с карандаш. Такую адскую машину можно спрятать в жилетном кармане. Мне вовсе не улыбалось взлететь на воздух вместе с «Королевой Атланты». Но что сделать? Куда пойти? Кто мне поверит? До Лабардана я могу быть спокойным. Он сойдет только в Лабардане завтра на рассвете, оставив здесь свой подарок.

В эту ночь я не заснул ни на минуту, твердо решив не выпускать из виду проклятого «вервольфа».

В семь часов утра мы увидели белые дворцы и лазоревое небо над Лабарданом. Началась обычная суета. Я кинулся было искать Ру Бота, но боцман приказал мне вынести чьи-то вещи. Из каюты первого класса вышел Агамемнон Скарпия (я узнал его по портретам, печатавшимся в газетах), в лимонного цвета фетровой шляпе, коричневом просторном костюме и в желтых ботинках.

Его окружали секретари и телохранители. У телохранителей недвусмысленно оттопыривались задние карманы. Оркестр на верхней палубе заиграл «Прекраснее Бататы нет республики на свете». Шикарные девицы стояли у фальшборта, махая платочками приближающимся дворцам Лабардана. Лакированный катер с размаху подскочил к «Королеве Атланты», и по раскачивающему трапу на борт поднялись репортеры и представители местных властей. Они кинулись к Агамемнону Скарпия, стоявшему, словно монумент, среди суетни, свистков, гудков и завывания оркестра.

В этот миг я увидел Ру Бота. Он вышел на палубу с крохотным чемоданчиком, в ярко-зеленой плюшевой шляпе и в светло-зеленом пальто. Значит, он уже успел заложить где-то свою адскую игрушку! Я напрягал всю свою волю, но в суете, среди грохота, криков и репортерских расспросов не мог уловить ни одной мысли «вервольфа». Он уйдет, и «Королева Атланты» взлетит тут, в гавани, кишащей, словно муравейник, судами!

«Королева Атланты» с грацией слона прижалась бортом к стенке причала. Сбросили сходни. Тесная группа людей, окружавшая Скарпия медленно повлекла его к сходням. «Вервольф» пытался проскользнуть на сходни раньше их и первым очутиться на берегу. Вне себя, не соображая, что делаю, я кинулся ему под ноги, и мы покатились к борту. Его плюшевая зеленая шляпа откатилась в сторону, и кто-то, наступив на нее, сплющил ее в лепешку.

Я вцепился в «вервольфа», что-то крича.

Через несколько минут мы оба сидели в капитанской каюте и нас допрашивал полицейский инспектор. Ру Бот был спокоен и утверждал, что я сумасшедший и меня надо посадить в сумасшедший дом. Его бумаги были в полном порядке. Он ссылался на Гро Фриша, который может дать о нем подробные сведения. Полицейский инспектор, услышав упоминание о Гро Фрише, стал нервничать и смотрел на меня так, как смотрит тигр на жертву, попавшую случайно к нему в клетку.

— Вы утверждаете, — спросил он меня с усмешкой, — что прочли мысли этого господина? Что ж, если вы столь проницательны и обладаете столь чудесным даром, я предлагаю вам немедленно прочесть в голове господина, в каком именно месте оставлена та «адская игрушка», которой вы бредите. Даю вам ровно три минуты.

Он достал часы, положил их на стол, кивнул головой и два сыщика в штатском встали у двери, как два пса, готовых наброситься на кошку.

В эти три минуты решалась моя судьба. Я напрягал все свои силы, но Ру Бот, отводя от меня глаза, упорно думал совсем не о том, где он припрятал свою игрушку. Он думал: «Ты дурак, братец, ты ничего не узнаешь. Тебя отправят в тюрьму или в сумасшедший дом. А я сойду в Лабардане, у меня есть еще время, и остановлюсь в отеле, и буду пить кофе и коктейль и играть в поккер, пока ты взлетишь на своей „Королеве Атланты“. У меня есть еще время, потому что все произойдет лишь через два часа и карандашик, лежащий сейчас в ящике для писем…»

— В ящике для писем!! — закричал я неистово и вскочил с дикой поспешностью, что оба сыщика бросились ко мне и схватили меня за руки.

Через десять минут в каюту вошел Агамемнон Скарпия.

— Вы спасли мою жизнь для Бататы. Благодарю вас, — сказал он с достоинством Цезаря, пожимая мне руку. — Батата этого не забудет.

Через двадцать минут Ру Бота, закованного в наручники, повлекли в тюрьму, а вокруг меня неистово бесновались репортеры.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Становлюсь знаменитым

«Феномен на борту „Королевы Атланты“!»

«Человек, умеющий читать мысли».

«Матрос спас корабль».

«Спасена жизнь кандидата в президенты».

«Никто, как бог руководил прозорливцем и спас Агамемнона Скарпия».

«Агамемнон Скарпия благодарит провидца».

«Вся Батата приветствует Агамемнона Скарпия и призывает его в президенты».

«Бог указует перстом, кому быть президентом, ибо нет власти не от бога».

«Человек, читающий мысли — гордость Бататы».

Таковы были, заголовки лабарданских газет, вышедших на другой день после поимки «вервольфа». Во всех газетах на первой странице красовались мои портреты, на которых я был так же похож на себя, как суслик на гиппопотама. Причем печатные органы «независимых патриотов», сообщая о том, что я спас «Королеву Атланты», умалчивали, естественно, о спасении драгоценной для отечества жизни Агамемнона Скарпия. «Королева Атланты» ушла продолжать свой рейс без меня. Меня измучили репортеры. Я должен был отвечать им, какие мои любимые цвета галстуков и какие я предпочитаю носки и нижнее белье. Еще вчера никому неизвестный, сегодня я стал знаменитостью.

Портные добивались чести сшить мне костюм — совершенно бесплатно. Сапожные фирмы присылали десятки пар ботинок на выбор. Меня завалили зубной пастой «Эмаль богов», перчатками «Змеиная кожа» и галстуками «Провидец». Я жил в лучшей гостинице Лабардана, в таких же апартаментах, какие рядом co мной занимал Агамемнон Скарпия. Меня угощали коктейлем «Выпей — и станешь читать чужие мысли», глотнув которого, я чуть не задохся. Я получил предложение от «Батата-студии» сниматься в фантастическом фильме и от директора цирка «Олимпик» — выступать в цирке. Издательство «Книга должна быть глупой» предложило мне написать мои мемуары. Тысячи девушек Бататы присылали мне предложения прийти и немедля взять их в жены. Шестидесятилетняя миллионерша предлагала мне стать ее домашним пророком. Мне пожимали руки незнакомые люди, благодарившие за спасение «несравненного Агамемнона». Некто в коричневом костюме, встретившийся в гостиничном вестибюле, сказал:

— Какого черта вы сунулись спасать этого бандита!? Пусть бы пекся уже в преисподней.

Я получил письмо от «корпорации вервольфов», обещавших вздернуть меня на первом суку или посадить вместо кола на кактус. Само собой разумеется, обратного адреса «вервольфы» не сообщили.

Ли телеграммой в двести пятьдесят слов умоляла простить ее — и вернуться. «С Дроком все кончено, он законченный идиот», — сообщала она.

Отвергнув все предложения, кроме «Олимпика», я стал выступать в цирке. Мне хотелось заняться, таким образом, тренировкой своих способностей и иметь честный заработок. Я попал в руки к режиссеру Дьюбью, который был приглашен дирекцией, чтобы подготовить меня к цирковой карьере. Он, в один день, получив пятьсот лавров, научил меня театрально раскланиваться, прикладывать руку ко лбу и мучительно думать, прежде, чем прочитать чью-нибудь мысль и дрожать, словно в лихорадке перед тем, как произнести вслух то, что другой носит в голове. Он утверждал, что это «нужно для эффекта» и без всех этих трюков я не буду иметь никакого успеха. В первый же день, когда афиши известили о новом «гвозде программы» выступлениях «прозорливца» — цирк ломился от зрителей. Лабардан неистово раскупал билеты. Я выступал сразу после ста сорока балерин, исполнявших «Змеиную ночь в пустыне». На мне был надет фантастический костюм, долженствовавший, по мнению дирекции и художника, изображать костюм матроса бататского флота. Синий берет с шелковым красным помпоном увенчивал мою голову. Оркестр, отыграв туш, переходил на восточную мелодию. Шталмейстер представлял меня публике. Гром аплодисментов покрывал его слова. Публика бешено орала: «Браво, прозорливец!» Эта сумасшедшая обстановка, ослепительный свет и музыка мне мешали сосредоточиться. Шталмейстер убедительно просил соблюдать тишину. Он вызывал желающего выйти на арену.

Первым моим клиентом оказался огромный рыжий детина в помятой фетровой шляпе, надетой набекрень и в широких, по щиколотку, штанах. У него были красные руки мясника, с обкусанными ногтями. Он был явно нетрезв и от него несло перегаром.

— А ну-ка, прозорливец, о чем я думаю? — спросил он меня, чуть пошатываясь. Я разозлился. В его голове, похожей на чурбан, не могло быть никаких других мыслей, кроме мысли о выпивке. Я забыл о советах своего режиссера.

— Чего я сейчас хочу? — повторил детина, икнув.

— Выпить, — ответил я.

— Ох, здорово! В самую точку! — пробасил пораженный детина.

Гром аплодисментов был мне наградой. У всех остальных, выходивших ко мне на арену, были мысли какие-то идиотские. Под хохот всего цирка я отвечал одному, что он боится, что ему попадет от жены, другому, что он беспокоится, как бы не увели его авто, оставшееся у входа, третьему, что он хочет познакомиться с выступавшей до меня балериной.

Все были в восторге, и я, упоенный успехом, уже начинал дрожать словно в лихорадке, как меня учил режиссер, и шталмейстер предлагал уважаемой публике испытать прозорливца. И я подходил к задумавшему, хватал его за руку, он трясся вместе со мной и вытряхивал из себя свои мысли, словно шоколадки из автомата. Публика не обладала фантазией, и все задумывали одно и то же — пусть прозорливец пойдет к его приятелю в пятом ряду и, достав у того из бокового кармана бумажник, вынет лавр и принесет задумавшему.

Все, кроме меня, рычали от удовольствия.

Я возвращался в свою уборную злой и вспотевший и проклинал тот час, когда согласился на предложение дирекции. И лишь многочисленные лавры, сыпавшиеся мне ежевечерне в карманы, вознаграждали меня и заставляли продолжать эту гнусную комедию.

Бывали и неприятности. Если в один вечер к моим ногам летели мандарины и бананы, то в другой — в меня сыпались вонючие тухлые яйца и прогнивший сладкий батат. Ибо в этот вечер переполняли цирк противники Агамемнона Скарпия, вымещавшие на мне свою ненависть к кандидату в президенты от «сторонников демократии».

И я начал понимать, что предвыборная кампания разгорается не на шутку и начинает медленно, но верно втягивать меня в свою орбиту.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Сэйни

Заканчивалась первая неделя моих цирковых упражнений. Я жил словно в угаре, окруженный незнакомыми мне шумливыми развязными людьми в фетровых шляпах, пожимавшими мне руки, предлагавшими дружбу и выпивку. Меня начинала тяготить эта непривычная жизнь и, честное слово, я бы предпочел очутиться вместо апартамента с медвежьими шкурами на полу и столиками с заказанным ужином, поднимающимися из гостиничной кухни прямо в апартамент на лифте — у старухи Макбот, так жестоко со мной обошедшейся. Мне осточертел ананасовый сок, о котором я так мечтал в свое время — теперь я пил его в изобилии.

Газеты буйствовали, одни — называя бандитом, взломщиком несгораемых касс и растлителем малолетних Агамемнона Скарпия, другие — награждая еще более нелестными эпитетами его противника — Герта Гессарта.

Каждый день в Лабардане происходили предвыборные собрания обеих партий, на которых разыгрывались такие побоища, каких не видывал еще ни один матч бокса.

Выступая вечером в цирке, я заметил среди множества ежедневно сменявшихся лиц два лица, бывавших каждый вечер, но ни разу не задавших мне ни одного вопроса. Один был мрачный человек в черном, опиравшийся острым подбородком на палку с серебряным набалдашником, а другая… на другой я часто останавливал взгляд и всегда встречал ответный взгляд синих глаз. Это была девушка, юная и прелестная, очень похожая на падчерицу Гро Фриша — Лесс. Положив ногу на ногу, обутые в крохотные синие туфельки, она не сводила с меня глаз. И странное дело — в ее присутствии мне становилось неловко использовать все те театральные штучки, которые придумал для меня Дьюбью, и я, игнорируя сердитые взгляды директора, стоявшего у черного занавеса, переставал трястись, прикладывать руку ко лбу и выкидывать все эти надоевшие мне фокусы. Я мечтал, чтобы мне удалось прочесть необыкновенную мысль, которая поразит незнакомку. К сожалению, все мысли моих клиентов были пошлы и плоски, как асфальт на Причальной набережной. И вот раз, я хорошо помню, это произошло в воскресенье, когда шталмейстер вызывал на арену очередную жертву, она вдруг встала и легко, словно птица, вышла на середину арены. Послышались смешки — ни одна девушка не выставляла еще себя на показ под неумолимый свет и жужжанье юпитеров.

— О чем я думаю, прозорливец? — спросила она. Голос ее был музыкален и приятен. Я пристально посмотрел на нее, сосредоточился и… о, ужас! — я не мог произнести вслух того, что прочел в ее глазах и в ее маленькой, курчавой головке. Чуть не задохнувшись от волнения и счастья, я пробормотал что-то насчет того, что я не могу передать ее мыслей всему цирку, настолько они интимны и сокровенны («Громче!» — крикнул кто-то из верхних рядов).

— Неужели? — спросила она, чуть улыбаясь. — Мне нет дела до других.

— Вас зовут Сэйни, — сказал я. — И вот ровно неделю вы любите человека, которого видите в первый раз в жизни и совершенно не знаете. Вы хотите, чтобы он узнал это. Вы хотите узнать о нем как можно больше.

— Все правильно, — сказала она. — Благодарю вас.

И она пошла на свое место.

Цирк бесновался от восторга.

В этот вечер я почувствовал себя на седьмом небе и, придя в гостиницу, думал только о ней.

— Сэйни, — повторял я. — Сэйни, Сэйни… Вот оно, мое счастье! Ко мне пришло мое счастье!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Я проваливаю кандидата в президенты Бататы

На другое утро ко мне без стука вошел Агамемнон Скарпия.

— Я вижу, вы неплохо устроились, — сказал он, оглядывая мой номер.

Его бульдожье лицо выразило подобие улыбки.

— Вам пора бросить это занятие паяцев, — продолжал он без предисловий. — Я предоставлю вам другую арену. Вы поедете со мной на предвыборное собрание «независимых патриотов» и провалите их кандидата.

— То есть как это — провалю? — спросил я.

— Настоящий вы прозорливец или вас выдумали газеты — мне наплевать, — продолжал он грубо. — Во всяком случае, мои газеты раздули вас больше, чем все другие. Вы выступите после этого бандита Герта Гессарта и заявите, что все то, что творится в его башке, прямая противоположность тому, что он там барабанит. Так как весь Лабардан сходит от вас с ума, эти безмозглые идиоты вам поверят.

— Я думаю, мне следует отказаться от вашего предложения, — сказал я. — Вы так категорически требуете, чтобы я поступил против своей совести…

— Плевал я на вашу совесть, — отрезал Агамемнон Скарпия, и лицо его стало жестоким. — Не мешает вам знать, что через две недели я стану президентом…

— Вы в этом убеждены? — спросил я, возмущенный его самоуверенностью.

— Но, но, не вздумайте еще читать мои мысли! — поспешно сказал Агамемнон Скарпия. Глядя ему прямо в глаза, отчего они, беспощадные и самоуверенные, вдруг трусливо забегали, я отчеканил:

— Вы боитесь выборов и не уверены, что вас изберут в президенты. Вы сейчас думаете о том, что если даже я шарлатан и меня выдумали газеты, я могу быть вам полезен. Вам плевать на Батату, на народ, избирателей и сторонников демократии. Вам нужно только захватить власть и заработать побольше лавров. Если меня не выберут в следующий раз, — думали вы сейчас, — мне на это наплевать, я буду обеспечен. Так же наплевать, как на все свои обещания, которые я даю своим избирателям. Я могу пообещать все: набить карманы последнего бедняка лаврами, снизить цены настолько, что любой сможет быть сытым на заработанные гроши, обещать рай земной в Батате. Но стоит вам выбрать меня в президенты, — думаете вы о своих избирателях, — и мне плевать на все мои обещания.

— Да вы… да вы что? — выпучил Скарпия глаза. — Вы, значит, и в самом деле?

— И еще я могу вам сказать, что вы готовы истратить на избирательную кампанию половину вашего состояния, заработанного тем путем, о котором вам даже вспоминать не хочется все, мол, впоследствии окупится с лихвой.

— Ну и ну! — сказал Скарпия. — Выходит, вы и в самом деле прозорливец…

— Вы в этом убедились? — спросил я удовлетворенно.

— Едемте, — скомандовал Скарпия. — Не вздумайте размышлять, у меня есть средства заставить вас сделать все, что мне от вас нужно. Вот вам шпаргалка, зазубрите на всякий случай.

— Зачем? Вы же убедились, что я действительно прозорливец?