Августовский рассвет (сборник)

Думая обо всем этом, я понял, почему все эти солдаты, после четырех лет войны изнуренные, душевно изувеченные перенесенными унижениями, воевали теперь с таким упорством, с таким презрением к смерти. В написанных мною до этого репортажах я рассказывал о героизме этих людей, которые только теперь получили возможность сражаться против своих настоящих врагов, против которых много лет назад сражались их отцы и деды.

Невидимый солдат вблизи меня снова кашлянул. Мне вдруг захотелось узнать, как он выглядит, а поскольку это было невозможно, я представил его себе. В моем воображении он походил на солдата Мокану Флорю, скосившего из своего пулемета роту гитлеровцев. Такой же низкорослый, плотный, такой же чернявый и так же яростно проклинавший гитлеровцев.

Тишина снова загудела, будто море в раковине. Потом со стороны линий гитлеровцев послышался резкий треск, и ракета, словно подвешенная на невидимых нитях, на несколько секунд осветила участок. Затем ракета погасла, и вновь воцарилась тишина.

Я вернулся в укрытие. Младший лейтенант Тотолич все еще спал, скрежеща во сне зубами. Цирипа так и заснул, обхватив руками колени. Он громко храпел с открытым ртом.

Утром меня разбудил грохот артиллерийской подготовки. Наши орудия вели огонь на широком фронте. Это означало, что атака будет проводиться силами не менее одного полка. Младший лейтенант Тотолич стоял у выхода из укрытия, не отрывая глаз от наручных часов. Я подошел к нему. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Лицо его было бледным, и только на скулах выступил неестественный румянец.

«Будто у него температура. Неужели ему страшно?» — подумал я.

Словно отгадав мои мысли, Тотолич тихо сказал:

— Эти минуты перед атакой самые противные. Никак не могу привыкнуть к ожиданию, а ведь участвовал в десятках атак! — Он снова посмотрел на часы. — Остается три минуты.

И действительно, через три минуты канонада прекратилась. Лицо младшего лейтенанта побледнело еще больше. Он поднес к губам свисток и подал сигнал. Когда свист смолк, люди выскочили из окопов и рванулись к позициям немцев.

— Если убьют, напиши обо мне что-нибудь! — крикнул мне Тотолич вроде больше в шутку и вышел из укрытия, чтобы повести свой взвод в атаку. Загрохотала и застонала артиллерия немцев, ведя заградительный огонь. Залаяли пулеметы и автоматы. Огонь, которым немцы встретили нашу атаку, был ожесточенным. Он велся из всех видов оружия, но больше всего потерь было от огня минометов. Солдаты ползли по-пластунски, на мгновение вскакивали, делали бросок вперед и снова сливались с землей.

И тут я увидел, как, пронзенный пулеметной очередью, упал младший лейтенант Тотолич.

Я наблюдал за боем от входа в укрытие. Пули то и дело впивались в землю рядом со мной. Атака развивалась трудно и в конце концов была остановлена. Люди начали окапываться, стараясь использовать для защиты малейший выступ земли.

Я наблюдал за полем боя горящими глазами. Пот струйками катился по лицу, по взмокшей спине пробегал холодок. Во мне кипела жгучая ярость. Я весь был во власти паники, смятения и бессилия. Смерть косила наших. Погиб младший лейтенант Тотолич. Он лежал менее чем в пятидесяти метрах от меня. Стрекотали пулеметы, ухали орудия.

«Что делает наша артиллерия? Почему не стреляет?» — спрашивал я себя.

— Если немцы контратакуют, мы пропали! — пробормотал позади меня Цирипа.

Он тоже подошел к выходу, чтобы увидеть, что творится вокруг. Лицо его пожелтело, зубы выбивали мелкую дробь. Впервые его трусость возмутила меня. Возможная контратака гитлеровцев беспокоила его не потому, что он думал о тех, кто попытается сорвать ее, а о своей собственной шкуре.

Я ответил ему резко, сознательно намереваясь оскорбить его:

— Велика потеря, если тебя шлепнут! Ты так дрожишь за свою жизнь, что заслуживаешь, чтобы тебя прикончили именно при таких обстоятельствах.

Но немцы не контратаковали. Взамен этого с нашей стороны двинулась вторая волна атакующих. Они подошли из глубины, пересекли исходный рубеж первой атаки и достигли тех, что залегли, остановленные огнем. При поддержке артиллерии атака возобновилась, но снова была остановлена с большими потерями. Система огня немцев была уничтожающей, а нашей артиллерии удалось подавить лишь часть пулеметных точек и минометных батарей.

Третья волна также была остановлена. Между тем немецкие снаряды перепахали всю землю вокруг укрытия, в котором мы находились, угрожая похоронить нас под ним. Цирипа едва не лишился чувств от страха.

Вместе с последней партией атакующих в нашу землянку пробрался майор, командир одного из батальонов. За ним в укрытии появился телефонист с полевым телефоном и другой, тянувший за собой провод.

Прибыли еще несколько человек из штаба батальона.

Когда связь была установлена, майор бросился к аппарату:

— Алло, Вранча! Господин полковник? Это майор Каменица. Господин полковник, нас остановили! У меня, большие потери. Мы окапываемся… Да, понятно. Держаться любой ценой!

Он положил трубку на рычаг и некоторое время хмуро глядел в землю. Потом собрал связных и послал их к командирам рот с приказом держаться любой ценой.

Только после этого майор обратил внимание на нас. Он решил, что мы от страха укрылись в землянке. Узнав, что я военный корреспондент, а Цирипа — фоторепортер, он сразу стал любезным.

— Тебе, — обратился он ко мне, — представился случай написать страницы настоящей эпопеи…

Он говорил несколько высокопарно, растягивая некоторые слова, чтобы добиться желаемого эффекта, будто был актером, а не кадровым офицером. Позднее я узнал, что в молодости он учился в консерватории.

— Думаю, что немцы не упустят случая и контратакуют. Приказано не отступать ни на шаг… Так вот ты сможешь увидеть, как эта горстка людей будет стоять, не отступая ни на шаг.

— Да, но почему не присылают подкрепления? — спросил я, вновь охваченный паникой, поскольку майор подтвердил то, что я предполагал: контратака немцев неизбежна.

— Это здорово! Откуда взять резервы? Мы, второй батальон, были резервом.

— В таком случае дивизия попросит помощи у советской артиллерии или танков. Они не раз выручали нас из более тяжелых положений.

— М-да! Возможно! Все же ты и фотограф поступили бы мудро, если бы выбрали более безопасное место раньше, чем немцы начнут двигаться. Конечно, это нелегко, поскольку немцы охотятся за каждым человеком. Но если вы не совсем забыли то, чему вас учили в армии, а именно как надо переползать по абсолютно открытой местности, думаю, вам удастся сохранить шкуру без дырок. По-видимому, это несколько труднее, чем водить ручкой и писать репортажи. — И он засмеялся, довольный собой.

Я ответил, несколько уязвленный:

— Если речь идет о знаниях, полученных во время службы в армии, то, по крайней мере, я предпочитаю вспомнить, как обращаться с оружием, чем думать о том, как спасти свою шкуру. И особенно если положение столь критическое, каким вы его нам изображаете. В подобном положении два бойца, даже такие неопытные, как мы, стоят, надеюсь, одного. Не так ли, Цирипа?

Цирипа был желт, как лимон, глаза его растерянно бегали по сторонам. Перспектива пересечь открытый участок, обстреливаемый немецкими минометами, приводила его в ужас. Но не менее этого его ужасало мое решение остаться на месте и защищаться с оружием в руках.

Страх так исказил черты его лица, что майор, который, по всей видимости, никогда не терял хорошего расположения духа, рассмеялся:

— Этот твой фотограф, как видно, не из храброго десятка.

Естественно, я ничего не сказал ему. Не хотелось оскорблять Цирипу, подтвердив правоту майора. Ведь в остальном Цирипа был замечательным напарником.

Он сам поспешил ответить майору:

— Вы правы, господин майор! Я человек не храбрый. Вы кадровый офицер. Когда вы решили избрать себе эту карьеру, вы предвидели, что можете умереть на поле боя. И вы согласились с этим. Я же, господин майор, избирая себе профессию фотографа, не думал, что в один прекрасный день могу погибнуть именно из-за этой профессии. Поэтому, не свыкшись с этой мыслью, я очень дорожу жизнью. Однако вы должны знать, господин майор, что хотя я и не храбр, но все же не побегу, если немцы контратакуют, а постараюсь использовать пистолет так же хорошо, как и фотоаппарат. Я слишком сильно ненавижу гитлеровцев, чтобы считать, что за жизнь надо цепляться при всех условиях.

Услышав подобное из уст Цирипы, я был несколько удивлен. Цирипе не были свойственны тонкости и изящная манера выражаться. Думаю, не много найдется людей, которые так мало мучают себя всевозможными вопросами. Ничто его не удивляло, что бы с ним ни случилось. Он все воспринимал как должное, однако в определенных пределах, которые сам для себя устанавливал.

Поэтому я так сильно и удивился. Радость моя была еще большей, поскольку ответ Цирипы показал мне, что я не ошибся, ценя его.

Но расположение духа майора Каменицы было таким хорошим, что он нашел ответ Цирипы даже забавным.

— Ну ты хорош, фотограф! Значит, избирая ремесло фотографа, ты не думал, что именно оно принесет тебе смерть? Да, действительно, твое ремесло несовместимо с войной. Подумать только — военный фотограф!.. Звучит почти как шутка. Твое ремесло служит исключительно жизни.

Потом, отдав какие-то указания связным, он обратился ко мне:

— Возьмем, к примеру, тебя. Предположим, ты напишешь об этой войне, скажем, книгу репортажей, которая сделает тебя знаменитым во всем мире. Книгу, которая будет жить и после твоей смерти. Так ты и войдешь в вечность. В то время как нам, простым людям, к примеру, такому бедному майору, как я, которого даже в военную академию не приняли, что нам остается, кроме как кокетничать с бессмертием через какую-то фотографию, сохранившуюся и после того, как от нас ничего не останется?

— Я никогда не думал об этом! — воскликнул Цирипа, услышав похвалу майора своей профессии. На несколько мгновений он забыл о своем неизлечимом страхе.

— Да, фотограф, только благодаря вам мы, рядовые люди, становимся по-своему бессмертными. Хочу, однако, сказать тебе одну вещь. То, что тебе страшно, понимаю. Не понимаю, почему ты это показываешь. Так что, фотограф, выше голову! Учись вести себя так, чтобы никто не заметил, что ты боишься этой проклятой смерти. — И он рассмеялся.

У меня в голове мелькнула мысль, что майор не совсем в своем уме. Но уже в следующее мгновение, встретив его взгляд, я понял, в чем дело: майору Каменице тоже было страшно. Совет, который он давал Цирипе, был результатом его собственного опыта. Он испытывал страх, но ему удавалось вести себя так, что никто не догадывался об истине. Преувеличенная веселость, декламаторский тон, разговорчивость, короткие приступы смеха — все это было не чем иным, как уловками, с помощью которых майору удавалось маскировать свой страх.

Зазвонил телефон. Это командир полка интересовался обстановкой.

— Никаких изменений, господин полковник. Люди зарылись в землю и ждут. Как только кто пошевелится, немцы бьют по нему из минометов. Нет, еще не контратаковали и, по-моему, не будут…

Я был так заинтригован услышанным, что не удержался и, после того как разговор окончился, спросил:

— Что произошло, господин майор, почему вы изменили свое мнение?

Он посмотрел на меня недоумевающе.

— О каком мнении идет речь?

— Немцы будут контратаковать или не будут?

В ответ майор рассмеялся:

— Могу биться об заклад, что нет!

— Недавно вы утверждали совсем иное.

— Да, но потому, что меня забавлял безграничный страх твоего фотографа. Я хотел посыпать немного соли на его рану. Но теперь шутки в сторону. По моему мнению, немцы не предпримут контратаки. У них нет достаточных сил даже для наступления на одном участке. Их устраивает, что они будут перемалывать наши силы, находясь сами на выгодных, частично укрепленных позициях. И нельзя сказать, что пока им это не удалось. Наши люди держатся, да еще как, но я не знаю, сколько времени они еще смогут продержаться.

— Думаете, они оставят позиции без приказа?

— Нет, ни в коем случае! Люди не отступят, потому что в конечном счете некому будет отступать.

Я совсем не понимал майора. Сначала он пытался убедить меня, что гитлеровцы будут контратаковать. Потом сказал мне, что они не будут этого делать. Затем дал мне понять, что люди отступят со своих позиций, не выдержав смертоносного огня противника. А через секунду стал утверждать, что они этого не сделают, потому что погибнут все до одного.

— Я больше ничего не понимаю, господин майор!

— Серьезно? Если ты мне обещаешь не писать об этом, я тебе, дорогой мой, признаюсь, что я сам ничего не понимаю. Абсолютно ничего!

Не знаю, то ли вследствие этого признания, то ли из-за его поведения, но я почувствовал глубокую неприязнь к майору Каменице.

* * *

Вначале я подумал, что немцы все же начали контратаку. Весь участок вдруг ожил. Трещали автоматы, лаяли пулеметы, кашляли 81-миллиметровые и ухали 120-миллиметровые минометы.

Я бросился к выходу из землянки и только тогда отдал себе отчет в происшедшем. Не было речи ни о какой контратаке гитлеровцев. Напротив, с наших позиций двинулась в атаку новая волна атакующих. Артиллерия немцев заградительным огнем пыталась не допустить ее соединения с залегшими цепями. Но ни заградительный огонь, ни огонь автоматического оружия не сумел остановить ее.

Ведя на ходу сильный ответный огонь, атакующие быстро продвигались вперед.

Майор Каменица от удивления потерял дар речи.

— Невероятно! — наконец воскликнул он. — Не понимаю, откуда так быстро подошли резервы, да еще какие резервы!..

— Что вы хотите этим сказать?

— Ты, может, сумеешь отличить одни почерк от другого по скрипу пера. А вот мое ухо может оценить боеспособность взвода или роты по силе огня. Не знаю точно, какие силы были брошены сейчас в бой, но твердо могу сказать, что сила их огня исключительно велика.

В этот момент зазвонил телефон. Майор бросился к аппарату, жаждущий как можно скорее получить новые сведения.

Из ответа майора я понял, что звонит командир полка и интересуется развертыванием атаки.

— Нет, господин полковник. Напротив, атака развертывается, и, если так будет продолжаться, мы наверняка выбьем гитлеровцев с их позиций. Но разрешите узнать, какая часть сейчас атакует? Мы? Как мы, господин полковник? Нас остановили, и мы окопались, как я уже имел честь докладывать вам. Сейчас атакуют другие, притом их хорошо поддерживают огнем. Вначале я думал, что это русские.

Окончив разговор, майор протянул трубку телефонисту.

— Чтоб мне провалиться на этом месте, если я что-либо понимаю! Полковник тоже как с луны свалился. Тогда откуда же взялись эти? Комедия!

Атака продолжала развиваться. Со своего места у входа в укрытие я видел продвигающихся короткими перебежками солдат. Пулеметчик рванулся откуда-то из-за укрытия и бросился в воронку от тяжелой мины в нескольких шагах от нас. В следующее мгновение позади пулеметчика растянулся второй номер с двумя коробками. Пулеметчик немедленно открыл огонь.

— Из какой вы части? — крикнул им майор Каменица.

— Отряд капитана Буруянэ! — ответил второй номер.

— Я тебя спрашиваю, из какой вы части?

— Из отряда капитана Буруянэ!

— Будь он хоть самого черта! В какой полк вы входите?

— Мы из отряда капитана Буруянэ.

Пулеметчик побежал вперед, и второй номер рванулся догонять его.

Должен сказать, что, кроме короткого периода обучения, который длился не более трех месяцев, у меня не было случая пополнить свои военные знания. Я был неумелым солдатом и так и не научился правильно наматывать обмотки или затягивать ремень так, чтобы на мундире не образовалось больше складок, чем положено. Никогда мне не удавалось, сколько бы я ни старался, так начистить винтовку, чтобы командир отделения остался доволен. Никогда я не мог сделать правильный поворот на ходу и всегда отставал от других при выполнении приемов обращения с оружием.

Другими словами, посредственный в индивидуальной подготовке, я был полным профаном в вопросах тактики, не говоря уже о стратегии. Поэтому, когда мне необходимо было получить от какого-нибудь офицера разъяснение по поводу той или иной операции, из-за незнания военных терминов я мало что понимал из полученных разъяснений.

Несмотря на свое невежество, я разделял удивление майора Каменицы и мог понять, что атака развивается очень красиво. Впрочем, и майор Каменица обратил на это мое внимание.

— Смотри, как хорошо идут! Как используют местность и сочетают движение с огнем… Будто на учениях, а не на поле боя. Ей-богу, если бы не форма, я бы подумал, что это русские. Только они такие большие мастера в этом деле.

Потом добавил радостным тоном, который, сам не знаю почему, показался мне фальшивым:

— Я же предсказывал, что тебе представится случай написать необыкновенный репортаж. И вот видишь, я не ошибся. Правда, тогда я думал совсем о другом.

В самом деле, действия отряда капитана Буруянэ послужили материалом для самого удачного репортажа из всех написанных мною за короткую карьеру военного корреспондента. Впрочем, я считаю должным уточнить, что мой вклад был довольно скромным, поскольку я только изложил на бумаге предоставленные в мое распоряжение материалы, добавив к ним лишь свои собственные впечатления.

Должен сказать, что уже к обеду благодаря умелому обходному маневру под самым носом противника отряд вынудил гитлеровцев оставить свои позиции и поспешно отступить. Этот успех дал возможность частям дивизии перевыполнить первоначально намеченные задачи и достигнуть тактических успехов, добиться которых предполагалось лишь в последующие дни.

Само собой разумеется, благодаря этим успехам отряд вызвал любопытство и интерес к себе.

Через несколько часов, когда я добрался до штаба дивизии, тоже готовившегося к переезду, все только и говорили об отряде.

Я никогда не проявлял каких-либо особых склонностей к профессии газетчика, а природа не наделила меня тем особым любопытством, без которого в лучшем случае можно стать лишь посредственным журналистом, и все же, прибыв в штаб дивизии, я был сразу заражен неотступным желанием узнать все, что связано с отрядом капитана Буруянэ. Только благодаря этому я сумел добиться от начальника 3-го оперативного отдела разрешения сопровождать офицера, который уезжал для установления связи со знаменитым капитаном Буруянэ.

Мы ехали по шоссе, забитому артиллерийскими орудиями, обозами, как всегда бывает, если фронт находится в движении.