Мой дом на колёсах

— А ты всё-таки эгоист. Пока сам не съем, другому на дам. Нехорошо!!! Для жизни нехорошо, а для работы просто прекрасно. Мы это обязательно используем. Индя будет играть меня. Индя рядовая артистка. Она идёт на приём к тебе, просить помощи в работе, а ты, Журик, директор. Вот на этой двери написана твоя должность, а на этой табличка «Выход». Там, где «Выход», всегда будет стоять плошка с творогом. Чтобы вдоволь полакомиться, ты обязательно надуешься и прогонишь Индю, а мне это и нужно. Прогнав Индю и съев горсточку творожка, ты надуешься опять, обидевшись, что в плошке мало вкусного творога, и будешь недовольно разгуливать, ожидая меня. Теперь появлюсь я твоё начальство. Вот здесь и нужен мне твой чинопоклонный вальс. Раз бюрократ, то и до подхалима недалеко.

Вскоре сценка была готова. Только увидев её, я поняла, что пародия выглядела слишком злой и к директору цирка отношения не имела. Здесь было много несправедливого: разве не он обеспечивает рыбой морских львов и терпит присутствие незаконных членов моей семьи, совсем ничего общего не имеющих с моржом и морскими львами? Нет, нельзя показывать директору злую шутку. Придётся творог накладывать на микрофон и сделать Журику другую роль. Он прирождённый конферансье.

— Пусть его — вспыхивающий возглас «Ппптодырррат!» разносится по цирку, оповещая начало нашего выступления.

А про злую шутку мы забудем. Но если вдруг всякое может случиться она потребуется, то я обязательно попрощу Журика показать эту сценку.

Чичи доброе сердце

Чудеса начались с утра. Какой-то гул голосов, доносящихся из-за кулис, мешал мне сосредоточиться; животные, тотчас это почувствовав, занялись самодеятельностью. Кто во что горазд.

— Пустите!

— Не пущу!

— Не имеете права! Ах, так, я докажу! Она честная. Ишь выдумали! Воровка! Каково? доносился рассерженный скрипучий голос.

Потом занавес распахнулся, и передо мной появился старик.

— Скажите, где здесь Дурова?

— Что случилось?

— Как что? И вы ещё спрашиваете. Честную обезьяну называют воровкой и где? В цирке! Стыд! Позор! Никакого понимания. Да моя Чита это кристальный образец обезьяньей честности. Ей цены нет. Впрочем, есть 100 рублей. Берёте?!

Старик наскоком оглушил меня своей речью. За пазухой у него что-то ерзало и, по-видимому, копошилось в нагрудных карманах.

— Она ещё мала, но вырастет и будет очень большой, как в фильме «Тарзан». Это настоящий человек! Её наказываешь, она плачет, я бы с ней никогда не расстался. Обстоятельства! Да-с. Итак, 100 рублей. Он покачал головой и отстегнул верхнюю пуговицу у пальто, потом у пиджака, и оттуда выглянула с детский кулачок мордочка с хитрыми глазами. Казалось, она ничего не заметила, кроме лестницы, поэтому шумно, словно пружина, которую отпустили, взвилась и повисла на верхней перекладине лестницы, держась на хвосте.

— Прорвался! Вот дотошный старик! Мы его к вам не пропускали! Уж так получилось!

— Именно эти люди, охраняющие цирк, бросили Чите такое чудовищное обвинение: воровка!

— Ещё бы, за полчаса ограбила всю проходную! засмеялся дежурный. Вы проверьте, всё ли у вас цело.

Старик подслеповато жмурился, пытаясь без очков разглядеть, где обезьяна.

Теперь пришел мой черёд рассмеяться: носовой платок, карандаш и красная пуговица от халата всё это было в чёрных ладошках обезьяны, а задней лапой она цепко держала очки своего хозяина.

— Вашей Чите лап не хватает для награбленного имущества, вот она и висит на хвосте, заключил дежурный.

Я смотрела на уморительную обезьянку, она принадлежала к виду зелёных мартышек.

— Мне не нужна обезьяна! обратилась я к старику.

— Как это не нужна? Вы же Дурова! И вы ещё смеете утверждать, что вам не нужна обезьяна? Не поверю! Она прирождённая артистка и даже с определённым уклоном: обезьяна-фокусник. Смотрите! Он снял с ноги старомодный ботинок. Обезьяна тотчас впрыгнула туда, и ботинок, будто там никого не было, самостоятельно задвигался между нами. Фокус, да! Хватит! Вылезай! То, что она делает, это вовсе не называется воровством, это, по вашему, в цирке должно называться манипуляцией ловкость рук и никакого мошенничества. Тем более что она почти всё возвращает. Значит, вы берёте обезьянку?

— Н-нет, протянула я, озадаченная тем, что не могу оторвать взгляда от хитрой мордочки. Знаете, она мне не нужна. Зелёная мартышка никогда не бывает крупной, большой обезьяной, а такую никто не увидит с такого огромного пятака манежа.

— Что вы! Чепуха! Она кого хотите заставит себя разглядеть. Тут и говорить нечего. Она ваша, отдаю за полцены. Послушайте, но войдите же в моё положение: я старый человек, был адвокатом, теперь солидный пенсионер и не могу никому доказать, что обезьяна занимается фокусами. Соседи, знакомые, друзья шарахаются от меня в сторону. Я уже для них даже не свидетель кражи, а нечто вроде опытного жулика, обучившего свою обезьянку для отвода глаз делать за меня грязную работу. Смешно? Это вам смешно, а каково мне? Когда я её прощаю, эта преступница взбирается мне на плечи и выражает свой восторг тем, что издевается над моей усталой головой, выискивая там каких-то насекомых. Ну, как вам это нравится! Она создана для цирка, но не для коммунальной квартиры с общим счётчиком, который тоже не миновал её лапок. Так что отдаю её вам за 10 рублей. Согласны? Согласны? Я плачу штраф за счётчик, а вы берёте её на поруки! Подержите цепочку, я покажу вам бумагу, написанную в мой адрес домоуправлением. Ну посудите, не пропадать же мне из-за её дурных наклонностей.

Едва я взяла цепочку и обернулась к обезьяне, как старик бесследно исчез. Нигде в цирке его не было. Чудеса! Он растворился на глазах. Дежурный сказал, что он сбежал, а я уже хотела поверить в чудеса, если бы не Чита, уже переименованная мною в Чичи, сидящая на другом конце поводка, который я держала в руках.

Так и очутилась в моей гардеробной обезьянка Чичи, занявшая место на подоконнике. Она щурилась на яркий свет уличного фонаря и переходила за тенью к другому уголку окна. Цепь, которой она была теперь привязана к батарее, мелодично постукивала в такт её движениям.

Наблюдая за пей, я облегчённо вздохнула: это хорошо, что она не скучает по хозяину и ведёт себя спокойно, с интересом разглядывая каждый предмет. Каша, яблоко и апельсин были съедены ею с удовольствием. Я притворила дверь и спустилась вниз, за кулисы, к морским львам. Через полчаса представление.

— Наталья Юрьевна! Что-то случилось с горячей водой. Совсем не идёт. Рыбу не сможем разморозить, обеспокоенно встретили меня работники нашего аттракциона.

— Нужно позвать слесаря, и поскорее!

— Да они не идут, у них тоже чрезвычайное происшествие, что-то случилось с вентиляцией.

Я побежала к инженеру цирка:

— Очень прошу вас, у нас нет горячей воды. Мы не успеваем к представлению. Помогите!

— Вряд ли будет представление! Ничего не можем понять отказала вентиляция. Вся система в порядке, а в вытяжной трубе будто домовые сидят и развлекаются. Поверишь и в чудеса здесь, в цирке. Ну, что ж, пойдём проверим воду. Кто-то, видимо, перекрыл вентиль в гардеробной.

Ни в одной гардеробной неполадок не обнаружилось. Оставалась моя.

— Только не пугайтесь, там у меня новенькая артистка! Прошу вас.

— Чичи! вскрикнула я, увидев оборванный конец цепочки, но обезьяны нигде не было.

— Ваша новенькая случайно не обучалась по слесарному делу? Ишь как вентиль закрутила, и без ключа, главное.

— Но где же она? я растерянно оглядывала гардеробную обезьянка исчезла.

— Где? В трубу вылетела! Смотрите, куда ушла, а я домового вспомнил. Под самым потолком зияла дыра, а решётка от вентиляции валялась на полу.

— Что же делать? Как её достать?

— Ваше животное, вам виднее.

— Да ведь она новенькая! Она меня ещё не знает.

— А как безобразничать, она знает. Это же преступлелие, поникаете? Весь цирк на ноги поставила. Ловите её как преступника. И нечего церемониться.

— Легко сказать!

— Мы её сейчас холодным воздухом оттуда выгоним.

— Только не это она простудится.

Передо мной чертежи, план цирка. Я живу и работаю в чудесных новых цирках, и только сейчас, глядя на эти чертежи, вдруг робею, понимая, какие сложные системы механизмов поддерживают в них мою работу и жизнь. Цирк вдруг для меня стал другой, ещё незнакомой планетой, куда в железные дебри джунглей сбежала тоже ещё мало мне знакомая, но уже моя обезьяна. Я тотчас вспомнила про её дурные наклонности. Мысли мои были точно перепутанный клубок ниток: начало представления, вода, рыба и беглянка Чичи.

— Погоня за преступником! Погоня! Вам даётся 40 минут.

Блуждая по куполу циркового чердака, с каждым ударом гаечного ключа по трубе я отсчитываю минуты.

— Здесь! указывает мне инженер на круглую трубу в алюминиевых заклёпках.

— Труба разбирается?

— Пока мы её разберём!.. Это невозможно. Её нужно выманить чем-то сверху.

Мой взгляд падает на карманный фонарик. Верёвку можно привязать к нему и опустить в трубу. Удочка готова. Опускаем. Ждём. Никакого движения. Нет! Только бы проявились её дурные наклонности. Ещё пять минут. Никакого движения.

— Э! Вы же не умеете яовить рыбу! Инженер выхватил у меня верёвку и стал крутить её, словно ёжиком чистил бутылку из-под кефира. Из трубы слабо донёсся какой-то звук, и верёвка натянулась.

— Клюнула! Подсекаю! Тащите же!

Вместо сачка мой халат.

— Попалась?

— Да! перевожу дыхание, отвечая инженеру, в халате барахтается Чичи, неожиданно ставшая трубочистом.

В гардеробной я прихожу в ужас от её вида. Не то чёрная, не то серая, со слипшейся шерстью, она беспрестанно чихает и каждый раз при попытке стряхнуть с себя пыль начинает точно в ознобе дрожать.

— Я тебя искупаю после работы, а пока привяжу так, чтобы ты уже никуда не сбежала, да ещё и сторожа поставлю. Сама виновата.

Сторожем к Чичи определяю маленькую дворняжку Запятую. Её несколько месяцев назад на реке Свислочи, когда я пасла Бемби, пришлось спасать от мальчишек. Сначала это была весёлая ватага ребят, за которой бежала с заливистым лаем, тоже весёлая, небольшая собачка. Собачка была смешной, как будто её растянули. Длинное туловище, как у таксы, уши, как у зайца, на лбу белое пятнышко, и только высоко поднятый пушистый собачий хвост безмятежно махал из стороны в сторону, показывая удовольствие.

Бемби тихо пощипывал травку, а я, надев тёмные очки, стала наблюдать за ребятами и собакой. Вдруг, нет, этого не могло быть, это, конечно, мои чёрные очки. Сквозь них померкло настроение всех, кто весело прибежал на берег. Я сбросила их и, не веря своим глазам, всё поняла. Камень, верёвка, наполненные страхом движения упирающейся собаки.

Потом эти мальчики долго приходили ко мне на репетиции в цирк, виновато здоровались и так же виновато просили: «Можно нам ещё прийти в гости к Запятой?» Я знала, тон их и смущение шли от того, что четверо мальчишек и сами не могли теперь понять: как, когда, зачем возник нелепый спор, который мог привести собаку к гибели, а их четверых к жестокости, уже вряд ли позволившей поселиться рядом чувству вины и жалости к кому бы то ни было.

Сегодня я сразу вспомнила о Запятой, потому что она пока ни в чём не была занята, но, находясь подле меня, старалась сторожить всё: животных, вольер, гардеробную. Исполняла свои вольные обязанности Запятая с таким рвением, будто этим пыталась отблагодарить меня за спасение.

— Сторожи! приказываю Запятой, а сама волнуясь иду на работу в манеж: как они все будут реагировать друг на друга?

По возвращении в гардеробную я не верю своим глазам: в углу на коврике, свернувшись в клубок, дремлет, закусив повод от обезьяны, Запятая, а на ней восседает Чичи, выискивая в гладкой шерсти собаки то, что не могло никогда быть у чистой и холёной Запятой. Вокруг них на полу десятки грязных обезьяньих следов.

Знакомство состоялось. И когда с трудом вымытую Чичи я снова посадила на коврик, в подтверждение моих мыслей Запятая стала слизывать с обезъянки капельки воды, а та, податливо прижавшись, грелась о свою уже признанную подружку.

Они сами, играя, подсказывали мне работу, с которой я собиралась выпустить их в манеж. Часами иногда я наблюдала их игру, пытаясь в возне найти необходимые движения для трюков. Особенно смешной выглядела их борьба. Чичи поднималась на задние лапы, тотчас то же самое делала Запятая, и целый шквал ударов волосатых кулачков обрушивался на ворчащую, с раскрытой пастью собачью голову. Ах, если бы это закрепить, да ещё выделить рамкой боксёрского ринга, был бы великолепный номер «Обезьяно-собачий бокс». Каждый раз, когда они, наигравшись, обе уставали и Запятая тяжело дыша падала в изнеможении на пол, Чичи не церемонясь брала собаку за хвост и укладывала ту так, как это нравилось именно ей, а не собаке. Вот это и могло стать финалом для их бокса.

Однако это было единственное проявление обезьяньего эгоизма. В остальном Чичи была очень внимательна и добра к своей приятельнице. Если и отнимала у неё вкусную косточку, то только для того, чтобы подразнить и услышать лай, визг, а потом начать игривую возню. Обезьянка была очень доброй.

Я сделала для Чичи и Запятой большой решётчатый вольер, в который поместила домик, где они могли спать. Там же, в вольере, были две столовые. Наверху столик для Чичи, а внизу мисочки для Запятой. Право, без смеха невозможно было смотреть на их трапезу. Чичи, прежде чем набить свои защёчные мешки, следила, села ли Запятая под её столик. Затем начинала понемногу выбрасывать ей добрую половину своей пищи. Если Запятая на что-то не обращала внимания, она пыталась ей запихивать в рот то апельсин, то яблоко. И я, к удивлению, стала замечать, как у собаки меняется вкус: сухофрукты и семечки с орехами она ела теперь так, как Чичи.

Одно было в их дружбе отрицательным. Чичи ни за что не желала отпускать приятельницу на прогулки. Четыре раза в день из моей гардеробной доносились истерические вопли.

— Наталья Юрьевна!

сетовали работники.

Ну, придумайте же что-нибудь, ведь из-за собачонки она готова нас всех перекусать.

Зелёная, с серебром, шерсть Чичи, как ковыль, вставала дыбом, вздрагивала, словно от сильного ветра, и не приглаживалась до тех пор, пока в дверях не появлялась Запятая. О, как быстро гуляла в цирковом дворе моя Запятая, каждый раз стремясь поскорее вернуться домой в вольер. Тогда я, видимо, слишком легкомысленно отнеслась к прогулкам Запятой, чувствуя и радуясь всё растущей привязанности двух столь разных существ. Потом, держа на руках еле живую Чичи, я не могла себе этого долго простить.

Трагедия произошла утром. В цирковом дворе на Запятую напали тонконогие, с вытянутыми длинными мордами борзые. Одна, а их четыре. Четыре хищных, злобных. Клубок, омерзительный клубок чудовищ, рвущих маленькую добрую собаку. Чей-то крик во дворе.

— Несчастье, борзые напали на собаку.

А наверху я не слышу крика, сидя возле Чичи в гардеробной. Хозяин борзых репетирует своих пони в манеже. Ему кричали, а он, спокойно отмахнувшись, ответил:

— У меня репетиция. Чья собака? Дуровой? Пусть сама разбирается. Чужая беда, не моя. Мне некогда, я репетирую.

И это мог сказать человек?! Так поступил дрессировщик, работающий со мной под одним куполом?! Равнодушие артиста, сумевшего в момент гибели собаки припомнить мерзкую пословицу «Чужую беду руками разведу», погубило мою Запятую, погубило мою работу нескольких месяцев. Больше нет смешного бокса, но об этом я не думаю, теперь главное: спасти Чичи! Она ничего не ест, и в её застывших горестных зрачках я всё время вижу умирающую Запятую, испустившую последний вздох у решётчатого вольера подле обезьяны. Даже с мёртвой Чичи не хотела расставаться со своей первой привязанностью. Сколько дней раздавались её крики, сколько дней неподвижно, нахохлившись сидела она у решётки, даже насильно ничего не принимая. А в это время по цирку ходил равнодушный человек, хозяин борзых собак, и я не могла мириться, что под одним со мной куполом живёт жестокость, рождённая эгоизмом равнодушия. Чичи слабела. Я брала её на руки, выносила за кулисы, во двор. Жалкая, сломленная горем фигурка обезьяны была живым укором равнодушию и жестокости, которые и я приняла как удар. Мне хотелось бы отлить в словах каждую черту этой страшной трагедии, представив безмолвного свидетеля обвинения, маленькую Чичи, которая до сего часа переживает гибель друга.

Сегодня собака, завтра случится беда с человеком, и такой хозяин борзых не придёт на помощь. Нет, мы с Чичи ищем в цирке других людей, которые близко принимают к сердцу любую боль, не считая её чужой, если купол у нас один.

Виноград зимой, помидоры и зелень, а основное участие и сострадание шли от артистов. Девочка-гимнастка подарила обезьянке куклу. Чичи отнеслась к ней безразлично.

— Чичи! Чичи! Нужно жить! Как мне снова заставить тебя кушать и играть? Смотри, какая кукла. Ты ведь даже и не знаешь, что такое кукла по-цирковому:

— К — кукла,

— У — умеющая

— К — казаться

— Л — любимым

— А — артистом.

— Не нравится тебе кукла. Тебе нужно живое тепло.

И я решаюсь взять новую собачку. Какую угодно, только чтобы она смогла вселить в меня надежду, что Чичи будет жить.

Нам принесли артисты щенка. Он ещё плохо стоял на лапах, спотыкаясь и дрожа над миской с молоком. Но в Чичи что-то встрепенулось, и вот уже слабые ладошки забегали по бурому ворсу непородистого щенка.

— Назовём его Додон. По лапам вижу будет большущая дворняга, решила я.

Снова в вольере Чичи с собакой. Снова весёлая возня, и только однажды я решила проверить верность Чичи и громко позвала:

— Запятая, Запятая!

Обезьянка прижалась к решётке, замолкла, и в глазах её появилось то выражение ужаса, которое невзирая ни на что теперь присутствовало в ней постоянно.

Чичи по-своему занималась воспитанием нового друга. Учила открывать замок на вольере, перекармливала так, что даже неуклюжие большие лапы казались случайно приделанными к непомерно раздутому туловищу. На прогулку теперь они выходили вместе. И я придумывала для Чичи новую работу. Перед тем как в манеже появится морж, Додон, впряжённый в коляску, вывезет Чичи на манеж, а в руках у неё будет плакат: «Внимание! Внимание! Морж».

Да, только ей я могу доверить плакат, оповещающий о новом сюрпризе для зрителей. Ведь она сумеет привлечь внимание потому, что у неё доброе и верное сердце!

Подарок больше не опасен