И снова утро (сборник)

— Спрашивают, господин лейтенант, принимаем ли мы их сигналы. Надо ответить, что принимаем. Дайте мне ваш фонарик.

Взяв фонарик, он бросился на третий этаж. Офицер бежал вслед за ним. Через одно из окон сержант начал подавать ответные сигналы, и только тогда младший лейтенант передал текст:

«Госпиталь был заминирован. Мы сумели разминировать его. Захватили ящики с тротилом».

В этот момент тишину ночи нарушил выстрел. Один из гитлеровских часовых заметил, что кто-то подает сигналы с чердака госпиталя, и выстрелил. Пуля попала в конек крыши.

Несколько минут свет не мигал.

— Может статься, что попали в него! — с беспокойством произнес лейтенант Негуру.

* * *

После первого выстрела Панаит Хуштой сказал младшему лейтенанту:

— Господин младший лейтенант, мне надо спуститься вниз. Теперь, раз они обнаружили, что мы передаем сигналы, они могут атаковать нас. Надо принять меры. А вы не сдавайтесь, передавайте дальше.

Офицер знал свое дело.

«Опасность пока миновала…» — передавал он дальше.

Последовал еще один выстрел, за ним еще и еще. Несколько пуль впилось в жестяную крышу, одна просвистела мимо уха. Младший лейтенант спустился внутрь и высунул в окошко только поднятую руку с фонариком.

«Так мишень будет меньше!» — подумал он и возобновил передачу сигналов.

«Есть опасность репрессий!..»

Пули грохотали по крыше. Начали стрелять и из пулемета. Одна из пуль рикошетировала от покрытого жестью перекрытия и задела его ухо.

«Срочно наступайте…»

Другая пуля раздробила ему кость запястья. Он выпустил фонарик из рук и свалился с ящика, на котором стоял.

— Помогите! — закричал он, будто его мог слышать тот, кто принимал сигналы.

При падении фонарик не погас, в его свете он увидел свою окровавленную руку, беспомощно висящую ладонью вниз.

* * *

— Передавай! Передай, что мы сейчас же атакуем, — приказал лейтенант Негуру сержанту Кэлину.

— Передаю, господин лейтенант, но я не уверен, что есть кому принять мои сигналы. Боюсь, что в сигнальщика, беднягу, попали.

Лейтенант Негуру уже не слушал его, потому что торопился вниз, чтобы передать Маноле Крэюце то, что он узнал. Теперь, когда они узнали, что находившиеся в госпитале сумели разминировать здание, необходимо было без промедления ликвидировать засевшую в Павильоне группу гитлеровцев. Это было необходимо для предотвращения расправы гитлеровцев над ранеными и персоналом госпиталя.

Маноле Крэюце по телефону запросил разрешения начать атаку. План атаки несколько изменили: было решено атаковать одновременно обоими флангами, чтобы как можно скорее изолировать госпиталь от гитлеровцев.

Но прежде чем солдаты и группы рабочих двинулись в атаку, во дворе госпиталя разгорелась перестрелка.

* * *

В тот самый момент, когда раздался первый выстрел по чердаку, откуда передавал сигналы лейтенант Томша, Панаит Хуштой понял, что последует за этим. Он бегом спустился по ступенькам к своим товарищам, которые заняли позицию вокруг котельной. На втором этаже ему навстречу выбежал перепуганный выстрелами доктор Спэтару.

— Что случилось? Кто стреляет? Почему?

Все эти вопросы были произнесены сдавленным от страха голосом, но все же приказным тоном.

Панаит Хуштой посмотрел на него, потом на других вышедших в коридор врачей. Среди них он увидел и сестру Корнелию.

— Господин майор, сестра Корнелия разъяснит вам, что случилось. Я скажу только одно: те из вас, господа офицеры, у кого есть оружие, идите за мной к котельной, поскольку скоро там потребуются солдаты. — И, не теряя больше ни секунды, он побежал вниз по лестнице. Между тем огонь по чердаку, откуда Томша продолжал подавать сигналы, усилился.

— Я вернулся, Параскивой. Беру команду на себя!

— Хорошо, что вернулся, Панаит, потому что, похоже, гитлеровцы уже идут на нас.

Со стороны Павильона послышался топот ног. Оттуда бежали несколько гитлеровцев.

— Стрелять только по моей команде! — крикнул Панаит.

Гитлеровцы — их было четверо, — пробежав около половины расстояния между воротами и котельной, повернули налево.

Панаит Хуштой догадался, что они получили приказ захватить передававшего сигналы. Не раздумывая ни секунды, Панаит выхватил автомат у одного из своих товарищей и, пригнувшись, бросился наперерез гитлеровцам. Обогнув барак, он побежал прямо по цветочным клумбам и залег за невысокой оградой. Аллея, по которой должны были пробежать гитлеровцы, находилась в пяти метрах от него. Гитлеровцы появились в конце аллеи, держа винтовки наперевес. Когда они очутились на расстоянии нескольких метров, Панаит Хуштой нажал на спусковой крючок и одной очередью уложил всех четверых.

Ходячие больные бросились к окнам.

— Эй, братцы! — крикнул им Панаит. — Я раздобыл четыре винтовки. Нужны добровольцы. Кто держится на ногах и хочет проветриться, спускайтесь вниз — и бегом к котельной.

Панаит забрал оружие и подсумки и вернулся к товарищам. Пока он отсутствовал, к ним присоединились четверо молодых врачей.

— Остальные не вооружены, — пояснил один из врачей, боясь, как бы солдаты не подумали, что коллеги отказались принять участие в бою из трусости.

Врачи, более привычные к скальпелю, довольно неумело держали в руках пистолеты, но были полны решимости внести свой вклад в отражение возможной атаки гитлеровцев.

Панаит Хуштой показал каждому его место, потом распределил захваченное оружие между явившимися на его зов добровольцами из раненых. Один из прибывших был ранен в колено левой ноги и ходил на костылях. Это был уже пожилой солдат с густыми, опущенными вниз усами.

— Без тебя не обошлись бы? — упрекнул его Панаит Хуштой. — Ступай-ка обратно, все равно винтовок на всех не хватит.

— Что, я уже ни на что не годен? — рассердился тот. — Мало ли что нога не действует, я же не ногой стрелять буду! Давай сюда винтовку!

С этими словами он почти силой вырвал из рук Панаита винтовку.

Между тем гитлеровцы, заметив, что в госпитале происходит что-то необычное, и опасаясь атаки и с этой стороны, послали около двадцати солдат под командой унтер-офицера с задачей разведать обстановку и в случае необходимости восстановить положение. Одновременно в целях устрашения они начали вести беспорядочный огонь из миномета по территории госпиталя.

Достигнув двора госпиталя, унтер-офицер развернул своих людей в цепь и, не зная, с какой стороны ожидать нападения, начал с большими предосторожностями продвигаться к главному зданию госпиталя.

Первыми открыли огонь защитники госпиталя. Когда гитлеровцы поняли — а много времени им для этого не понадобилось, — что основной огонь ведется от котельной, они начали обходить котельную, чтобы выйти в тыл противнику. Самое большее через полчаса положение раненых было бы отчаянным, но как раз в это время началась атака солдат и рабочих под командой лейтенанта Негуру.

Захваченный врасплох, сбитый с толку унтер-офицер дал команду отходить, боясь быть отрезанным от Павильона.

— Вперед, братцы! Перебежками! — скомандовал Панаит Хуштой, рванувшись вперед с автоматом, в который был вставлен последний диск. Он выстрелил в унтер-офицера, но не попал.

Следуя примеру Панаита, остальные перебежками стали сближаться с гитлеровцами. Словно в тумане, Панаит Хуштой увидел усатого солдата, который бежал, опираясь то на костыль, то на винтовку. На ходу он прижимал приклад винтовки к бедру и стрелял. На шее у него висел подсумок, который ему дал Панаит Хуштой.

В следующее мгновение Панаит Хуштой увидел рядом с собой одного из врачей.

— Одолеем их, господин младший лейтенант! — крикнул он, не выпуская из виду дерево, за которым укрылся унтер-офицер.

Оттуда, из-за дерева, гитлеровец хриплым голосом громко подавал команды.

— Господин младший лейтенант, видите то дерево? За ним притаился унтер-офицер, который командует гитлеровцами. Как увидите, что он побежал, — стреляйте. Я сделаю то же самое. Из нас двоих кто-нибудь да попадет в него.

— Нечем мне стрелять! У меня давно кончился последний патрон. — Врач со злостью отшвырнул в сторону пистолет, как ненужную игрушку.

Панаит Хуштой крепче сжал автомат. В диске оставалось самое большее три патрона. Унтер-офицер за деревом зашевелился.

«Вот-вот выскочит!» — сказал Панаит себе и прижал приклад автомата к плечу. В момент, когда унтер-офицер поднялся и побежал, он нажал на спусковой крючок. Все три пули — последняя очередь — попали в цель. Гитлеровец повернулся на одной ноге, будто выполняя сложный пируэт, и рухнул на землю.

— Вперед! — торжествующе закричал Панаит и побежал.

Вверху послышалось какое-то шуршание, и потом вблизи упала мина, осколки разлетелись во все стороны. Один из них угодил Панаиту в ребро, другой в колено.

— Параскивой, командуй ты!

— Понял!

Но практически больше не нужно было командовать. Оставшиеся в живых гитлеровцы бежали что есть мочи. За воротами госпиталя они попали под огонь румын, наступавших с обеих сторон, и были уничтожены все до единого.

Те, что засели в Павильоне, упорствовали еще почти полчаса, потом подняли руки. В плен были взяты восемь высших офицеров, в том числе четверо эсэсовцев, и около трехсот солдат. Было захвачено несколько ящиков с секретными архивами СС и много, боеприпасов.

Через несколько часов Панаит Хуштой лежал на койке в палате для только что оперированных. На этот раз его уже «резал» её доктор Хам-Хам. Операцию проводил начальник госпиталя Поенару.

Со своей койки Панаит мог видеть всех входящих в палату. И вдруг на пороге он увидел сестру Корнелию в сопровождении скромно одетого гражданского с автоматом на шее.

Увидев Панаита, сестра Корнелия улыбнулась ему издали и показала на него вошедшему с ней человеку.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросила она, подойдя к его койке.

Гражданский стоял в нескольких шагах позади нее и смотрел на Панаита Хуштой с любопытством и симпатией.

— Хорошо, сестра!

— Ты, парень, не убивайся. Поправишься!

Почти те же слова она говорила ему и тогда, когда доктор Хам-Хам заявил, что он «отдаст концы». Панаит Хуштой улыбнулся ей в ответ:

— Знаю, сестра Корнелия. Не умирать же теперь, когда только начинается настоящая жизнь.

— Молодец! Я знала, что ты не поддашься… Я привела к тебе одного человека, который, узнав о твоих подвигах, обязательно захотел познакомиться с тобой.

Гражданский с автоматом приблизился к кровати и протянул Панаиту руку.

— Здравствуйте! Меня зовут Маноле Крэюце. Мы тоже выбивали гитлеровцев из Павильона. Как мне сказала сестра Корнелия, госпиталь был спасен в первую очередь благодаря тебе, твоей инициативе и смелости. Вот я и пришел поздравить тебя от имени рабочих из патриотического отряда… Ты вел себя как настоящий герой, как… коммунист, Панаит.

Панаит Хуштой покраснел от радости и волнения и едва сумел пробормотать:

— Если я вел себя, по твоим словам, как коммунист, то это не удивительно, потому что я, дорогой товарищ, думаю как коммунист.

Хараламб Зинкэ

Гражданский в окопах

На окружающий беспредельный простор опустилась тихая ночь. Высокое небо усыпали звезды. Я смотрел на их белое мерцание и вздыхал. Окоп остается окопом: давит, словно накинутая на шею веревка. А где-то в глубине ночи без устали, так мирно и заманчиво трещал сверчок. Время от времени я приподнимался на носках над бруствером окопа, уверенный, что обнаружу ночного певца где-то рядом и посоветую ему переселиться вместе со своей песней подальше от этих мест. Ведь скоро снаряды перевернут здесь всю землю и заставят смолкнуть эту трогательную песню. Но мои старания отыскать ночного певца были напрасны. Притаившись в темноте, он продолжал свое дело, ничего не ведая о беспокойстве и тревоге солдат в окопах. А солдатам было из-за чего тревожиться. Перед нашими позициями гитлеровцы готовились к решающей атаке. Позади, погруженный в бездну маскировки, Бухарест напряженно ожидал исхода битвы, которая должна загрохотать на рассвете. Не знаю почему, но для меня эта августовская ночь тянулась неимоверно долго, а из-за временного затишья и этого бедового сверчка у меня возникло такое чувство, будто я доживаю последние часы отпуска, который должен окончиться вместе с этой ночью. Я курил сигарету за сигаретой и вздыхал. А звезды на небе продолжали мигать, будто отсчитывая секунды жизни солдат в окопах.

Вдруг чей-то голос прервал мои мысли:

— Будь добр, дай и мне цигарку… Свои я давно все выкурил. Ты уж извини меня, браток…

Я медленно протянул говорившему пачку сигарет и тут заметил, что рядом со мной стоит гражданский из «патриотической гвардии». Я смутно видел в темноте его лицо, но догадался, что это молодой мужчина, приблизительно моего возраста, то есть лет тридцати. Гражданский взял сигарету, поблагодарил, но не отошел от меня. Я слышал, как за моей спиной он прикурил, крепко затянулся, потом глубоко вздохнул. Мне, честно говоря, не хотелось вступать в разговор, я предпочитал остаться наедине со своими мыслями и чувствами, поэтому совсем не обрадовался, когда он снова обратился ко мне:

— Поет сверчок, а мне в этой тишине чудится, что я слышу сову. А слышать сову — плохая примета.

— Если боишься смерти, почему не остался в Бухаресте? — резко ответил я ему.

Мне казалось, что после моих злых слов незнакомец обругает меня и уйдет. Однако все произошло совсем не так. Вместо того чтобы уйти, он спокойно и даже с некоторой иронией сказал мне:

— Кто тебе сказал, что я боюсь смерти?.. Я вовсе не боюсь.

— У тебя еще есть время убежать… До рассвета как раз успеешь. Чего ты ждешь?

— Начала схватки. А смерти я не боюсь, — повторил он.

Этот гражданский выводил Меня из терпения, и я оборвал его еще грубее:

— Знаешь, братец, оставь-ка меня в покое. Я предпочитаю слушать сверчка, а не твою болтовню.

Но незнакомец и не собирался уходить. Он продолжал молча курить, вглядываясь в пространство за окопом. Через некоторое время он снова заговорил тихим голосом, будто самому себе:

— И мне нравится слушать сверчка, но я знаю, что меня ждет большое испытание. Мне вовсе не страшно. Вот ты, по-моему, уже давно воюешь и не можешь не знать, что многих солдат перед боем охватывает беспокойство. И я тоже из таких. Убежать, говоришь? Правда, я однажды уже бежал, несколько месяцев назад, из-под Кишинева. Но сюда — сюда я пришел по своей воле.

Гражданский замолчал, будто хотел понять, слушаю я его или нет. Теперь я понял, что рядом со мной стоит человек, который очень переживает, который может погибнуть на рассвете и которого надо выслушать. Это, если хотите, неписаный закон окопов.

— Хочешь еще сигарету? — спросил я через некоторое время, протянув ему пачку.

Он не отказался. Мы оба закурили. На какое-то мгновение при огоньке спички я увидел его задумчивое смуглое лицо.

— Спасибо, браток, ты понял меня, — продолжал он. — Мне не так надо покурить, как поговорить. Мне хотелось, чтобы меня выслушали. Солдат, да еще понюхавший окопной жизни, может понять меня. А ты, видно, из таких. Спасибо тебе, браток. Я такой же, как и все другие, кто пришел сюда защищать Бухарест…

Детство мое прошло около мастерских, рядом с мостом Гранта. Знаю, многие говорят о моем квартале, будто это квартал отребья, будто там родятся только бродяги, воры и бедолаги. Неправда это! Выдумки! Видишь, и я родился там, на Каля Гривицей, но я не вор и не бродяга. Правда, было время, когда мне нравилось шататься, ввязываться в драки на улице, но я любил и работать. Весь день я работал, ну а когда уходил с работы, заглядывал, бывало, с приятелями в трактиры. Не буду лгать, иногда и напивался. Но такая моя жизнь длилась недолго — до того дня, когда на нашей улице появилась одна девушка. Ангелой ее звали. Ей было девятнадцать, и была она маленького роста, худенькая, с нежным взглядом. Мне она сразу же показалась несказанно красивой, и я стал ходить за ней по пятам. Не много времени понадобилось мне, чтобы понять, что Ангела меня избегает. Это меня оскорбляло, и я постоянно спрашивал себя, почему она избегает меня, но ответа не находил. Парень я был видный и пользовался успехом у девушек нашего квартала. Приятели по гулянкам советовали мне: «Да брось ты думать о ней. Зачем тебе нужна такая? Что в ней хорошего? Видишь, она такая серьезная, что так и останется старой девой».

Я и слышать больше не хотел о своих собутыльниках. Равнодушие Ангелы меня унижало и даже бесило. По чьему-то совету я послал ей записочку, в которой просил ее прийти на свидание, назначил место встречи, она не ответила, но я пошел на место встречи и ожидал ее, не веря, что придет, И все же она пришла. Как сейчас, вижу ее. Остановилась напротив меня и говорит: «Я пришла, что ты хочешь сказать мне?»