Помоги проекту - поделись книгой:
Сергей Крившенко
Плавать по морю необходимо
Русские мореплаватели в жизни и литературе
Документально-исторические очерки
От автора
Россия — великая морская держава. В ее истории есть немало страниц, связанных с морскими баталиями, плаваниями, открытиями на всех материках земного шара. Она не могла быть такой, по-настоящему великой, без выходов в океаны — на Балтике, на Черном море, на Севере и, разумеется, на Восточное море, как называли в старину Тихий океан… Несмотря на выпавшие в конце ХХ века на ее долю исторические испытания, Россия, Родина наша, и в ХХI веке будет великой морской державой. Без морей — нам не жить.
Наши предки славно потрудились — радением своим и трудом своим сделали все, чтобы «ногою твердой встать при море». «Navigate necess est…» — плавать по морю необходимо — это латинское изречение давно стало морской поговоркой. Русским людям она всегда была по душе: да, чтобы жить, чтобы процветать на земле — необходимо плавать, торговать, обмениваться богатствами, познавать белый свет… И потому русские люди всегда стремились к морским просторам: великая держава не может существовать без выходов к морю. Одна из самых славных страниц в истории России — первые русские кругосветные плавания, освоение Дальнего Востока, тихоокеанских просторов, а затем — вековой труд по жизнеустройству на дальневосточных берегах, по освоению российских дальневосточных земель.
Подвижнический труд русских людей на востоке России запечатлен в отечественной литературе. В самых различных жанровых формах — от дневника до романа. Увлекательная литература! И не случайно, еще в ХIХ веке, составляя «круг чтения» для современников, Лев Толстой включил в него произведения морских писателей. Именно к этому духовно-художественному богатству обращается автор. В книге собраны очерки и статьи о русской маринистике, от первых ее опытов до наших дней. Конечно, морская литература на дальневосточную тему гораздо объемнее, чем она здесь представлена. Особенно это касается литературы ХХ века. Читателям известны имена писателей — капитанов дальнего плавания Д.А. Лухманова, К.С. Бадигина, А.А. Романского, А.И. Щетининой. С морей пришли в литературу и другие писатели-маринисты, рассказ о творчестве которых еще впереди. А как нужны нашему читателю записки самих моряков — сколько замечательного было сделано в ХХ веке, в советский период нашей отечественной истории!
Автор стремится раскрыть литературные достоинства произведений писателей-маринистов, их жанровые формы, уяснить типологию героев тихоокеанской страды. В этом грандиозном деле, в освоении Дальнего Востока России во всю мощь раскрылся потенциал русского национального характера — с его стойкостью, терпением, предприимчивостью, мужеством, высокой духовностью. Талантливость русского человека проявилась и в слове — посмотрите, как сумели они, наши землепроходцы и мореходы, не только совершить свои походы и плавания, но и запечатлеть их в очерках, «путешественных записках», книгах. Нам ли сегодня забывать об этом? Не время ли подумать, как сберечь то, что было достигнуто трудом и радением поколений? Вспоминается знаменитое пушкинское: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие»[1]. Так не будем же малодушными: будем не на словах, а на деле сохранять и приумножать добытое веками народного труда.
В любой книге есть всегда и «личный элемент». Так и здесь. На Дальний Восток мой дед по материнской линии прибыл в 1883 году на пароходе «Россия», доставившем первую партию переселенцев-добровольцев из европейской России, из Полтавской губернии, а дед по отцовской линии этим же морским путем на пароходе «Кантон» прибыл во Владивосток весной 1889 года: это плавание описано в книге знаменитого писателя-путешественника доктора А.В. Елисеева «По белу свету». Здесь мои предки, братья-славяне, основали село Григорьевка — в 45-ти верстах, неподалеку от Уссурийска, возле речушки Утесной… Так что эта книга, решая какие-то историко-литературные задачи, вместе с тем и мое выполнение нравственного долга перед памятью отцов и дедов, отчет перед прошлым — и обращение к будущему: она отражает сознание коренного дальневосточника наших дней.
Мы живем на окраине России, на ее тихоокеанских берегах. И мы осознаем, что сильны мощью всей России — нашей великой морской державы. Но мы сознаем, что и Россия сильна нашими дальневосточными окраинами, форпостами на Тихом океане: и Приморьем, и Хабаровским краем, и Сахалином, и Камчаткой, и Чукоткой, и Курилами — совокупно, в единстве. Здесь — открытый выход в самый большой в мире океан — в Великий, или Тихий; здесь — выход в Азиатско-Тихоокеанский регион. Недаром еще в ХIХ веке Тихий океан называли «Средиземным морем будущего» и этим предрекали ему особое значение в развитии человечества. Мы, дальневосточники, — представляем здесь Россию!
От Ермака до Хабарова
Русские землепроходцы в летописной литературе
Познание истории России невозможно без литературы. Уже в Древней Руси она была «свидетельством жизни», художественной летописью времени. «Литература огромным потоком сопровождает русскую действительность, русскую историю, следует за ней по пятам», — говорится в «Истории русской литературы X–XVII веков»[2]. Это сказано о древней русской литературе. Но это тем более применимо к литературе позднейшего времени. Литература сопровождает и русскую действительность, связанную с открытием и освоением Сибири и Дальнего Востока. Надо сказать, что осознание всемирно-исторического значения этого события произошло давно. С присоединением Сибири «исторической деятельности русского народа, — писал один из историков XIX столетия, — открылось новое великое поприще, явились новые неиссякаемые источники материальных средств, и еще неведомая образованному миру значительная часть азиатского материка выступила из мрака неизвестности. Сибирь стала частью всемирной культурной области, и это событие имеет такое важно-историческое значение, как и открытие западноевропейскими народами новых земель в конце XV и начале XVI века»[3].
Поход Ермака, начатый около 1581 года, был тем решающим шагом, который открыл дорогу русским людям «встречь солнцу» и заложил основу азиатской России. Русские землепроходцы — казаки, промысловики, торговцы — в 80–90 годах XVI века разведали и заняли большую часть Обь-Иртышского бассейна. К началу XVII века они вышли на Енисей, а в 1600 году в устье Енисея была построена Мангазея. В 1619 году был основан Енисейский острог, который на «многие годы стал главными воротами и важнейшим опорным пунктом русского продвижения в Восточную Сибирь»[4]. Затем переход на Лену, освоение северо-востока Сибири. В 1633 году Илья Перфильев с товарищами вышли по Лене к Северному Ледовитому океану, а в 1639 году казаки во главе с Иваном Юрьевичем Москвитиным ступили на берега Тихого океана и 11 октября этого года положили начало русскому тихоокеанскому плаванию: как утверждают современные ученые, москвитинцы ходили в 1640 году до устья Амура[5]. В 1647 году Семен Шелковник основал в устье Охоты первое русское зимовье — так был основан будущий Охотск. В 1647 году с Охоты на север ушел отряд Алексея Глубокого, который из трехлетнего похода привез описание своего морского пути, «первую лоцию» Охотского моря. В 1651 году отряд Михаила Стадухина по суше перешел на Пенжину, затем плыл по «неведомой» северной части Охотского моря. В 1657 году вблизи устья реки Ини произошла встреча охотских казаков с отрядом Стадухина. Два потока землепроходцев — с севера и запада — сомкнулись.
Говоря о подвиге землепроходцев, академик А.П.Окладников пишет: «Показателем исторической закономерности, назревшей необходимости этого великого исторического процесса, который А. Радищев метко назвал „приобретением Сибири“, служат уникальные по скорости и глубине темпы продвижения русских в Северной Азии. В самом деле, за какие-нибудь сто лет русские перевалили через Каменный Пояс — Урал, поднялись поподнялиси по Енисею и Ангаре до Байкала, вышли в Якутию и на Амур. Прошло полвека, и оолвека, и по рекам Дальнего Востока землепроходцы достигли берегоиглихого огов Тихого океана, а там и продвинулись еще дальше — „оседлали“ ососедлали» острова Тихого океана, включая Курилы.
«…Многие исследователи искали движущую силу в деятельности и особой активности промышленников и купцов. Отсюда следовали и еще более широкие общие выводы. Процесс освоения Сибири русскими отождествлялся с историей заморских колоний стран, какими в эпоху первоначального накопления капитала были Испания и Англия. Освоение Сибири неправильно называли завоеванием».
На самом деле в Сибири все шло иначе, наоборот. Принципиальное, определяющее значение, по мысли академика Окладникова, имело то обстоятельство, что Россия географически, экономически и исторически относится не только к Европе, но и к Азии[6]. Это освоение малообжитых людьми территорий, движение к морским берегам, дающим выход к океанским просторам. Да, это открытие новых торговых возможностей, но и освоение пространств азиатской России.
Быстро накапливались знания по истории, географии, этнографии. И не только. Намечались зачатки летописно-художественного познания движения народа на восток, народного подвига. Известный историк, автор капитальных исследований по истории Сибири С.В. Бахрушин заметил: «Можно сказать, что каждый шаг вперед русских людей на восток и север запечатлевался „чертежом“ — наброском карты — и „росписью“, т. е. кратким географическим и этнографическим описанием местности»[7]. «Расспросные речи», «скаски» землепроходцев, описание хождений мореходов, отписки, челобитные — вот истоки такого познания и первые «жанровые формы» землепроходческой темы. Без этого и сегодня не могут обойтись ни историки, ни этнографы, ни географы.
Несомненно, описания землепроходцев имели ценность не только для науки, но и для развития литературы, особенно — для развития исторической прозы. Они часто подсказывали писателям сюжеты, образы, давали ключ к открытию тайн прошлого, запечатлевали «действующих лиц», русских и аборигенов.
Так, в «Скаске служилого человека Михаила Стадухина» (1647) дан краткий, но точный очерк жизни чукчей[8]. В частности, как зимой переезжают на Новую Землю и там «побивают морской зверь морж», как устраивают праздник моржа, вернувшись с охоты. Здесь же детали быта «колымских мужиков», «оленьих и пеших», служилых и промышленных людей. В отписке Семена Дежнева якутскому воеводе дано описание драматичного морского похода на реку Анадырь, запечатлены некоторые особенности быта чукчей. За отдельными штрихами проступают мужество и героизм землепроходцев. В море их настигла буря, суденышки разнесло в стороны. «И носило меня, Семейку, по морю после первого Покрова Богородицы всюду неволею и выбросило на берег в передней конец за Онандырь реку. А было нас на коче всех 25 человек, и пошли мы все в гору, сами пути себе не знаем, холодны и голодны, наги и босы. А шел я, бедной Семейка, с товарищи до Онандыры реки ровно 10 недель, и пали на Онандырь реку вниз близско море, и рыбы добыть не могли, лесу нет. И с голоду мы, бедные, врознь разбрелись. И вверх по Анандыре пошло 12 человек. И ходили 20 ден, людей и … дорог иноземских, не видали»[9]. Обессиленные люди вернулись назад, но, не дойдя «до стану, обночевались, почели в снегу ямы копать». И далее живо, с подробностями, повествуется о трагическом эпизоде. От голода люди не могли идти дальше. Только Фомка Семенов и Сидорко Емельянов до стану дошли и сообщили, что люди попали в беду. «И я, Семейка, последнее свое постеленка и одеялишка и с ним, Фомкою, к ним на Камень послал. И тех достальных людей на том месте не нашли… Осталось нас от 25 человек всего 12 человек»[10].
Жестокие испытания не сломили мужества русских землепроходцев, связанных узами товарищества. Здесь в сжатом виде даны и события, и конфликты («от того Евсейка Павлова меж служилыми и промышленными великая смута»), и лица людей. Ни один писатель, изображающий впоследствии поход Дежнева, не прошел мимо этих живых подробностей из отписки морехода.
До нас дошли описания походов первых русских землепроходцев на Амуре, зарисовки быта и нравов народностей Приамурья. Это «расспросные речи» Василия Пояркова (1646), отписки Ерофея Хабарова (1652), Онуфрия Степанова (1656) и других. Замечательным памятником культуры является «Житие» Аввакума, первого ссыльного, отправленного в Забайкалье в 1656 году. В нем мы находим живые картины природы, быта дальних мест и, главное, быта бунтаря — не случайно «Житие» становится художественным источником ряда исторических произведений в наши дни (например, колоритного романа Вс. Н. Иванова «Черные люди», интересной повести Д. Жукова «Аввакум Петров»).
Обстоятельное описание похода русских людей из Якутии на Камчатку в 1697 году, достопримечательностей этой земли, нравов и обычаев обитателей Камчатки представляет собой «скаска» Владимира Атласова (1701), которого Пушкин назвал «камчатским Ермаком». Описание Атласова необыкновенно высоко ценил исследователь Сибири С.В. Бахрушин. Называя его «венцом этнографических известий», он писал: «Как по точности и конкретности, так и по широкому кругу систематически собранных известий это описание выгодно отличается от тех поверхностных и стилизованных с определенной тенденцией реляций, которые часто встречаешь у западноевропейских путешественников XVII в. Можно сказать, что этот простой якутский „воин“ явился достойным предшественником такого выдающегося этнографа и исследователя Камчатки, как С.П. Крашенинников»[11].
Тема освоения Сибири и Дальнего Востока, постижения типа землепроходца как героя самой истории прочно связана с именем Ермака. И этот «шаг вперед русских людей на восток» (Бахрушин) запечатлен в чертеже и в слове. Разумеется, это литература не в ее сегодняшнем значении, а та же своеобразная летопись. Надо сказать, что Сибирь была известна русским людям задолго до похода Ермака[12]. Еще в XIV столетии новгородские молодые люди, удальцы и промышленники, ходили к Уралу и на Север. К концу XV века стала известна земля Мангазея, и о ней было упомянуто в полулегендарном фольклорном сказании безымянного новгородского книжника «О человецех незнаемых в Восточной стране». «На Восточной стране, за Югорскою землею, — писал он, — над морем живут люди-самоеды, зовомые Малгонзеи». Туда ходили русские поморы. До наших дней дошла рукопись пинежского летописца о разведочном походе русских поморов в Мангазею в 1597–1598 годах. Описание ее дано М.И. Беловым[13].
История Ермака, положившего начало присоединению Сибири к России и ее освоению, нашла отражение в Кунгурской, Строгановской, Есиповской и Ремезовской летописях. В свое время русский литературовед А.Н. Пыпин в «Истории русской этнографии», заметив, что Ермак не имел своего историка, говорил о крайней противоречивости летописей[14]. Об этом противоречии исследователи пишут и в наши дни, подчеркивая, что историки, изучавшие вопрос о присоединении Сибири, «опирались обычно на концепцию одной из летописей»[15]. Надо сказать, не только ученые, но и писатели, создавая исторический роман о землепроходцах, в частности о Ермаке, обращались к этим концепциям. Так, Артем Веселый, сетовавший на то, что «исторические сведения о Ермаке крайне скудны» и что «казаки прославляли себя мечом и отвагою, а не суетным писанием», даже составил и опубликовал в приложении к роману о Ермаке «Гуляй, Волга!» вольный пересказ Сибирской (Строгановской) и Ремезовской летописей. «Летопись полна стилистического своеобразия», — замечал писатель, объясняя, почему приводит Ремезовскую летопись «в литературных додарках»[16].
Отечественные ученые проделали огромную работу по изучению летописей. Сибирское летописание начинается с XVII века. В 1622 году в Тобольске написан «Синодик» для поминания Ермака. Составлен «Синодик» по указанию сибирского архиепископа Киприана. Киприан, по словам Есипова, «во второе лето престольства своего вспомяну атамана Ермака и з дружиною и повеле разпросити Ермаковских казаков, како они приидоша в Сибирь… Казаки ж принесоша к нему написание, како приидоша в Сибирь…»[17]. Уже в наши дни «Синодик» найден вышеупомянутой сибирской исследовательницей Е.Ромодановской[18]. Много лет этот ценнейший памятник культуры пролежал а архивах Исторического музея в Москве, как бы поджидая любознательного сибирского ученого. «Синодик» создан на основе «Написания, како приидоша в Сибирь», составленного участниками похода Ермака. Так что казаки прославляли себя не только отвагою, но и словом, писанием. Но, к сожалению, это раннее «написание» не сохранилось. В 1630 году написана повесть «О взятии царства Сибирского». Затем появились наиболее широко известные летописи — Есиповская и Строгановская. Первую из них («О Сибири и о сибирском взятии») составил Савва Есипов, а вторую («О взятии сибирской земли») — неизвестный автор, близкий к дому Строгановых: оба автора пользовались «Написанием» и «Синодиком», а также другими источниками, но при этом дали различную трактовку событиям и действующим лицам — Ермаку, Строгановым. Есипов объясняет события божественным предопределением: отряд Ермака исполняет волю Бога. Строгановская летопись, уже судя по названию, во всей истории присоединения Сибири возвышает Строгановых. Та или иная концепция, как было отмечено, влияла в разное время и на художников[19].
Надо сказать, что исследователи не впервые заговорили о художественной специфике сибирских летописей. Так, о сибирских летописях, составленных в XVII веке по традициям древнего летописания, говорилось, что, по существу, это уже не летописи обычного типа, а летописные исторические повести[20]. С.В.Бахрушин, говоря о близости сибирских летописей к жанру повести, находил, что Есиповская летопись отвечала потребности в литературно составленном житии[21]. Рассматривая вопрос о жанровой природе сибирской летописи, Е.К. Ромодановская пишет: «Как ни странно, но до сих пор в работах некоторых историков можно отметить то же пренебрежение к вопросам художественной специфики памятника, что и во времена С.М. Соловьева»[22]. Ею рассмотрен вопрос о жанровом своеобразии летописей. Обстоятельно освещены сибирские летописи и в фундаментальном коллективном труде «Очерки русской литературы Сибири»[23].
Вслед за известиями самих землепроходцев возникают целые описания. Так, русский дипломат и писатель второй половины XVII в. Николай Спафарий, совершивший путешествие в Китай, обстоятельно познакомил с Забайкальем и Амуром. В последней четверти XVII в. в России стало распространяться во многих списках его «Сказание о великой реке Амуре». В прошлом столетии текст был напечатан в России в двух вариантах: первый (краткий) в 1853 году известным историком Сибири Г.И. Спасским, а в 1880 году А.А. Титовым. В 1882 году второй (подробный) вариант был воспроизведен историком Ю.В. Арсеньевым. Его считают самым ранним из дошедших до нас описаний Амура. Спафарий, как правило, писал о том, что видел. Если же не видел сам, то свои описания основывал на тщательных свидетельствах, расспросах бывалых людей, землепроходцев. Так, на основании свидетельств таких бывалых людей он описывает Амур. Вводная часть этого описания дается от первого лица.
«Великая и преименитая река Амур еще у древних и у нынешних земнописателей и слуху про нея нет во Описаниях. Однако же река Амур превосходит величеством не токмо всех сибирских рек, но, чаю, всех, что кои есты на свете»[24].
В сказании есть сведения о быте предков современных нанайцев («Они ездят по морю подле берега, потому что у них суды небольшие»), о плаваниях в устье Амура («Днесь, на устье при море в прошлых годех, тому будет лет 38, казаки даурские камышники зимовали многажды и сказывали, что море около берегу мерзнет и снега бывают великие, большей печатной сажени, и стоит зима до майа месяца и до Николина дни; а вдаль море не мерзнет. А как река Амур и берега морские весною опущаются, и тогда плавать по морю мочно…»[25]).
Как известно, потом будет долго, до прихода на Амур Г.И. Невельского, существовать ошибочное мнение о недоступности амурского лимана, о том, что Амур теряется в песках. Русские же казаки знали, что устье Амура судоходно, и Невельской в середине ХIХ века восстановит эту истину.
В 1757 году в журнале «Ежемесячные сочинения» публиковалась большая работа Г.Ф. Миллера «История о странах, при реке Амуре лежащих, когда оные стояли под Российским владением». Речь шла о приходе русских землепроходцев на приамурские земли, о взаимоотношениях с аборигенами, об укреплении связей с ними, о развитии землепашества, нападении маньчжур, о героической защите Албазина — словом, об одной из драматических страниц русской дальневосточной истории.
Принципиальное значение имеет обращение к теме Сибири и Дальнего Востока великого русского ученого и писателя М.В. Ломоносова.
«Российское могущество будет прирастать Сибирью…»
М.В. Ломоносов о русских землепроходцах и мореходах
Надо сказать, что тема освоения Дальнего Востока, кругосветных плаваний россиян была освещена в целом ряде «путешественных записок», очерков, книг. Свое особое значение имеет обращение к теме Сибири и Дальнего Востока великого русского ученого и поэта Михаила Ломоносова. Кому не известны слова: «Российское могущество будет прирастать Сибирью…» Тогда и Дальний Восток считался, как известно, тоже Сибирью — Восточной. Интерес к этой теме у Ломоносова был не эпизодическим, по-настоящему глубоким и устойчивым. Дальневосточная тема сливалась у него с темой родной земли, всей России, ее исторической будущности. Прозревая это будущее, великий ученый заботился о могуществе Отечества, об укреплении позиций России и на Балтике, и на Севере, и на российском юге, и на восточных берегах. В 1763 году он создает «Краткое описание разных путешествий по Северным морям и показания возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию». Открытие Северного морского пути, по мысли Ломоносова, — великое и преславное дело. Пытались это сделать европейцы. Но все оказалось непросто. Тем более Ломоносов восхищается мужеством и героизмом своих земляков-поморов, славит мореходов, ходивших от Камчатки к американским берегам, открывших в пространстве Восточного океана «неведомые земли». Горячо призывая «большие поиски чинить к востоку», он отмечает народный характер этих «поисков», добрым словом поминает дела многих и многих землепроходцев: Алексеева, Дежнева, Атласова, Лаптева, Челюскина, Беринга, Чирикова, Стадухина и других. Никого не забывает! Ломоносов мечтательно пишет о том времени, когда будет открыт Северный морской путь к нашим восточным землям — вот тогда «свободно будет укрепить и распространить российское могущество на востоке, совокупляя с морским ходом сухой путь по Сибири на берега Тихого океана»[26].
Страстный призыв освоить не только «сухой путь по Сибири», но и Северный морской высказан в широко известной статье «О приуготовлении к мореплаванию Сибирским океаном». Вот здесь-то и прозвучали знаменитые слова Ломоносова, что российские Колумбы первыми освоят сибирские и дальневосточные пространства: «Таким образом, путь и надежда чужим пресечется, российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке»[27].
Ученый предлагал послать морских офицеров для описания берегов сибирских. Опыт поморов приходит на помощь: он составляет инструкции будущим исследователям Севера, пишет «Заметки о снаряжении экспедиции», советуя ее участникам, что взять с собой, как сохранить продовольствие, как вести опись, наладить связи с «тамошними жителями» и т. д. Здесь и нравственные заповеди. Для таких предприятий нужны люди крепкие физически и духовно. Ломоносов призывал «помнить, что всеми прежде бывшими (…) трудами мужеству и бодрости человеческого духа и проницательству смысла последний предел еще не поставлен и что много может еще преодолеть и открыть осторожная их смелость и благородная непоколебимость сердца»[28]. И даже после неудачных экспедиций Василия Чичагова (1765–1766), посчитавшего, что «северный проход за великими льдами невозможен», проекты Ломоносова оставались в силе. А вот именитый ученый-историк Г.Миллер тогда же настаивал на том, что мореплавания по Северному Ледовитому океану вообще излишни для России. Кто оказался прозорливее?
29 октября 1742 года в Москве было получено известие, что морская экспедиция Витуса Беринга и Алексея Чирикова достигла берегов Северной Америки. А само это событие свершилось год назад: Беринг на судне «Св. апостол Петр» достиг побережья Северной Америки 17 июля 1741 года, а Чириков — на пакетботе «Св. апостол Павел» — на день раньше, 16 июня 1741 года. Выходит, он первым из европейцев достиг западного побережья Северной Америки. Кстати, от названий пакетботов «Св. Петр» и «Св. Павел» произошло название Петропавловска-Камчатского. Разве могла на это событие не откликнуться Муза Михаила Ломоносова? И в «Оде на прибытие императрицы Елисаветы Петровны в Санкт-Петербург 1742 года» поэт напоминает:
Кстати, участники Второй Камчатской экспедиции В.И. Беринга и А.И. Чирикова и построили Петропавловский порт на месте камчадальского селения Аушин. В названии запечатлены имена святых Петра и Павла…
В другой, пожалуй, самой знаменитой, «Оде на день восшествия на престол Елисаветы Петровны» (1747) Ломоносов, приветствуя «возлюбленную тишину», призывает оглядеть «родных земель пространство», «где Волга, Днепр, где Обь течет», поставить на службу России «потаенные богатства». Величественна пейзажная картина Сибири, которую видит поэт:
Поэта тревожит судьба земель, открытых еще в середине XVII столетия Поярковым и Хабаровым.
Вопрос об Амуре как об одном из самых важных выходов в Тихий океан глубоко интересовал Ломоносова. Он считал Амур незаменимой торговой артерией, которая оживит дело России на Дальнем Востоке, даст выход в океан, оживит жизнь народностей, на этих берегах живущих. Бассейн Амура, где еще в середине XVII века были основаны русские поселения, по Нерчинскому трактату 1689 года перестал быть владением России. Ломоносов с горечью отмечал эту историческую несправедливость. В марте 1747 года он мог встречаться с участниками так называемого «пятого каравана», вернувшегося из Китая в Петербург. Живые рассказы путешественников впечатляли, помогали представить картины прошлого, побуждая думать о завтрашнем дне.
Поэтическая форма олицетворения позволила Ломоносову живо передать мысль о возвращении русских людей на давно открытые ими земли, туда, «где солнца всход и где Амур в зеленых берегах крутится». Пожалуй, в русской литературе это первый образ своенравного Амура, изображенный так живописно и картинно. И вместе с картинностью — широта обобщения. Амур для Ломоносова — в ряду исконно дорогих русскому сердцу названий: Волга, Днепр, Нева, Дон… Насколько это возможно в стихотворной форме, Ломоносов призывает к изучению и промышленному освоению богатств Дальнего Востока.
В те времена многих влекли богатства восточных окраин, мечты о плавании в дальние страны, но очень редко кто рассматривал Амур как важную торговую артерию России на ее восточных рубежах. Завет же великого русского ученого и поэта: Амур — не только для дальневосточников, и заботиться об «амурском деле» надо на общероссийском уровне.
Образ русского Колумба, открывателя новых земель, проходит через многие стихи Ломоносова. И разве мог он не откликнуться на открытия Второй Камчатской экспедиции! Русские моряки достигли западного берега Северной Америки.
«Колумб российский»! Так Ломоносов мог назвать и Беринга, и Чирикова. Он не прощал несправедливости и, прочитав труд Вольтера «История Российской империи при Петре Первом» и не обнаружив там имени Алексея Чирикова, писал: «В американской экспедиции через Камчатку не упоминается Чириков, который был главным и пошел далее, чем надобно для чести нашей, и для того послать к сочинителю карту оных мореплаваний»[31]. Какая завидная памятливость в отношении всего, что касается «чести нашей»!
Поэтическое воображение переносит читателя на Тихий океан, где действовали Беринг и Чириков, их сподвижники. И вот уже перед нами Курилы:
Здесь отражены те представления о Курилах, которые Ломоносов мог почерпнуть из свидетельств современников. Видно, с какой жадностью он читал все, что появлялось в печати о далекой океанской стороне. Кстати, первые сведения о Курилах еще в конце XVII века сообщил русский землепроходец Владимир Атласов. В ломоносовские времена Курилы продолжали изучать казаки Данила Анциферов и Иван Козыревский, геодезисты Иван Евреинов и Федор Лужин, другие российские мореходы. Уже в 1745 году большая часть Курил была нанесена на «Генеральную карту Российской империи» в академическом атласе. А сколько открытий предстояло еще совершить! И в оду врывается мотив наказа молодому поколению:
И тут же — знаменитая здравица науке: «Науки юношей питают, Отраду старым подают». Они, науки, «и в дальних странствах не помеха». Нет, нельзя эти слова только пересказать. Они и сегодня звучат своевременнее, чем стихи многих и многих поэтов:
Со времени Ломоносова на российской почве взросли новые великие ученые — Менделеевы, Лобачевские, Сеченовы, Павловы, Курчатовы, Королевы… Но с какой горечью читаются эти ломоносовские слова сегодня, когда талантливая молодежь ищет применения своим силам за рубежом. Ничего хорошего эта утечка мозгов не сулит российской земле. Выходит, ломоносовские оды обращены не только к вчерашним императрицам, но и к сегодняшним «рулевым, кормчим». И, разумеется, не только к ним, а и ко всему молодому племени. Ко всем россиянам: о вы, которых ожидает…
В своих одах Ломоносов возвышает деяния во славу России. Пример подлинного служения России он находил в деятельности Петра I. Именно царь-реформатор «пробил окно в Европу», укрепил южные границы, и он же обратил свой взор на Дальний Восток, направив Беринга на Тихий океан. Ломоносов пишет фрагменты героической поэмы «Петр Великий». Свои излюбленные идеи о необходимости «укрепить и усилить российское могущество на востоке», о беспредельности мужества русских мореходов поэт влагает в уста героя поэмы:
Герой поэмы, как и сам поэт, считает, что плавание Северным морским путем вполне возможно и русским морякам сам Бог судил освоить его. Этот путь даже имеет свои преимущества перед южным:
В поэзии Ломоносова, «в риторически составленных одах» (Гоголь), «Россия вдруг облеклась в государственное величие», хотя «клеветникам России» это чувство всегда казалось пагубным, недостойным. Любовь к Родине, забота о ее будущем, о развитии наук, мореплавания, торговли, всех сфер хозяйства и художества определили пафос литературного творчества и научных публикаций Ломоносова. Прекрасно почувствовал это Гоголь: «Всякое прикосновение к любезной сердцу его России, на которую глядит он под углом ее сияющей будущности, исполняет его силы чудотворной». И далее, говоря о поэзии, в которой «сама Россия является в общих географических очертаниях», Гоголь писал: «Всю русскую землю озирает он от края до края с какой-то светлой вышины, любуясь и не налюбуясь ее беспредельностью и девственной природой»[33]. Эта сила любви сказалась у Ломоносова не только в одах, но и в остро критических статьях его, подобных статье «О размножении и сохранении российского народа». Хотя писана она во времена крепостничества, но и поныне читается с живым интересом. Да и не только читается, в наши дни статья звучит еще более актуально, чем в ломоносовские времена.
Все ищут национальную идею — вот бы и пора подумать о сохранении и приумножении русского народа, объединившего вокруг себя другие народы, а значит, и всего российского народа.
Выделяя такие особенности русского характера, как мужество, стойкость, выносливость, душевную широту, героизм и отзывчивость, великий ученый-патриот всегда страстно защищал честь и достоинство лучших представителей родного народа. Так, когда академик Г. Миллер выступил с утверждением, что Ермак «грабежу и разбою, чинимого от людей своих в Сибири, не почитал за прегрешение», Ломоносов возразил ему: «О сем деле должно писать осторожнее и помянутому Ермаку в рассуждении завоевания Сибири разбойничества не приписывать». Он видел в Ермаке подлинного героя истории, вождя великого народного движения. Обращаясь к образам русских землепроходцев, русская литература издавна намечала пути к постижению народного подвига. Ведь для того, чтобы создать такую державу, надо было иметь могучий характер и способности к сближению с жителями новых земель, вошедших в состав общего Отечества. Это ведь только в наши дни неистовые ревнители радикального либерализма нарекли чувство патриотизма «свойством негодяев». Но ведь есть, есть чувство жгучей кровной связи, чувство более чем тысячелетней нашей истории, продиктовавшее современному поэту прекрасные строки: «Россия, Русь! Храни себя, храни!» (Н. Рубцов).
И одним из первых, кто это чувство воплотил в поэтической форме, кто выразил «русскую мысль», любовь к русскому народу, русскому языку, русской истории, по словам академика С.И. Вавилова, был М.В. Ломоносов. Поэт запечатлел нравственный мир молодой нации, ее духовную силу, ее веру в себя, в свое будущее, ее активность и жажду деятельной жизни. Его поэзия всегда останется «трогательным памятником его патриотизма» (С.И. Вавилов).
Вслед за Михаилом Ломоносовым славил русских мореходов Гавриил Державин, воспевший подвиги «Колумба росского» Григория Шелихова, славных морских офицеров Хвостова и Давыдова: «Меж нами ваша память, как гул, не пройдет вмиг. Хоть роком своенравным Вы сесть и не смогли на колесницу счастья. Но ваших похождений звук, Дух Куков и Нельсонов И ум Невтона звездна… Не позабудут Россы». Это звучит как наказ, и в то же время как вопрос: а будут ли помнить?
Кстати, для понимания характера «Колумбов росских», их духовных стремлений много дают слова песни, сочиненной известным деятелем Русской Америки Александром Барановым: «Ум российский промыслы затеял». По мысли автора, сподвижника Григория Шелихова, мысль о пользе Отечества, о выгодах его «сносными делают скуку и труд». Он уверен, что потомки оценят бескорыстие и самоотверженность своих предков-мореходов:
И опять слово первопроходца-поэта обращено к нам… Как и афоризм его современника и поэта И.И. Дмитриева: «Не забывай, потомок, что Росс, твой предок, был и на Востоке громок». Эти слова высечены на памятнике Григорию Шелихову в Иркутске. Как видим, морская тема своими корнями уходит в прошлое, а кроной своей обращена в завтрашний день. Благословил русских моряков и Александр Пушкин в поэтическом напутствии своему лицейскому другу Федору Матюшкину:
Вставали в строй, уходили в моря новые поколения мореходов, встречь солнцу шли и шли русские землепроходцы. И рождались стихи, первоклассные и «средние», как, скажем, стихи третьестепенного русского поэта ХХ века Михаила Розенгейма:
Движение русского народа к Тихому океану — это движение навстречу своей мечте. «Снилось ты нам с наших первых веков», — скажет другой поэт, обращаясь к неведомому нашим предкам Восточному морю. На пути к нему им предстояло преодолеть «топкую тундру» и сотни невзгод и препон. «Но нам вожатым был голос мечты». Поэт как бы вновь переживает тот долгожданный и радостный миг, когда взору первопроходцев открылся океанский простор.
Так писал Валерий Брюсов в стихотворении «К Тихому океану». А затем мотив морских плаваний войдет во всю русскую поэзию и особенно русскую поэзию Дальнего Востока. Но вернемся к исходной мысли: «Российское могущество будет прирастать Сибирью…» Во всех областях действительности — и экономики, и культуры, и духовных поисков, нравственного совершенствования. Как важно этот завет великого сына земли российской — Михаила Васильевича Ломоносова — не забыть нам, современникам, и здесь, на берегах Тихого океана, и там, в град-столице Москве. Мы-то знаем: Москва — далеко, но ведь это город-то нашенский. Столица наша. А в столице, конечно же, всегда живы слова, сказанные там же, в 20-е годы ХХ века: «Владивосток далеко, но ведь город-то это нашенский…» Этим державным единством мы, россияне, и сильны!
«Их не забудут Россы…», или «Колесница счастья»
Приключения и подвиги русских морских офицеров Хвостова и Давыдова
Хвостов и Давыдов… Откройте любую серьезную книгу по истории мореплавания на Тихом океане и освоения русскими людьми дальневосточных побережий России и океанских пространств и вы встретите эти имена. Их часто вспоминают историки, географы, этнографы… Вот только одно из таких воспоминаний: «Важным источником того времени явилась книга-отчет Г.И. Давыдова о его двукратном путешествии в Русскую Америку. Это надежный материал очевидца о годах становления Российско-Американской компании, точные характеристики явлений природы и географические описания Алеутских островов и острова Кадьяк». Так пишет доктор исторических наук А.И. Алексеев в монографии «Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки»[35]. Эта книга, замечает здесь же историк, является первым русским трудом по природе островов и побережья Аляскинского залива. В свое время капитан И.Ф. Крузенштерн назвал Хвостова и Давыдова «искусными офицерами», удачное плавание которых на Кадьяк из Охотска «было нечто неслыханное». Высокую оценку деятельности отважных моряков давал Г.И.Невельской. Можно было бы назвать и другие имена, скажем, мореплавателя В.М. Головнина и писателя А.П. Чехова, при некоторых замечаниях, не отказавшим им в храбрости и мужестве…
Эхо необыкновенных путешествий и драматической судьбы Хвостова и Давыдова давно отозвалось в русской литературе. Знаменитый русский поэт, их современник Гаврила Романович Державин написал стихотворение «В память Давыдова и Хвостова». Заканчивалось оно так:
Имена Хвостова и Давыдова поставлены в золотой ряд знаменитых мореплавателей и ученых — капитана Кука, адмирала Нельсона, великого физика Ньютона. И здесь же пять русских адмиралов, прославившихся в истории сражений на морях — Грейг, Чичагов, Сенявин, Круз, Ушаков… И весь «Александра век»! Что это? Незаслуженное славословие Хвостову и Давыдову? Чем они так удивили Державина? Он-то слов на ветер не бросал! И что встает за этими таинственными, почти мистическими словами: «рок своенравный», «колесница счастья»? И когда начинаешь знакомиться с жизнью Хвостова и Давыдова, увлекательный сюжет раскрывается перед твоим взором. В этом сюжете, данном самой жизнью, а не чьей-то фантазией, чего только нет! Путешествия в далекую Америку, открытия на Курилах и на Сахалине, плавание по морям, через штормы и туманы… Переходы по сибирской земле, участие в морских сражениях. Литературное поприще. Слава и обман, добро и зло, мужество и всевластие, случай, странная гибель и домыслы, забвение и память…
Так давайте же в путь, за ними!
«Ударили по лошадям и поскакали… в Америку»
Итак, с чего начнем наш документальный рассказ? Начнем, конечно, с Петербурга, с тех апрельских дней, когда началось это путешествие. Со слов самого Гаврилы Давыдова, с его живой интонации.
«1802 год, апрель. В один день, как я с месяц был уже болен, приходит ко мне лейтенант Хвостов и сказывает, что он отправляется в Америку. На вопрос мой, каким образом сие случилось, узнал я от него, что он вступил в Российско-Американскую компанию… должен был ехать через Сибирь до Охотска, сесть там на судно компании и отплыть в американские ее заведения. Сей случай возобновил тогдашнюю страсть мою к путешествиям, так что я в ту же минуту решился ехать в Америку и в тот же час пошел объявить мое желание господину Резанову, бывшем главным участником в делах компании. Дело сие нетрудно было сладить. По именному его императорского величества указу позволено было морским офицерам, кто пожелает, вступать в Российско-Американскую компанию… Желание видеть столь отдаленные края, побывать на морях и в странах малоизвестных и редко посещаемых не позволило нам много размышлять о собственных выгодах.
Подготовив таким образом самые нужные только вещи к путешествию, долженствующему быть столь продолжительным, в 11 часов ночи выехали мы из Петербурга, в провожании всех своих приятелей. За рогаткою простились с ними, сели на перекладную телегу, ударили по лошадям и поскакали… в Америку».
Шишков пишет, что это произошло мая 14-го дня 1804 года, а значит, по новому стилю — 27 мая. Ал. Соколов называет другой день: поздно вечером 19 апреля 1804 года они поскакали в Америку. Да, все-таки в апреле, а не в мае. Так пишет и сам Давыдов. В 11 часов вечера 19 апреля 1804 года.
Это произошло более чем за год до того дня (7 августа 1803 г.), когда Крузенштерн и Лисянский на кораблях «Надежда» и «Нева» отправились из Кронштадта в первое русское кругосветное плавание. Вместе с ними отбывала в Японию специальная миссия во главе с чрезвычайным посланником Н.П. Резановым — он к тому же был назначен начальником всей первой русской кругосветной экспедиции. Они-то вышли в море под парусами. Романтика! А вот так, столь прозаично, на лошадях, на перекладной телеге начали свое путешествие флота лейтенант Хвостов и мичман Давыдов.
Мы знаем, что главной задачей действительного статского советника, камергера Резанова было заключение мирного договора с Японией. Но японские власти отказали посольству Резанова в каких-либо договорах. Более шести месяцев посольство и экипаж «Надежды» находились в Нагасаки под строгим, почти тюремным надзором. И только поняв тщетность надежд на заключение договора, Резанов с Крузенштерном ушли в Петропавловск. По пути остановились на Сахалине, в заливе Анива. 5 июня 1805 года были на Камчатке[36].
В конце августа 1804 года в Охотск прибыли Хвостов и Давыдов. Оттуда они на «Марии» отправились в Америку. Но по пути судно дало течь, они вынуждены были зайти в Петропавловск и здесь зазимовать. Там же, в Петропавловске, состоялась встреча Хвостова и Давыдова. Отсюда они вместе с Резановым пошли в Русскую Америку.
Давыдову было восемнадцать, Хвостову — двадцать шесть. И у каждого были свои планы, мечты, льстившие их честолюбию. «Я думал, — пишет Давыдов, — что после сего путешествия потекут для меня дни златого века и печали никогда не помрачат уже моего счастия. Сии мечтания попеременно наполняли мою голову, так что я иногда смеялся, иногда плакал и в таком состоянии духа доехал до Ижоры… Товарищ мой был в таком же состоянии». Конечно же, заедут по дороге, даже отклонившись от прямого курса, к своим родителям и «обрадуют» их своим неожиданным решением. Расстроятся родители. «Куда же в такую даль? Подумать только!» «Что же ты, Коля, — скажут Хвостову, — а мы тебе и невесту подобрали». «Гаврилка, да как же ты удумал такое? — зальется слезами мать Давыдова. — Когда же теперь дождемся тебя домой? С какой стороны и ждать?!» Печалились все родные, особенно матери. Хвостов, щадя нежность и заботу матери, притворялся веселым, напоследок вырвался из ее объятий, и только оставшись один, в пути, дал волю своим накопившимся чувствам. Грустно было и в семье Давыдова. Поговорили, поплакали. И ничего не оставалось родителям и Хвостова, и Давыдова, как благословить со слезами сыновей в дальний путь. И вот уже родное село, и родное имение, и дом с дымком над крышей остались позади. Они договорились после заезда домой встретиться в Казани… А там и Пермь, и Кунгур, и Барабинская степь, и Томск, и долгая дорога до Охотска.
Еще раз должны напомнить, что с конца XVIII века и до середины XIX существовала Русская Америка. Это была удивительно заманчивая сторона, куда отваживались отправиться самые рисковые. Как известно, в середине прошлого века, а именно в 1867 году, Русская Америка была продана царем Александром II Соединенным Штатам Америки. И продана-то за бесценок: всего за 7,5 млн долларов, то есть менее чем за 11 млн рублей. Но все-таки она была, Русская Америка, где строились русские поселения, форты, где звучали русские песни и где становилась та жизнь, о которой можно было сказать пушкинскими словами о Лукоморье: «Там русский дух, там Русью пахнет!» Да и говорили это, пусть и не пушкинскими, но своими словами. Сам правитель Русской Америки Александр Андреевич Баранов (он был вторым после знаменитого Григория Ивановича Шелихова) сочинил песню «Ум российский промыслы затеял». Эту песню, конечно, знали и Хвостов, и Давыдов, ведь она отражала и их настроение:
А сработали немало: целую заморскую Русь. Избы, дворы, промыслы, мастерские, подняли пашню. Вот в эту-то Америку, на противоположном конце земного шара, «к противуножным», и поскакали наши герои. Как сказано у Державина:
Титана вслед — это значит вослед Колумба. Перед этим первым путешествием вглядимся в их лица. До нас дошел портрет Давыдова: юное одухотворенное лицо, еще лишь первый пушок тронул его щеки. Напечатан он был в книге А.И. Алексеева «Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки» и потом, кажется, нигде не встречался. Возможно, где-то существует и портрет Хвостова, но нам встречать его не довелось. Благо, нашлись люди, которые оставили о них свои впечатления. Это прежде всего адмирал Шишков, предуведомлением которого открывалась книга «Двукратное путешествие Хвостова и Давыдова, писанная сим последним»[37]. «Шишков? Кто не знает, хоть по преданиям, этого грозного, восторженного воителя против вторжения иностранных слов в область русского слова?» — спрашивал поэт Н.А. Некрасов. Его часто ругали за пристрастие к старинному слогу, а Некрасов находил его работу полезной: он истинно желал добра русской литературе и ревностно делал все то, что, по его понятиям, могло принести ей пользу[38]. Но мы скажем еще об одном добром деле нашего адмирала-архаиста. Благо, что судьба свела наших мореходов с адмиралом, да и не могла не свести — Хвостов был его племянником. Адмирал и уговорил его друга Давыдова взяться за описание путешествия. Так родилась книга.
В редких изданиях прошлого века подзатерялись статьи морского историка Ал. Соколова — они тоже донесли до нас примечательные страницы жизни мореходов. Приступая к рассказу об истории морских плаваний, Соколов писал о важности изучения всех деталей: «Вообще желательно было бы собрать поболее верных подробностей как об этих, так и о многих других замечательных морских личностях. Доселе наши историки ограничивались только подвигами, оставляя в стороне личности или упоминая о них поверхностно. Наступает другая пора, другие требования. Домашние архивы наших моряков, предания и личные свидетельства стариков много бы помогли делу. Помогите, братцы, старину рассказать»[39].
Как давно и как верно это было сказано: не оставлять в стороне личности. А поди ж ты, о живых личностях часто и забывали. Итак, что же это были за личности?
«Два храбрых воина, два быстрые орла…»
Чудно свела судьба, на вечную дружбу, этих двух молодых людей, так мало сходных между собой, благословив их на удивительные приключения и отважные подвиги.
Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Николай Александрович Хвостов родился 28 июля (ст. ст.) 1776 года в семье статского советника Александра Ивановича Хвостова и Катерины Алексеевны Хвостовой, урожденной Шелтинг. В семилетнем возрасте Колю определили на службу в Морской кадетский корпус. Уже на четырнадцатом году он — гардемарин, участвует в двух морских сражениях против шведов, получил за это золотую медаль. В 1791 году произведен в офицеры, плавал на Балтике, трижды на кораблях русской эскадры побывал в Англии. Особенно запомнилось третье плавание. Молодой лейтенант пережил «страшное и бедственное приключение». Корабль «Ретвизан» сел на мель и едва не погиб. Одно слегка утешало: на мели оказался и английский корабль «Амалия». Русские моряки действовали совместно с английским флотом против французов, а тут такой конфуз. Об этом Хвостов написал в своем дневнике. В любую минуту корабль мог затонуть, но молодой моряк ведет свою летопись, выказывая твердость духа посреди страха и смятения.
Биографы обычно подчеркивают, что Николай был необычайно привязан к семье, любил мать, отца, братьев и сестер. Известен случай, когда Хвостов, защищая честь разоренного тяжбой отца, нашел случай и бросился к ногам императора, на коленях просил его войти в бедственное положение родителей. Император удивился, что видит в таком положении офицера, приказал ему встать. Справившись, что он просит не за себя, а за мать и отца, разоренных долгами, лишившихся своего родового имения, определил им затем годовую пенсию в тысячу рублей. Но чувство сыновнего долга не покидало Николая Хвостова. Уходя уже во второе путешествие на край света, он условился, что Американская компания будет из причитающихся ему четырех тысяч рублей половину ежегодно выдавать родителям, в Петербурге. Мать, узнав о таком договоре, хотела изорвать бумагу. Со слезами на глазах обратилась к сыну: «Как? Ты для нас жертвуешь собой?!» Но он, не дав ей закончить, ответил: «Выслушайте меня, матушка, дело уже сделано». И убедил отца и мать, что это его душевное утешение и радость, а не тягость. «Чрезмерная привязанность к родным и беспредельная любовь к славе были двумя главными свойствами его души», — свидетельствовал адмирал Шишков о своем племяннике.
Поделиться книгой: