Мир миров - российский зачин

Сопротивление, рожденное ее планетарной экспансией и происходящее внутри ее самой, относится к contra. Но это лишь на первый взгляд. Материальность этого сопротивления и похожа, и не похожа на прогресс. Это все-таки другая материя. Она и более плотская, и более духовная. Она ближе к земле и Земле. Это материальность одновременно миллиардов и одиночек, и нет ничего трагичнее, чем взаимосвязанность этих полюсов, чем их сожительство и схватка, своим рисунком и своим существом весьма далекая от классической борьбы классов (что не делает ее ни более мирной, ни менее значительной в смысле воздействия на всеобщие судьбы). Это contra, из которого растет новое pro. Это критика основ истории, продуктивная в меру критики самой себя. Тем, кто ищет выход, миновать ли - мыслью - вход?

Рискну утверждать: на входе надпись - Россия. В наиболее широком смысле, охватывающем все ее столетия, и в концентрированно узком - несколько десятилетий XIX века. Самый резкий вызов прогрессу - Николай Павлович, притязающий на роль хозяина Европы. И первый вопрос без ответа, первый набросок pro - весь в тумане, но выраженный с невероятной будящей силой, Философические письма Чаадаева. Он сам, воплощенный вопрос без ответа, безумец, от которого отшатнулись без малого все, вечный сумасшедший, до сих пор не реабилитированный государством... Спустя двадцать лет Герцен, из головы и сердца которого вырвалось то, от чего пошел русский социализм - С того берега, напишет (споря, а на деле прощаясь с московскими друзьями): Покажите Петру Яковлевичу (...) он скажет: Да, я его формировал, мой ставленник. Еще десять лет, и Чернышевский в споре с Герценом и своими молодыми единомышленниками призовет в союзники автора Апологии сумасшедшего. А само название этой последней рукописи Чаадаева, ее будто оправдательные слова, к современникам ли обращены они, или через их голову к нам?

...От Чаадаева - сквозь весь XIX век одна мысль, одна генерализующая идея: нет другой возможности для России включиться в человечество, как переначать для себя все воспитание человеческого рода. Не повторить, а переначать. Для себя, но всё, не опуская тех чужих страниц, которые не просто поучительны, но непременны, поскольку ими заложены основы развития: преемственности через отрицание, через критику самой историей. Чаадаев не видел, как решить им поставленную задачу. Можно ли выучиться критике историей, если нет истории? Можно ли начать историю, если нет стимула к критике, навыка к ней? Заколдованный круг. Круг, однако, разрывался. Сначала странными, лишними людьми, затем - нравственными разночинцами. От кружка к движению. От одиночек к среде: протообществу внутри социального и политического организма, не признававшего иных связей, кроме тех, что исходят от власти и возвращаются к ней. Бесконечная череда схваток: социума власти с людьми, людей с историей. Новые и новые разрывы времени. Историческая Россия двигалась вперед поражениями. Герцен в 1850 году - Моисею Гессу (тогдашнему стороннику Маркса): В России мы страдаем только от детской неразвитости и от материальной нужды, но нам принадлежит будущее. И он же: Будущего нет, оно делается людьми, и, если мы будем продолжать гнить в нашем захолустье, может из России в самом деле выйти avortement. Тут-то и является наше дело, наше призвание.

Какое бьющее в глаза несоответствие: нам принадлежит будущее и будущего нет. Но какая прямота и обнаженность этой антиномии без малейшей попытки обойти ее. Такой складывалась русская традиция критики историей. И история же вступала в схватку с традицией, тесня ее не только извне, но и изнутри. Все чаще - изнутри. От Апологии сумасшедшего к апологии призвания, к апологии почвы, к апологиям духа, к апологиям дела - и к огосударствлению почвы и призвания, духа и дела, будущего и прошлого. Схватки разыгрывались на новых поприщах - и расширение поприща ожесточало схватки, превращая вчерашних оппонентов в ненавистников-врагов.

...Через весь XIX век к XX. От одиночек к миллионам. От миллионов к одиночеству. Не странно ли - одинокий Ленин? Уходящий одиноким. Один на один со своими вопросами, на которые снова нет ответа. Просчитывал шансы удержания вырвавшейся вперед постреволюционной России: удержания России в Мире, удержания революции в России, двойного удержания, какому (понимал) не сбыться, если не произойдет развития на почве цивилизации. И нэпом возвращался к замыслу двух путей, пытаясь преобразовать его в еще не опробованную модель революционного реформизма, социалистической постепеновщины (с двумя ипостасями - российской и западной). И снова опирался в своем прогнозе на Восток, на Индию, Китай и т.п., чье движение (был убежден) направилось окончательно по общеевропейскому капиталистическому масштабу. И, задавая - себе и другим - вопрос, изменилась ли после Октября общая линия... мировой истории, он не давал на него прямого ответа, но явно склонялся к отрицательному. Нет, не изменилась. Общая и мировая - та же. Она просто не может быть иной. Ей не дано быть иной. Если бы она была или стала иной, и ему надо было быть или стать иным. А стать иным - поздно. Для него - поздно. А для других, для ближних и дальних - еще рано?!

Уходы - огромная тема. Уходы людей, оставивших свою печать в истории, небезразличны для истории. За ними долгий тянется след, и то, что следует, отнюдь не непременно продолжение. Реже - продуктивное отрицание, ревизия во имя. Часто же и даже всего чаще - низвержение, бессознательное и нарочитое; низвержение-эпигонство и низвержение-убийство, но и это последнее мнит себя продолжением. И даже не просто мнит, а мнимость превращает в действительность, где вместе догмат и бесовство, имитация и преклонение. Существует, видимо, жесткий и жестокий закон: подлинные продолжатели - не прямые наследники. Великую французскую революцию продолжала вся Европа (и не одна она), в то время как Франция расплачивалась за свой скачок отставанием от тех, кто уходил вперед, превращая свободу, равенство и братство в технологию, в постоянный капитал, в навык машинного труда, в фабричное законодательство, в триумфальное шествие всеобщего эквивалента и опытного знания. Так ли просто распознать за этим продолжением агонию якобинства, несостоявшиеся прожекты Сен-Жюста, кровь Бабефа? Термидор, разумеется, не равнозначен прогрессу, но он и не противоречит прогрессу. Если согласиться с тем, что есть разные прогрессы (типы, степени, формы), то следовало бы признать, что есть и разные термидоры. И тогда существеннейшим становится вопрос: кто и как превращает прорыв истории в новую норму, в новую повседневность, в новый консерватизм?

Этот сюжет - один из самых сокровенных у уходящего Ленина. Сумеем ли мы доделать наше непосредственное дело или нет? Или нет? Он спрашивал. Он не был до конца уверен. Быть может, сомневался... На заключительных страницах этого логического романа образы, как и прежде, предшествуют понятиям, и последний ленинский расчет напоминает нам герценовское: Отдать дорогое, если мы убедимся, что оно не истинно...

На расстоянии более полувека зазоры в движении мысли едва видны. Пробиться вглубь, очистив и верх, и низ от хрестоматийного глянца, едва ли не труднее, чем сквозь средневековый палимпсест пробиться к первоначальному тексту. Стоит ли удивляться, что подлинный предмет размышления остается тайной за семью печатями, хотя этот предмет уже не в спецхранах, а на домашней книжной полке? Иероглифами - слова последних диктовок, фрагменты, не сведенные воедино. Не сведенные или несводимые? Что мешало ему: склероз, разрывающий сосуды, или также внутренняя связанность - вето на додумывание до конца? Отсутствие условий для воплощения новой, своей, многоукладной нэповской России или условия для рождения ее - в качестве формы и предпосылки для всемирно-всеобщего развития? А может быть, все вместе - и преждевременность, и монистический запрет, и неотступная злоба дня, налезающие друг на друга тревоги, прежние - сквозь всю жизнь (не размягчат ли революционного натиска доктринеры буржуазной демократии, сторонники уступок за счет коренного принципа?) - и совсем новые тревоги, вырастающие из бескомпромиссной эпохи и олицетворенные в людях власти, в новых якобинцах, для которых не было и быть не могло преобразований, осуществленных иначе как массами и государством, массами в государстве (вплоть до того заветного момента, когда оно отомрет, самое себя упразднив)?

Мир Маркса, уплотненный в организацию, в революционную власть на время, разве это не его архимедов рычаг? И разве не этот рычаг сдвинул с прежнего, насиженного места всех на свете? А теперь - в чьи руки попадает, как распорядиться им? Уже не зазоры в движении мысли, а кажущиеся провалы и невидимые стороннему взгляду мостки. Единство тех пятидесяти (или ста: велика ли разница?), которым суждено сменить его, и единство общечеловеческого развития - без промежутков, вне видимой цепи строго последовательных превращений. И снова задаешь вопрос: почему? Потому ли, что отступала жизнь? Что не наступило время? Наступит же оно - не самотермидоризацией, а Термидором, вовсе новым Термидором - анти-Миром Маркса, анти-Россией Ленина.

Предвестьем льгот приходит гений и гнетом мстит за свой уход. Согласимся ли мы сегодня с примиряюще безнадежной кодой пастернаковской Высокой болезни? Пожалуй, менее всего согласятся сторонники крайних взглядов. Для одних действительность - сбывшаяся, тождественная себе надежда. Другие не примут ни гения, ни скрытой в строках идеи рока. Им ближе вина - в буквальном, не переносном смысле. Да и какой рок в рациональном XX веке? Фигура красноречия либо увертка от ответственности. Карающая рука Немезиды? Проще и вернее звучит сегодня присловье зэка - бог долго ждет, да крепко бьет.

А все-таки рок! Рок древних и Шекспира. Губящий и тех, кто переступил предел идеальностью задуманного, тех, кто начал против течения. Анахронизм понятия лишь оттеняет глубину феномена. Феномена, в котором сплетены воедино великое и банальное, инерция впервые завоеванного людьми и его особенные оборотни (в словах и в людях!). Справиться ли с ними обновленной власти, календарному будущему, справиться ли иначе, как посредством организации вечного смысла людей?

Вчера мы еще могли сказать: тот, кто убежден, что феномен этот, заявленный нашему веку Россией (и не ею одной), не является ни непременным, ни всеобщим, должен объяснить также его неслучайность. Сегодня этим уже не ограничишься. И вероятно, не только потому, что предложенные объяснения не удовлетворяют. Сами эти объяснения стали частью современной истории; их недостаточность производит в свою очередь новые коллизии, образуя замкнутый круг, из которого, кажется, нет выхода. Прошлое не уходит от нас, поскольку для него не находится места, и если бы в одном только догматизме, не изжитом и не отступающем, либо в явной и полускрытой апологетике; так ведь нет места ему и в испытанных ячейках классического сознания... Пресловутый зигзаг или выпотрошенную до конца отсталость России сегодня неловко называть даже прокрустовым ложем. Удастся ли одну из величайших трагедий Мира заключить навсегда в региональный загон?

Размолвка идеи и факта сродни самому феномену. Понимание Мира разошлось с Миром. Не в первый раз. В последний ли? В этом все дело.

1976 Из Гамлетовских тетрадей

...Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя

покорителем бесконечности. Если бы только не мои дурные сны!

Ах, этот Гамлет, запутавшийся в обете верности и в своем безродном

космополитизме - выпутаться ли ему, пока не примет всерьез дурные

сны? Те самые, которыми открылась объективная реальность: Мир

тюрьма. Объективная, реальная - лишь для него. Так бывает? Именно

так и бывает. В начале, которое и есть Начало. До поры до времени,

что и есть Время. Глаз бежит, не задерживаясь на титуле: Трагедия о

принце Датском. Но отчего - трагедия? Оттого, что герой обречен?

Потому, что втянул в свою гибель и любимых, и ненавистных, всех,

кто, лучше ли, хуже ли, прожил бы отмеренную ему эльсинорскую

жизнь? Многие годы прошли, как околдовала меня потаенность этого

Текста, побуждая искать отгадку (одну, другую, третью), невольно

примеряя ее ко всему, о чем думал, к судьбам будто совсем несхожим.

Слабого, бессильного Гамлета для меня никогда не существовало. Да и

кому в веке XX он мог бы привидеться таким? Значит - острый ум и

душа-недотрога, восторг и скепсис - с обнаженною шпагой в руках?

Если бы так, откуда непокидающее чувство бездонности, смещения

критериев, сомнение в возможности для человека - только будь он

гений - воплотить этот образ, не утратив постоянно меняющегося

смысла неизменных слов? Давно расстался с принцем, прозревшим

первой же своей репликой. Нет, он вовсе иной - мой Гамлет. Чтобы

пробиться к нему, снял шоры выученного преклонения. Предпочел

изначального Клавдия, короля-сангвиника, короля-миротворца,

устроителя нации. Увидел врага в Призраке - вымогателе кровавой

клятвы. И лишь тогда достучался - уже не к принцу и не к

виттенбергскому любомудру, чемпиону игры в двусмыслие, а к

человеку, у которого собственное - только имя: знак принадлежности

к человечеству, какого нет нигде. К притворяющемуся умалишенным, на

грани истинного помешательства, в преддверии безумия-откровения.

Внешнее действие - антагонист подспудного. Первое устремлено к

развязке, второе же длит и длит пролог. Трагедия противится

хронометражу. Часы? дни? годы? вечность?.. Протагонист раскрывается

бегством от несвоего действия, изменой несвоему слову. Да, именно

так, только так - изменою, бегством. И что же - удались они ему,

бегство это, эта измена? Смотря чем мерить. Если жизнью, то - нет.

Если смертью - да, удались. Сцилла и Харибда трагедии - мысль и

поступок. Гамлет мнимого начала в плену их единства. Дальше

разлом, дальше - загадка совместимости. Мысль обгоняет муками

внутренней речи, доискивающейся собственного предмета и

обнаруживающей с пронзительной силой, что предметом-то и является

поступок. Буквальный, неотложный. Единственный и неизвестный

никому на свете... Какой из замыслов Гамлета отмечен бесспорным

благородством, а какой сомнителен? Любой раздвоен, разорван

изнутри. Так небеса велели, им покарав меня, и мной его. Им,

человеком по имени Полоний. Им, заколотым, покаран! Оправданное

убийство влечет за собой повальное. Небеса - та же неизвестность:

синоним Времени, вышедшего из своего сустава. Это оно, Время,

взваливает на Гамлета ношу, непосильную одному - перевернуть

без-временье в между-временье. Это оно предписывает ему - стать

бичом и слугою небес. Тем и другим вместе, хотя вместе невозможно.

Бич неуемен, а слуга теряет себя. Не только тело, но и дух - Слово.

Дальнейшее - безмолвствие. Странное наследство. Главное наследство.

Гамлету нужна все-таки не добрая молва о нем. Одинокому

противопоказана одинокость. Тем, кто вслед, он оставляет черновик

помысла. Кто ж в преемниках? Всегда открытый вопрос. Всякий раз

открываемый по-другому. Разве не он сейчас? Разве не между-временья

жаждем? Чтобы не жижа под ногами, а хотя бы островок тверди. Чтоб

свободной невнятицей уйти от нынешних словесных руин. ...Дурные сны

мои (моих однолеток, товарищей по судьбе) - и наши

иллюзорно-реальные, сберегаемые нашими мертвецами звездные часы: не

едина ли суть? Не бояться их! Не стыдиться их!

1978 Мы все - заложники мира предкатастроф Из письма американскому историку Стивену Коэну

...Мы уже как будто привыкли жить в Мире предкатастроф. Мы даже приучили себя к мысли, что из каждой, из любой должен быть выход. Должен быть, а стало быть - есть. Ведь всегда налицо та или иная возможность... Нет, вся история учит, если она вообще учит (натаскивает, указывает...): не всегда. Так, может, человек исторический, собравшись с духом и силами, преодолеет былую свою склонность к импровизации, от которой многие триумфы, но и все беды? Вероятнее всего - не преодолеет! Да и если смог, остался ль бы человеком? Такой же мираж, как и не-событийная история, как - раз навсегда осознанная необходимость в качестве свободы...

Повторяем, убеждаем друг друга: нет выхода у современного человека, кроме выбора. Выбор - единственная допустимая свобода в Мире предкатастроф. Но разве ими же не сокращается, не сужается до минимума поле и поприще выбора? Разве ими не диктуется срок: решай, пока еще только предкатастрофа?! Самое очевидное оказывается самым сложным, к чему не готов, перед чем пасует мозг.

То, что выше, - отчасти заметки на полях Вашей статьи (давнишней - 77-го, но очень своевременной, еще более уместной сегодня). И не то чтобы спорю с Вами, и не то чтобы соглашаюсь. Скорее: заостряю то, что Вы сглаживаете. Ставлю вопросы там, где у Вас ответы.

Две цитаты из Вас. Первая (о диссидентах): Мы должны помнить, что в политической истории бывает так (хотя в истории России и не столь часто), что ересь гонимого сегодня становится мудростью завтрашнего реформатора. И вторая (о близоруких, склонных привязать американскую политику к специфическим событиям или к выдающимся диссидентам в СССР): Они близорукие - втягивают нас, американцев, в такие сложности, в такую путаницу, которая не поддается контролю, в такие морально неоднозначные ситуации, которые мы не в силах разрешить.

Я не собираюсь сталкивать - лоб в лоб - эти Ваши соображения и тем паче ловить Вас на несовпадениях. Я предлагаю лишь поразмыслить: откуда они, несовпадения? Субъективные, Ваши, или объективные - общие, всеобщие?

Предлагаю Вам обсудить следующую модель. В силу сложной цепи исторических событий и обстоятельств, которые мы оставляем сейчас вне рассмотрения, в некоей стране, в некоем социуме совместились могущество (реальное!) и груз неразрешенных проблем. Проблем, в отношении которых трудно, если вообще возможно, утверждать: они разрешимы. Не исключено, что не разрешимы при данных условиях и обстоятельствах. Не исключено, что не разрешимы посредством всех наличествующих в Мире рецептов, опытов, прецедентов. Не исключено, что как раз это более всего другого и делает данную страну (в нынешних условиях) самой потенциально альтернативной.

Судьбы Мира оказываются накрепко связанными здесь - и чем? Не просто сочетанием силы и слабости, что само по себе опасно и способно порождать опасные отсрочки и соблазны, но еще и сочетанием того и другого с альтернативностью, не находящей себя: свою суть и свой статус. Из всех проблем здесь самая трудная и наименее доступная - выбор. Приступ к выбору. Потребность в нем. Доступность его. Возможность его осуществления способами и средствами, исключающими нелокализуемую катастрофу.

Не ради осторожности я не называю своим именем страну. Модель - не этикетка. Это гипотеза. Такой нашу ситуацию вижу я (то, что выше, предельно сжатый тезис), не исключая других подходов и гипотез, если только они гипотезы, а не вывернутые наизнанку вчерашние прописи и самодовольный оптимизм, выдающий минимально желаемое за единственную действительность. Вера в аппаратный прогресс, которой Вы явно отдаете дань, - это, на мой взгляд, даже не увлечение, не инерция вчерашней возможности (особый вопрос: была ли она вчера?), это самообман, быстро перерастающий и уже переросший в обман. Даже в банальный.

Вопрос, таким образом, состоит в следующем: если не это, то что? Что - в качестве способа, делающего достижимым выбор и недостижимой насильственную перетасовку? Ответ - Ваш: ересь сегодня гонимого может стать мудростью завтрашнего реформатора. Прекрасно! Но из этой посылки следует по крайней мере два вывода: чтобы стать такой мудростью, ересь должна быть действительно ересью, а не подделкой под нее, и для этого нужно также, чтобы завтра появился реформатор, то есть человек, способный не на паллиативы, а на преобразования, объем и характер которых - открытый вопрос. Итак, снова альтернативность, притом с двух сторон. От альтернативной ереси к альтернативному реформатору!

Вы отдаете должное нравственным качествам ряда известных диссидентов, но, как видно, не очень высокого мнения Вы об их интеллектуальном потенциале, об их реализме и способности противостоять искусам - включиться в мировую политическую игру, рассчитывая потеснить свою силу посредством чужой и становясь в результате заложниками чужой. Этот пункт столь серьезен, что его нельзя обойти. Голое отрицание здесь мало что дало бы, как и пережевывание известных и неизвестных фактов. Больше таких фактов или меньше, они не могут не быть. Но - почему?

Я уже сказал выше, что отклоняю превращение истории (старой и самой свежей) в судилище. К тому же я не диссидент в привычном смысле, я, если угодно, аутсайдер или, по Вашей терминологии, еретик. Я не знаю ответов заранее и пробиваюсь к вопросам, всегда готовый сделать посильное, чтобы помочь в этом другим, более молодым, - тем, кто хотя и не обладает известными именами, но живет (сейчас) напряженной и весьма интересной духовной жизнью. Их, быть может, не так много, но и совсем немало (да и кто считал?). Их трудно разместить по клеточкам номенклатур, предлагаемых западному читателю (движение #1, #2 и т.д. и т.п.). В качестве профессионала-историка, надеюсь, Вы не очень доверяете подобным картинкам, хотя они в чем-то и верны, а в чем-то симптоматичны (как не появляться еретическим номенклатурам в номенклатурном социуме с господствующим - номенклатурным здравым смыслом?).

Еще раз: я не прокурор, но и не адвокат. Я знаю лично некоторых диссидентов и уважаю их. Я позволю себе произнести имя Ларисы Богораз, в которой вижу образец нравственности, демократической русской нравственности, интеллектуальной в такой же мере, как и реализуемой в поступке. Как историк и как современник я склонен видеть в А.Д.Сахарове не только идеалиста убежденного, бескорыстного, мужественного, - но и реалиста, каким бы странным это утверждение ни показалось кому-то, - человека, являющегося живым воплощением потребности, необходимости и даже возможности выбора (повторюсь: единственно возможной свободы в Мире предкатастроф...). Убежден: существование и деятельность такого человека, просто человека, столь же переломны для нас в 70-х, как на рубеже 50-60-х деятельность и слово А.Т.Твардовского.

И тем не менее я не отвергаю серьезности и уместности поставленного Вами вопроса. Я даже склонен его заострить. Ибо - если бы даже внешняя политика Запада, особенно же США, - разумная политика, к какой Вы призываете, и была бы способной облегчить и ускорить процесс либерализации у нас (если бы... если бы...), то никакая политика сама по себе - прямо ли, косвенно ли - не в силах восполнить и заместить собою то, чего нет в ней самой. Нет способности предложить действительную альтернативу: НЕЕДИНОЕ ЕДИНСТВО МИРА - РАЗВИТИЕ, ИМЕЮЩЕЕ ИСХОДНЫМ ПУНКТОМ (ЦЕЛЬЮ И САМОЦЕЛЬЮ) РАЗЛИЧИЯ; развитие различий - обновленных, пересозданных прежних, очищенных от шлаков великодержавия, расизма, своекорыстия, национальной узости, мании исключительности. И совсем новых различий, создаваемых диалогом культур, цивилизаций, миров, региональных и локальных всеобщностей, а не просто общностей...

Если этого нет в политике (пока?), то может ли она заменить собою нечто, от нее весьма далекое и по сравнению с ней столь непрестижное и хрупкое, как ересь сегодня гонимых? А без политики, вне политики удастся ли добиться превращения ереси в мудрость завтрашних реформаторов?

Если бы были на эти вопросы готовые ответы, то о чем бы спорить?.. И не отсюда ли диссидентство? И не потому ли столь неоднозначно оно? И не оттого ли склонно соблазняться доступным, клониться к известному, вроде бы опробованному за счет неизведанного?

Полагаю, что в этом смысле феномен диссидентства поистине всеобщий, универсальный. Не берусь судить на расстоянии о непосредственных причинах нынешнего брожения умов у вас - по проблемам разрядки (и всего, что около, вокруг нее...), но так ли конъюнктурны эти причины? Только ли сегодняшние они? Или то, что происходит сейчас, - лишь внешнее выявление тектонических сил, пришедших в движение вчера и даже позавчера?.. В моих глазах это испытание постуотергейтской Америки (не администрации, а именно - Америки), испытание ее на способность понять Мир и принять его - со всеми его коллизиями - в себя. Ибо: человечество - пустой звук, если все народы не станут им, человечеством, внутри себя.

Станут ли? Смогут ли стать?

Простите, что мое письмо вылилось во что-то, похожее на исповедание веры. Но не так легко и просто для нас самое простое - сесть рядом, как сидели Вы у меня в гостях, и за чашкой чая излить душу... Нет, дорогой друг, мы все заложники Мира предкатастроф и не станем свободными врозь. И если не сможем сообща преодолеть запрет на вопросы, на вопрошание (на любой такой запрет, идущий извне или изнутри каждого из нас), то в лучшем случае будем продолжать балансировать на краю бездны, незаметно соскальзывая вниз. Не думаете ли Вы, что праву на вопросы ныне противостоит (как мнимая перспектива, как квазивыбор!) даже не тот или иной возраст, даже не та или иная попятность - неосталинистская ли, неомаккартистская ли, - а импровизация, ведущая в никуда, а потому гибельная - для всех? Может быть, не голый остров, но лучше ли?..

Вопрос вопросов - как избежать этой морально неоднозначной ситуации, которую мы не в силах будем разрешить? (Я снова цитирую Вас, но на сей раз объединяю словом мы и вас, и нас, всех.)

Я начал писать Вам это письмо 21 июня, а кончаю 22-го. Памятные дни. В 1941-м Вам было, если не ошибаюсь, три года. А я, моя жена и мой друг, погибший на войне, готовились к последнему университетскому экзамену. Теперь мы сравнялись - не годами, разумеется, и даже не опытом, а ответственностью.

На днях перечитывал письма Томаса Манна. Посмотрите написанное им 15 мая 1941-го Вашей соотечественнице. Там есть прекрасные строки и верные мысли. Он пишет Агнесс Э.Мейер: Как приятно слышать Ваши уверения, что мы понятия не имеем о том, что произойдет! Повторяйте их как можно чаще; я пью их, как сладкое вино. Однако в Вашей фразе Полагайтесь на Америку в мрачные часы! есть какая-то логическая погрешность. Ведь мрачные часы - это как раз часы сомнения... И - в конце письма: Я не требую любви к отечеству. Но я требую порядочности и глубокого уважения к великим решениям человечества.

Разве не об этом идет сейчас речь?

1985 Из Слова о Раисе Борисовне Лерт (некролог). [Р.Б.Лерт - на