Искатель. 1979. Выпуск №3

Лорд Брайтон шагнул через порог и так низко поклонился, что коснулся рукой щегольских туфель. Георгу показалось… нет, похоже, высокомерия не было на лице лорда. Но, возможно, он так необычно кланялся, чтобы скрыть плутоватые глаза?

Среднего роста, огненно-рыжий, лорд выглядел высоким рядом с маленьким ганноверцем, виновато смотрел на короля сверху вниз — смущался своего роста?

— Здоровы ли вы сегодня, ваше величество? Спокойно ли спалось?

Брайтон всегда начинал беседу этими заботливыми вопросами, действовавшими на мнительного Георга как зубная боль.

— Неважно, мой друг, неважно со здоровьем. Садитесь! — Георг говорил мягко — и продолжал немигающе смотреть на вельможу. — Погода тело мертвит.

— Да, да! — слишком поспешно согласился лорд. — Погода сегодня до невозможности скверная. Я не советую вашему величеству выходить на прогулку… к тому же, есть некоторые вопросы…

Лукавый статс-секретарь продолжал стоять, ожидая повторного приглашения.

— Ваше величество! Сэр Дженкинс прибыл с важными вестями: Петр достраивает последние галеры и, похоже, ждет начала навигации в Финском заливе, чтобы с моря осадить Стокгольм.

Георг задохнулся — в левой стороне груди, под сердцем, кольнула боль.

— Ваше величество, в этом для Англии еще нет беды… Может сократиться вывоз наших товаров в Россию.

Король с тревогой и ожиданием вгляделся в лицо вельможи, который молчал о главном — об опасности трону.

— Это небезущербно для лесных компаний королевства, все это так, — тянул Брайтон, следя за королем. — Но у меня есть план срыва замыслов Петра…

— Что за план? — Король сильно наморщил узкий лоб.

— План весьма щекотливый, — льстиво наклонил голову Брайтон. — Суть его такова: Рой Дженкинс еще в Швеции близко сошелся с неким корабельным мастером — не то немцем, не то голландцем, выдающим себя за датчанина. Этот слуга двух господ весьма золотолюбив. За крупный чек в лондонском или стокгольмском банке он послужит и третьему господину — вам, ваше величество! Лорд вязал слова медленно. — Этот человек теперь в Петербурге — шляется по кабакам, выпытывает у пьяных моряков все о будущей кампании. Заодно строит на верфи галеры и будто бы взят переводчиком в поход… Когда выяснит замысел русских, он сбежит и предупредит обо всем шведского адмирала Ватранга. Флот Петра, несомненно, будет разбит…

Брайтон не выдержал — накопилось много сдерживаемых чувств — и захлебнулся мелким смешком. Ноздри короля дрогнули после долгого напряжения, что-то изменилось в уголках его бледных губ, и он тоже выдавил кислую улыбку — вымученную, недоверчивую.

— Ваше величество, ваше величество! — Брайтон вытирал слезы платком. — Сэр Дженкинс уже представил подробные детали… Я понимаю возможные сомнения, но идея многообещающая. Что вы скажете на все это, ваше величество?

Король смежил рыжеватые ресницы, в раздумье тронул крупное ухо.

— План хороший. Даже очень хороший. Но его можно улучшить. — Король еле заметно пожал плечиками. — Желательно, чтобы царь Петр… погиб до битвы… Выпишите Розенкранцу чек покрупнее, пообещайте рыцарство ордена Бани… Так будет надежней.

— Ваше величество, вы сразу отыскали слабый пункт плана! — с отменной лестью заметил Брайтон.

Он присел без приглашения и отметил не без удовольствия, что Георг ни взглядом, ни жестом не выдал своего раздражения.

— Есть не менее важное, чем разгром русского флота… Сэр Рой Дженкинс с помощью красавиц давно сбивает с толку престолонаследника, царевича Алексея. Прибрав его к рукам, мы сможем в будущем превратить Россию в нашу колонию…

— Да, да, поручите сэру Дженкинсу и это!

2

На набережной Невы перед кабацкой избой остановились два морских офицера. Метлой у порога обмели снег с порыжелых ботфортов и широко распахнули тяжелую певучую дверь. Бригадир Бакаев, коренастый и широкий в плечах, с бычьей короткой шеей и золотистой гривой курчавых волос, вскидывая пшеничную бровь, сильно потянул ноздрями хмельной дух. С улыбкой покосился на своего спутника.

— Тут и отведем немного душу. — Помедлив, он многозначительно добавил: — Ляжем в дрейф.

— Ну что ж, эта гавань вроде ничего, — согласился командор Змаевич — тонкий и хрупкий, с косоватыми прорезями синеватых глаз. — Только выбери место потише да от любопытных глаз подальше.

Бакаев понимающе кивнул и, чуть прихрамывая, прошел в дальний темноватый угол.

Дверь кабака со ржавыми скрипами несколько раз бухнула — вошли англичане, шведы, разный суетный люд.

Меж столиков живо зашныряли два шута, стали приставать к кабацкому люду. Рядом с буфетом в сизых пластах табачного дыма разноголосо запели скрипки, гобой и волынка.

Проходя к буфету, Змаевич удивленно загляделся на сидевшего среди англичан человека в голландском платье. Оба обрадованпо уставились друг на друга, и капитан потащил иноземца к лавке, где скучал Бакаев.

Иноземец оказался юрким, невысоким, жидко-белесоватым, имел улыбку хитрую и скользкую.

— Эй, Яков, глянь, кого я встретил! — повеселел Змаевич. — Мой приятель, Лаэрт Розенкранц! Вот с кем я готов выпить пива хоть бочку!

Трактирщица — баба редкой толщины — поставила перед компанией три высокие оловянные кварты, положила несколько вяленых рыбок.

Розенкранц вытянул обметанные пупырышками простуды губы и весело глянул поверх горы белой пены. Изрядно отпив, достал полосатый платок, вытер широкое и дряблое с навислым носом лицо, повернулся к Змаевичу.

— А что, капитан-командор! Давно мы с тобой не виделись?!

— Да, почитай, с полтавской баталии. — Змаевич смотрел с затаенной насмешкой.

— Где же ты все это время был?

— Где? — Капитан-командор откинулся к стене, коснулся напомаженных, словно нарисованных черных усиков. — Не на лебяжьих перинах валялся! Разные были гавани…

— Это так, — с заметной ухмылкой подтвердил Розенкранц. — А я вот слыхал, ты и в свейских землях бывал…

— И там меня носило. Но не для разорения, конечно, государь нас туда посылал, а чтобы при споре о мире со шведами было чего уступить, окромя Выборга и Карелы. Так что, Лаэрт, не без хитрости тогда обошлось. Сказывают, государь так и отписал генерал-адмиралу Апраксину: «Ежели бог допустит летом до Абова, то шведская шея легче гнуться станет…»

Розенкранц неопределенно улыбнулся.

— Ну и как? С той поры гнется?

— Да не очень. Уж больно они, подлые, влакомились в Финляндию! Хотя оно и понятно — сия провинция вроде титьки — всю Швецию кормит… А под Абовом жарко было. Ух, как жарко! Но, правда, мы шибко потеснили шведа. От той баталии в нашем полку осталось, почитай, не более сотни.

— Вот как! — Датчанин отвернулся к шутам и сделал вид, что смеется над ними.

— Да оно и не то, чтобы очень мало нас осталось, — метнул Змаевич тяжелый взгляд. — К вечеру подъехал государь и зычно справился: «А много ли вас осталось, ребята?» Фланговый ему и ответил: «Да еще фортеции на две хватит, господин первый бомбардир!» Во как разошлись — до лютости.

— И в то же время мы под Штеттином, главным померанским городом, мира искали, — сказал Бакаев, пытливо вглядываясь в Розенкранца. Со злой услужливостью справился: — Это на Одере, знаешь?

— Как не знать! Там ведь и наши воевали.

— Да, ваши повоевали! — Бригадир так ударил по кремню, что целая туча искр брызнула из-под кресала.

Шуты затеяли потешную драку. Яростно вцепившись друг в друга, лаяли, мяукали. Неистово лупили по столам пузырями с горохом, опрокидывали пустые лавки. Английские шкиперы, дивясь необыкновенному развлечению, топотом и свистом подзадоривали шутов.

Бакаев, бледный от злости, наклонился к Змаевичу, леденисто зацедил:

— Кабак, кажись, русский, а от иноземного комарья не продохнуть! На черта ты еще этого Лаэрта звал? Уж больно он что-то крутит — по всему видать.

Змаевич заискрился белозубой улыбкой.

— Да брось ты спьяну нести околесицу! Датчанин в пашем флоте служил. Заслуги от государя имеет, ко двору близок. — И зашептал, понуро горбя плечи: — Слыхал, вчера Адмиралтейская коллегия по всем рапортам о повышении в чинах резолюции учинила. Не иначе, как скоро в поход…

— Скорей бы, — вздохнул Бакаев, вытаскивая трубку. — А я-то думал — пошто моих гренадеров во флот переписали?

Он отпил пива, неожиданно поднялся и легонько потащил подслушивавшего датчанина к себе за рукав.

— Шел бы отсель, герр майстер… А то, ей-богу, перешибу!

У датчанина запрыгали губы. Не понявший в чем дело Змаевич вскочил, удивленно задрожал бровью.

— Стой, Яков, ты уже хватил лишнего! Даже союзников перестал признавать. Иди-ка, я тебе суну под нос кое-что. — Он подвел упиравшегося приятеля к стене, где красовался грозный петровский указ. — Видишь? Сие — табель поведения! Ноне и не за то легко угодить в четыре царские стены. Крут государь!

Бакаев, пряча в карман трубку, глянул со злобой и отвращением. Шевельнул было могучим плечом, но Змаевич уже выталкивал его из кабака.

3

Пустив рысью снежно-белого коня, принцесса Ульрика-Элеонора выехала на прогулку в окрестности Стокгольма. Обычно ее сопровождала пышно разодетая свита. Но в этот раз спутником был лишь английский посол при русском дворе Рой Дженкинс.

Все утро принцессу не покидало чувство смутной тревоги. Высокомерное выражение ее лица стало каменным, когда доложили о приходе Роя Дженкинса, — таким оно было и сейчас. С тоской думалось о брате, Карле XII, который после срама под Полтавой находился где-то далеко-далеко — за этим пятнисто-пегим балтийским небом, за бесконечными русскими далями, за Черным морем — в Турции… Сладко замирало сердце — туда уносились мысли пылкой и гордой Ульрики.

Ульрика-Элеонора резко осадила коня, чуть не подняв его на дыбы. Неторопливо обернулась к своему спутнику.

— Ваше высочество! Я вам должен сообщить очень важную весть, — сказал он.

Ульрика-Элеонора шумно вздохнула и натянула поводья.

— Я должен сообщить, — повторил посол, — появились довольно неприятные вести… Барон Герц поехал в Петербург заключать мир между Голштинией и Россией… через супружество сестры Петра с герцогом Карлом-Фридрихом…

Делая вид, что ничего не ведает, принцесса остановила белоснежного коня.

— Похоже, Голштиния да и Россия метят наследовать шведскую корону?

— Да, ваше высочество, — глаза дипломата сверкнули ясным блеском молодости, — именно для этих целей Петр и построил флот.

— Вот как! — Принцесса окаменела.

— Если Герц уладит с Петром спорные вопросы, — внешне невозмутимо брюзжал посол, — то Голштиния уступит России почти все земли, завоеванные вашим братом…

— Но ведь это измена! — вырвалось у принцессы.

— Главное не это, ваше высочество. Русские морские офицеры в кабаках уже говорят про поход на Стокгольм.

Рой Дженкинс вкрадчиво продолжил, намеренно отвлекая Ульрику-Элеонору от тревожных мыслей.

— Ваше высочество, вы простите меня, что в такую минуту… однако я не могу не сказать… Вы сейчас ослепительны. Гнев и весенний мороз так красят ваше лицо… За то, что я вижу, можно отдать всю казну моего короля…

Посла трудно было уличить в игре: он явно волновался. Но принцесса почти не слушала — она находилась в том нервном возбуждении, которое вот-вот могло прорваться слезами.

«Какой слабый огонь нужен этому воску!» — злорадно подумал старый ловелас и заговорил дельно, скупо и властно — о главном:

— Летом адмирал Ватранг встретится в море с Петром. Это неизбежно. Перед битвой мой перебежчик сообщит адмиралу о планах русских. Это решит исход сражения. Сами назовите пароль. Слово, от которого будет зависеть судьба Швеции…

Ульрика-Элеонора, бледная, жадно глотая воздух, покорно выдавила чужим голосом:

— «Месть принцессы!»

4

Перед походом царь Петр, как и многие флотские офицеры, подал прошение в Морскую коллегию о повышении его в чине. Он числился в звании шаутбейнахта, то есть контрадмирала, под именем Петра Михайлова. Собравшись с утра зайти на верфь, где заканчивалась постройка последних галер, он решил попутно завернуть в Адмиралтейство — узнать о постановлении на его прошение.

Составив расписание войск по судам, Петр энергично поднялся из-за письменного стола. На нем был мундир полковника Преображенского полка — линялый зеленый кафтан с красными отворотами, перетянутый портупеей. На длинных крепких ногах — зеленые чулки и разбитые, изношенные башмаки. В этом мундире царь победил Карла XII под Полтавой. Прихватив шляпу-треуголку, простреленную в том же бою, Петр быстро сбежал по лестнице бревенчатого дворца, вышел к Неве.

Весна стояла ранняя. Белыми медлительными лебедями проплывали облака. Редкие дома, желтые мысы Невы и множество островов казались плывущими в дымчатом отсвете, невесомыми. Над серым разливом гребнистых волн белизной вспыхивал хоровод неутомимых чаек — стремительных и легких, радостно-крикливых. Рощи на берегах еще были голые, зеленели лишь сосны — одна другой выше, стройнее.

Большое деревянное здание в начале Невской перспективы, под высоким шпилем с изящным корабликом, и прилегавшая к нему верфь были обнесены с трех сторон добротным крепостным валом. В сторону воды глядели жерла пушек… «К походу, почитай, все готово, — думал Петр на ходу, — сухопутная армия, парусные корабли и даже суда с огневым боем. Для галерного флота и тактика почти создана. Только бы выступить в срок — никак не позже начала навигации в Финском заливе…»

Караульный, стоявший у будки возле мостика, перекинутого через ров, посторонился и застыл без шевеления — мушкет перед собой, нос задран, глаза вытаращены — едят царя. Петр задумчиво шагнул мимо него в ворота верфи.

Весь задворок между Адмиралтейством и берегом реки был завален корабельным лесом, бочками с ворванью, канатами, железом, щепками и мусором. У пристани приткнулись старые суда, швы у них заново конопатились и просмаливались. От огромных котлов несло гарью, черной густой копотью. Пахло дымом, свежерубленным деревом, ноздри щекотал горьковатый дух окалины.

Галера, готовая для спуска, высилась на стапелях. Плотники еще не начали выбивать стрелы — пока смазывали жиром киль и, видимо приустав, сидели на бревнах, тихо переговариваясь.

— Так, значит, Антон, стоит наняться в команду-то галерную? — гудел басом кряжистый мужик.

— Очень даже стоит, Никола Иванович, — лукаво отвечал ему светло-русый матрос. — Это тебе не лаптями торговать, аль ложками да свистульками.

— Оно б ничего, — суживая глаза под огромными бровями, смекал мужик.

— Куда ж лучше! — насмешливо подзадоривал матрос. — С жиру морду разнесет — почище боярской станет.

— А все ж как-то несподручно, — туговато соображал мужик. — Одна пагуба людская от той войны. Омерзла в самый корень!

Матрос воровато стрельнул глазами по сторонам.

— Штой-то язык у тебя, как собачий хвост, стал ходить!

— Что ж, разве то кривда? — качал головой Никола. — Един хлеб гнилой знаем да ломотой болотной крючимся. А за какие такие благодеяния?

— Смолкни, полоумный! — прошипел матрос, зажимая плотнику рот ладонью. Ткнул Николу кулаком и поспешно принялся за работу. Огляделся опасливо и похолодел — со всем рядом увидел царя.

Царь медленно шел по верфи — оглядывал доски, — уголь, ворвань. Остановился и кое-что услышал из перебранки. Гневно засопел. По загорелому лицу пошли малиновые пятна. Задумчивость слетела — взгляд стал пронизывающий, властный — с огнем. Надвинулся на Николу зеленой тучей и сверху, окидывая его огромными продолговатыми глазами, жестко спросил:

— Пошто сидишь? Ленишься?

— Я-то? — сердито отозвался мужик, разламывая краюху хлеба. — Я-то опосля трудов закусываю, а ты вот, мил человек, зряшным делом прохлаждаешься. Многие здесь ходят, которые сухопутные, а тут дела корабельные…