Помоги проекту - поделись книгой:
— Еще не скоро…
— Маруся, эта девочка, очевидно, лгунья, от неё нельзя добиться ни одного слова правды. Она заведет нас Бог весть куда… — заметил офицер, обращаясь к даме, и прибавил громко и строго:
— Девочка, не беги…
Девочка обернулась, на громкий окрик офицера; лицо её стало испуганным, и рот искривился.
— Ты испугал ее, Володя… Бедная девочка… Она, наверно, больна… Посмотри, как ее дергает, — произнесла дама. — Иди, иди, крошка, вперед. Не бойся! — обратилась она к девочке, — дядя не обидит тебя. Он только громко говорит.
Нищенка побежала еще шибче и уже не оглядывалась. Её спутники едва поспевали за нею. Так шли они более часа. Миновали длинную, шумную Тверскую улицу, поднялись в гору по кривому и грязному переулку. Дальше долго шли бульваром. Офицер, наконец, начал терять терпение.
— Ну, куда и зачем мы идем!? Ведь это безумие, Маруся! Гоняемся мы за каждой девчонкой, теряем время, здоровье, деньги, расстраиваем себе нервы… И для чего! Это, право, невыносимо!
— Ты иди, Володя, домой… А я дойду и узнаю, — кротко возразила молодая женщина. — Я… я… не могу…
Большие глаза дамы наполнились слезами. Глубокий вопль горя уже готов был вырваться наружу.
— Ну, хорошо, идем, идем!.. Только знай — это уже в последний раз. Так и знай!..
Нищенка между тем все бежала, не оглядываясь. Офицер и дама едва поспевали за нею.
— Девочка, не беги так… Куда ты нас ведешь? Знаешь ли ты дорогу? — то и дело покрикивал офицер.
— Знаю, — откликнулась та.
— Скоро ли? Девочка, да не спеши же.
— Скоро уж! — как эхо повторяла девочка.
Наконец, начались пустыри. Потянулись бесконечные серые заборы. Кое-где стояли одинокие, ветхие, деревянные дома… Иногда встречались группы деревьев, не то остатки леса, не то запущенные сады… Это была окраина Москвы — Хамовники.
— Девочка, да скоро ли ты приведешь нас к твоему жилью? Ведь мы идем уже слишком час, — раздраженно проговорил офицер.
На краю грязной дороги и большого пустыря стоял серый, крошечный домишко. Далее виднелась какая-то яма, а за нею поле, покрытое кучами. Эго были свалки мусора.
— Тут, — неожиданно воскликнула нищенка и юркнула в калитку за серый забор маленького домишка.
Офицер и дама последовали за ней. Но, переступив порог калитки, они остановились.
— Какой ужас! Какая грязь, какой запах… Неужели тут живут люди? — воскликнула молодая женщина.
Между тем девочка прошла между кучами грязного тряпья, костей и еще каких-то свалок и юркнула в низкую закоптелую дверь подвала. Офицер и дама последовали за ней, при чем, поскользнувшись от прилипшего снега, чуть не упали…
Одуряющий запах копоти, гнили, сырости, густой туман скверного табаку, какие-то сиплые голоса, детский плач и брань ошеломили вошедших.
— Говорю, что ты разбойник, пьяница и душегуб! — кричала какая-то женщина в лохмотьях, стоявшая посредине подвала с ребенком на руках. Около неё копошилось еще двое детей. В углу на тряпье ворочалось что-то большое, темное, страшное, — хрипело и не могло подняться.
— Молчи… Молчи, говорю тебе… А то плохо будет, — хрипло бормотал пьяный.
По углам подвала виднелись какие-то люди.
— Боже мой, какой ужас! — воскликнула молодая дама, хватая за руку офицера.
В подвале был полумрак от коптевшей лампы, но люди в углах все же заметили вошедших. Произошло движение, переполох. Все взволновались и что-то тихо заговорили; некоторые попрятались, другие вышли вперед, дети перестали плакать.
— Слышь ты, пьяница, смотри, офицер пришел!.. Попадет тебе, — грозным шепотом проговорила женщина, толкая пьяного человека, лежавшего в углу.
— Ваше благородие… Не боюсь!.. Потому ты жена… Молчи! — бормотал тот.
Офицер и дама подошли к женщине. В полумраке они заметили согнутую спину, страшную худобу и огненно-рыжие волосы.
— Скажите, это ваша девочка? — спросил офицер, указывая на нищенку, которая присела на пол и оттирала застывшие руки.
— Моя, моя… Что она еще натворила? Уж не стянула ли что у вашего благородия? Конечно, ребенок без присмотра… Злые люди всему дурному научат… Мы ее в строгости держим… Не позволяем баловаться.
— Скажите, это ваша родная дочь? — замирающим голосом переспросила молодая женщина, и глаза её загорелись явной тревогой, и она вся впилась в незнакомую женщину.
Та ответила спокойно и уверенно, даже подсмеиваясь:
— Моя… Наша родная дочка… А то как же… Хорошая девочка… Помощница она у меня… А муж — одно горе… Девчонка все делает: с ребятами няньчиться и постирает когда, а не то посбирает на улице… В бедности, господа, всему выучишься.
— Она на вас совсем не похожа… Она такая черненькая, — тихим, каким-то отчаянным голосом сказала дама.
Она хотела еще что-то сказать, но вдруг пошатнулась и чуть не упала. Офицер испугался и поддержал ее.
— Маруся, тебе дурно?.. Дайте табурет скорее! Марусечка, присядь. Дайте воды скорее.
Дама присела на табурет, поданный ей. Вскоре она пришла в себя и опять повторила свой вопрос.
— Отчего она на вас не похожа?..
— Кто? Девчонка-то? А кто ж ее знает, — резко ответила женщина. — Непохожа то, непохожа на самом деле: я — рыжая, муж мой белобрысый. Она, должно быть, в дядю, мужнина брата. Тот быль черный, как таракан…
— Зачем же вы, мать, такую крошку посылаете за десять верст собирать милостыню? Она замерзла, посинела… — с горьким укором сказала дама.
— Нищета наша горькая посылает, барынька, а не мы… Разве мы детей ваших не жалеем…
— Плохо жалеете… Девочка бегает одна, в стужу. Ее отовсюду гонят… Мало ли что может случиться…
— Знаем мы, сударыня… Коли бы не нужда, так и мы бы наших детей, как дамы в шляпках, растили, — сердито проговорила женщина.
— Чего там!.. Гони их!.. Не разговаривай! И девчонку гони… — вдруг на весь подвал закричал в углу пьяный, пытаясь встать и с ворчаньем опять повалившись на пол.
— Вот так всегда… Все из-за него, из-за пьяницы, горе мыкаем и нищету терпим, — сказала женщина и громко заплакала. Заплакал и грудной ребенок у неё на руках.
— Пойдем, Маруся, — сказал офицер.
— Сейчас, сейчас… А сколько лет вашей девочке? — обратилась она к женщине.
— Семь лет… В Ольгин день ровнехонько семь лет исполнилось. Мы ее Ольгой и назвали, — сквозь слезы проговорила рыжая женщина.
— А нашей было бы восемь, — сказала молодая женщина офицеру и громко вздохнула.
— Пойдем, Маруся, — тоскливо повторнл офицер.
— Сейчас… Сейчас… — ответила дама и опять обратилась к женщине в лохмотьях. — Послушайте. Вот я купила вашей девочке чулочки… Теплые сапожки. Пожалуйста, не пускайте ее в такие морозы… Вот еще для неё немного денег. Накормите ее, напойте молоком.
Женщина видимо была поражена такой щедростью незнакомой барыни и заговорила плаксиво, униженно кланяясь:
— Спасибо вам, добрая барынька. Пожалели неповинного младенца… Господь вам воздаст сторицей… Материнское сердце кровью обливается за детей своих. Спасибо вам.
— Ишь, нашей хозяйке какое счастье привалило… — послышались среди сидевших по углам мужчин и женщин, очевидно подвальных жильцов.
— Как она теперь поет, по-лисьи. Хитрая баба… Лгунья она…
— А девчонка у них хорошая. И ребятишек жалеет. Сама-то ни одной копейки не утаит и на леденцы не проест… Что правда, то правда, — говорила какая-то хромоногая старуха, притоптывая.
— Знает, как мать бьется! — воскликнула рыжая женщина. — Ишь, уморилась, дитятко родное, и спит, голубонька, как птичка на ветке, — притворно жалобно вздыхая, прибавила она.
Девочка, действительно, устала. Она сидела на полу, свернувшись клубочком, в неловкой позе и крепко спала. Руки её разметались по полу, платок свалился с головы, рот был полуоткрыт. Прижавшись к ней, сидел ребенок лет 4–5 и смотрел, как она похрапывает. Вдруг пьяный пронзительно закричал какие-то бессвязные слова. Девочка быстро очнулась, приподнялась и посмотрела на всех испуганными глазами и опять опустилась, как бы упала, сонная.
— Не мудрено, что девочка заикается, что ее всю дергает, — проговорила дама и порывисто двинулась к ребенку.
— Маруся, пойдем! Мне надо идти по делу, — серьезно сказал офицер и решительно двинулся вперед. Жена пошла за ним, сопровождаемая благодарностью женщины и гулом бедноты.
Когда они вышли за калитку уже совсем стемнело. Свежий морозный воздух пахнул им в лицо.
— Боже, как там ужасно! — проговорила молодая женщина.
— Вот видишь, куда ты меня завела, Маруся. Ни извозчика, ни дороги.
— Прости, Володечка…
— Ну, теперь, по крайней мере, ты успокоилась? Сознала ошибку…
— Да, я вижу, что опять ошиблась.
— И сколько таких ошибок? Вот уже пять лет во всех городах гоняемся мы за призраками… Надо успокоиться и примириться… Завтра я беру билеты на поезд, и мы едем домой… Я измучился…
Молодая женщина остановилась в темноте, вся выпрямилась, точно выросла, и заговорила строго, внушительным, резким, отчаянным голосом:
— Гоняемся за призраком, ты сказал… Ведь ты не злой… И любишь меня… И любил ее… Нашу девочку… Зачем же ты так говоришь? Зачем ты мучаешь меня? Призрак — ты сказал… Нет, это не призрак!.. Разве могу я забыть… Ни одной минуты не забываю, что где-то живет без меня мое несчастное, украденное дитя и, наверно, мучается, страдает, обижено… Ни одной минуты не могу я не думать, не страдать о ней…
— Конечно… Конечно… Марусечка успокойся. Но все-таки, сколько мы делаем бесплодных усилий. Должна же быть мера… У меня есть дело, работа… Я могу невольно сделать упущения по службе… Мы расстроили свое здоровье… Ты подумай о себе и обо мне…
— Ну, хорошо, Володя! Прости. Завтра бери билеты и поедем домой.
И они молча зашагали в темноте.
3
В северной Маньчжурии, где она граничит с Монголией, находилась небольшая китайская деревушка Вань-дзя-тунь. Здесь был расположен русский пограничный военный пост.
Китайская деревушка была грязная, бедная. Прежде всего бросались в глаза серые, глинобитные заборы. За ними скрывались китайские домики-фанзы. Вперед на улицу выступали лишь лавчонки да харчевни.
Ряды фанз раскинулись равномерно за заборами по обе стороны кривой улицы. Это были все квадратные небольшие строения из глины с отверстиями разных размеров вместо окон. Отверстия были заклеены бумагой, промасленной бобовым маслом, а переплеты их были яркие, красивые, фигурчатые.
Длинную немощеную улицу лишь кое-где оживляла группа бамбуковых деревьев да высокие столбы, окрашенные в красный цвет.
Местность была унылая. Кругом на далекое пространство виднелись или поля гаоляна или небольшие сырые низины, засеянные рисом.
Кое-где, между этими полями и низинами мелькали живописные уголки: кущи высоких бамбуковых деревьев с оригинальными постройками и грудами отдельных каменьев. Это были могилы, так называемые могилы предков, почитаемые как святыни китайцами и маньчжурцами.
В то время, в виду надвигавшейся войны, китайскую деревню занимал запасный лазарет и сотня казаков с их бравым есаулом Крамаренко.
В деревне шла тихая, однообразная военная жизнь: происходили ученья, по улице двигались солдаты, проезжали казаки. То и дело скрипели китайские арбы, привозившие продукты, дрова и сено. Там и сям ходили и сидели китайцы и монголы с длинными черными косами, в цветных своеобразных одеяниях с широкими рукавами.
Изредка в Ван-дзя-туне бывало необыкновенное оживление… Тогда, вместо китайских арб и фундутунок (повозок), вся улица бывала загромождена военным обозом. Стояли повозки с зарядными ящиками, с тюками военной амуниции; распряженные вспотевшие лошади стояли привязанными к повозкам.
Всюду виднелись группы казаков в высоких, мохнатых черных шaпках, громко болтавших и осматривавших китайцев и маньчжур. Некоторые со смехом трогали их за одежду, за косы. Военный обоз доставлял в деревню Ван-дзя-тунь орудия, запасы и деньги.
Так случилось в один из серых осенних дней. В крайней фанзе деревушки царило особенное оживление… Что-то стучало, гремело; слышались плач, возгласы, чем-то двигали; суетились, носили вещи, говорили все разом.
У крыльца стояла повозка. Лошади фыркали.
В низенькой фанзе разыгрывалась такая сцена:
Посредине горницы в объятиях высокого офицера рыдала маленькая, худенькая женщина с ребенком лет 3–4 на руках. Девочка также громко плакала.
Офицер, казалось, сердился и упрекал их.
— Ну зачем ты приехала?! Это же ужасно! Ведь, не сегодня, завтра войну объявят.
— Да… Я знаю… И не могла. Прости, светик, не сердись! — виновато оправдывалась молодая женщина.
— И Киру притащила… Это же ужасно! Для меня только лишний страх; вечные заботы и тревоги… Ведь нас двинут…. Что я с вами буду делать?!
— Я записалась в сестры милосердия… Киру отправим домой… Я все устроила… Хочу, чтобы ты ее повидал и благословил. Ведь на войне мало ли, что может случиться?
— Все это бабьи выдумки… Не хорошо ты это придумала, в такое тяжелое время… — укорял недовольным тоном офицер, а глаза и счастливая улыбка говорили другое… Он как будто сердился, но в то же время ласкал и гладил по голове ребенка и горячо целовал жену.
— В такое время… Как ты добралась?! Мало ли что могло случиться…
Поделиться книгой: