Ступени

— Садитесь, — коротко кивнул он.

Юрий Дмитриевич сел.

— Ваш коллективный пасквиль, — сказал Николай Павлович, наклонив голову, точно собираясь боднуть, — ваш пасквиль у меня… Его переслали Георгию Ивановичу, но, поскольку Георгий Иванович болен…

— Значит, попало не по назначению, — сказал Юрий Дмитриевич мягко, точно терпеливо разъяснял непонятный вопрос студенту, — напишем опять… Или я просто поеду… Нельзя вам, Николай Павлович, быть замдиректора мединститута. Николай Павлович, если в начале века человечество умирало главным образом от туберкулеза и заболеваний кишечника, то теперь оно умирает от заболеваний сердца, рака и болезней нервной системы… Это болезни движения… Человечество изнемогает от собственных темпов… Рак убивает миллионы беззащитных… Каждый медик, просыпаясь утром, прежде всего должен испытать чувство стыда…

Николай Павлович осторожно позвонил. Дверь скрипнула, но Екатерина Васильевна не вошла, очевидно, просто заглянула.

— Продолжайте, — сказал Николай Павлович. — Я вас слушаю. Кстати говоря, какое магическое исцеление… Еще вчера бред по телефону, а сегодня вы говорите как умелый карьерист, пытающийся с помощью склоки занять чужую должность…

— Я не претендую на должность, — сказал Юрий Дмитриевич, — но ее должен занимать опытный специалист, особенно учитывая преклонный возраст и болезни Георгия Ивановича… Он, собственно, числится директором номинально…

— Ну, конечно, — выкрикнул Николай Павлович. — Значит, Бух…

— Бух опытный специалист, — сказал Юрий Дмитриевич.

— Минутку, — сказал Николай Павлович, всем телом подавшись вперед. — А в пятьдесят втором, когда Буха разоблачили… Вернее, когда возникли всякого рода сомнения… Вы ведь тоже подписали письмо…

— Да, — сказал Юрий Дмитриевич, он сидел, прижавшись головой к высокой спинке кресла, чувствуя, как в венах около уха гудит кровь, — я сейчас был в зоопарке, там кролик сливается с удавом… Я подписал в 52-м на Буха, а в 51-м Бух подписал на Сокольского… А Сокольский, перед тем как повеситься, оставил записку. Ни слова к жене, к детям. Одни лозунги… История знает немало палачей и жертв, но никогда еще жертва и палач не были так едины, никогда еще не было, чтоб жертва столь сильно любила своего палача…

— Я, конечно, не обладаю такими тонкими способностями в установлении диагноза, как Бух, — усмехнувшись, сказал Николай Павлович, — но симулянта я всегда определял с первого взгляда… Когда я был ротным фельдшером, симулянты все находились в строю… Они стояли по ранжиру, — крикнул вдруг Николай Павлович, покраснев, — нам известно, что вы связаны с церковниками… Мы не можем доверить воспитание студенчества человеку враждебной нам идеологии… Вы пытаетесь очернить советскую медицину своими высказываниями… И теперь, когда вы разоблачены… когда милиция вызывает вас в качестве свидетеля по явно спровоцированному делу во время церковных празднеств в храме, вы с помощью Буха пытаетесь симулировать душевную болезнь… Вы затеяли бракоразводный процесс с женой, уважаемой женщиной, потому что связались с церковницей… И мы, как воинствующие атеисты, не позволим… Каждое ваше слово застенографировано Екатериной Васильевной и будет направлено в соответствующие инстанции… Возьмите вашу повестку. Он метнул бумажку, видно, совсем потеряв самообладание.

Бумажка, подобно бумажному голубю, описала дугу и упала на ковер. Юрий Дмитриевич наклонился и поднял повестку, читая почему-то по складам. Потом Юрий Дмитриевич посмотрел на Николая Павловича и понял, что сейчас ударит его наотмашь, но он еще не решил, куда именно бить. Всё было привлекательно: и лобная кость, довольно развитая и бугристая, и остренький сосцевидный отросток височной кости, и верхнечелюстная кость, несколько вдавленная, на которую кулак лег бы очень удобно, перекрыв заодно и странно вдруг запрыгавшие губы. Эти губы несколько отвлекли Юрия Дмитриевича от его размышлений, они начали опускаться все ниже и вскоре оказались на уровне стола.

— Позвольте, — сказал Юрий Дмитриевич, он боялся утратить собеседника, ибо собеседник нужен был ему, чтобы высказать какую-то важную, но ускользающую мысль, — позвольте… Минутку.

Юрий Дмитриевич протянул руку и восстановил Николая Павловича в прежнем положении.

— Знаете, чем вы опасны, Николай Павлович? Тем, что до сих пор существуете как проблема… И вы заслоняете собой от человечества подлинные проблемы… Жгучие… Вернее, нет… Я точнее скажу… Вот лестница… знаете улицу, где ступени уходят к небу… Цивилизация… Каждая ступень проблема… Не кажется ли вам человечество безумцем, который по лестнице забирается все выше в неведомое, одновременно разбирая ее за собой… Оставляя позади бездну… Не пора ли строить ступени не только вверх к космосу, но и вниз к земле…

Юрий Дмитриевич глянул и не увидал Николая Павловича. Юрию Дмитриевичу хотелось еще говорить, но без собеседника он не мог и поэтому начал искать Николая Павловича. Он нашел Николая Павловича за книжным шкафом. Николай Павлович сидел там очень удобно, подобрав колени. Юрий Дмитриевич поднял Николая Павловича, просунув ему руки под мышки. Николай Павлович покорился, однако это была хитрость, потому что, едва оказавшись на открытом пространстве, он сделал обманное движение вправо, потом нырнул и побежал к дверям, куда заглядывали неясные лица, шевелящиеся, как муравьи в разрытом муравейнике. Юрий Дмитриевич легко поймал Николая Павловича и прокричал ему в нестриженый затылок:

— Пока зрячие заняты распрями, слепорожденные не дремлют…

Муравьиная куча в дверях выплюнула из себя какое-то лицо, которое, подбежав, вцепилось в Николая Павловича с другой стороны. Началась веселая возня. Юрий Дмитриевич тянул Николая Павловича к себе, а лицо к себе. Сам же Николай Павлович сохранял нейтралитет, совершенно обессилев от страха. Вначале Юрий Дмитриевич перетягивал, но потом к лицу присоединилось еще несколько туманных очертаний. Тогда Юрий Дмитриевич отпустил, и они все сразу пропали из виду. Юрий Дмитриевич вышел из кабинета. В приемной было много народу, что-то случилось. Маляры вытягивали шеи, машинистка Люся пригнулась, кто-то стоял в дверях, однако Юрий Дмитриевич его устранил и пошел вниз по лестнице. Он шел торопливо и на улице поспешно свернул за угол, не имея, однако, определенной мысли скрыться, а повинуясь своим напрягшимся мускулам ног и своему участившемуся дыханию. Почти задыхаясь, с перекошенным ртом, судорожно вздымающимися ребрами и взмокшей спиной, он упал на скамейку. Это было в тихом тенистом переулке, среди одноэтажных домиков, одном из тех окраинных переулков, которые иногда попадаются в самом центре, всего в нескольких шагах от шумных центральных магистралей и лишь в начале своем пораженных этим шумом.

Юрий Дмитриевич поднял руку и вытер холодный пот со лба и висков. Сердце сильно колотилось и болело. Он взял себя за запястье и сосчитал пульс, глядя на часы. Было сто тридцать ударов в минуту вместо нормальных семидесяти. Юрий Дмитриевич сидел в небольшом палисаднике. Метрах в пяти, на травянистом газоне, из трубы плескал, тек ручеек воды. Возле ручейка суетились воробьи. Переулок был пуст, и Юрий Дмитриевич ждал минут десять, пока на посыпанной песком аллее появился мальчишка на детском двухколесном велосипеде. Юрий Дмитриевич вынул носовой платок, жестом подозвал мальчишку и неожиданно каким-то незнакомым хриплым басом сказал:

— Намочи… Принеси…

Мальчишка взял платок, поставил велосипед и хорошо намочил платок, так что текли струи. Юрий Дмитриевич схватил платок и плеснул себе в лицо. Мальчишка стоял, смотрел с любопытством и не уходил.

— А теперь иди, спасибо, — сказал Юрий Дмитриевич.

Едва мальчишка отъехал, Юрий Дмитриевич жадно припал к платку губами, начал сосать его. Стало легче, сердце уже стучало потише, а налетевший ветерок приятно освежал. Наконец Юрий Дмитриевич встал, сам подошел к трубе и напился до отвала. Затем он намочил платок и, вернувшись на скамью, приложил платок к затылку.

IV

Юрий Дмитриевич вынул из кармана скомканную повестку, прочел, вышел к трамвайной остановке и ехал минут пятнадцать по длинной горбатой улице. От припадка осталась лишь легкая слабость в пояснице и металлический вкус во рту.

Отделение милиции помещалось в многоэтажном доме, перед которым был тоже палисадник. На скамейках сидело несколько богомольных старушек, Кондратий в монашеской рясе и Сидорыч в парусиновом картузе.

Юрий Дмитриевич сел поодаль, и тотчас к нему подошел широкоплечий загорелый мужчина в куртке необычного фасона с короткими рукавами.

— Простите, — сказал он. — Я смотрел список свидетелей. Вы преподаватель мединститута?

— Да, — сказал Юрий Дмитриевич.

— Рад познакомиться, — сказал мужчина и протянул руку. — Мастер спорта Хлыстов.

— Приятно, приятно, — пожимая руку, ответил Юрий Дмитриевич.

— Я также доцент, — сказал Хлыстов, — кафедры футбола… Выделен в качестве общественного бека… — Хлыстов улыбнулся. — Однако думаю превратиться в общественного форварда…

— Я не болельщик, — сказал Юрий Дмитриевич, — я не понимаю терминов…

— Очень жаль, — сказал Хлыстов, — ну, в общем, значит, я общественный защитник… Если только эти церковные крысы доведут дело до суда, этот суд будет не над Кешей, а над церковниками… Я со следователем говорил… В конце концов, парень выражал свой инстинктивный протест против векового мракобесия… Против аутодафе… Против, понимаешь, сожжения Галилея…

— Галилея не сожгли, — сказал Юрий Дмитриевич.

— Как же не сожгли, — возмутился Хлыстов, — если я сам фильм про это видал.

— Кеша ваш сукин сын, — сказал Юрий Дмитриевич.

— Допустим, — сказал Хлыстов, — парень совершил проступок. Он взял на себя самолично функцию государства… То есть я имею в виду функции борьбы с религией… Мы его за это накажем, мы его дисквалифицируем на две игры… Выпил, возможно… Поспорил с ребятами… Он же на спор это сделал… Но церковники эти… Вы ведь читаете атеистическую литературу… Ведь у них-то делишки… Вот кто уголовники. Они чем берут народ? Зрелищем… И в этом смысле наш советский футбол играет атеистическую роль, привлекая к себе массы… Так можно ли позволить, чтоб в наше время церковники судили атеиста… При советской власти…

— Я вот про что подумал, — сказал Юрий Дмитриевич, — про тех, кто защищает устои власти только потому, что механически при этой власти родился и живет… Родись он при другой власти, он так же рьяно играл бы не в советский футбол, а в какой-нибудь другой общественно-политический футбол… Кстати говоря, об атеизме… Что это — вера или безверие?

— Я не понимаю, о чем вы, — удивленно сказал Хлыстов. — Что же касается ваших намеков…

— Да я не намекаю, — сказал Юрий Дмитриевич, — я вовсе и не вас спрашиваю, товарищ футболист… Я себя спрашиваю… Религия есть вера в то, что Бог есть… Атеизм — вера в то, что Бога нет… Вера в то, чего нет… Странный каламбур получается… Если религия придает форму человеческому незнанию, то атеизм требует конкретных ответов на такие вопросы, которые человечество еще не скоро поймет… Религия говорит: человек существует по велению Божию… Атеизм говорит: человек существует для того, чтобы понять, для чего он существует… Здесь круг… Да… Подлинный атеизм не имеет ничего общего с журнальчиками, высмеивающими блудливых попиков…

— Вы меня извините, — сказал Хлыстов. — Я тоже доцент… Даже странно… Вы тоже доцент, а у вас в голове идеологическая каша…

— Возможно, — сказал Юрий Дмитриевич, — но у человека есть только три возможности: либо религия, либо атеизм, либо игра в футбол… То есть либо ступени, либо лужайка… Вы с блудливыми попиками бегаете по лужайке… Зина и папа Исай счастливы тем, что зрячие и, стоя на нижней ступени, видят небо… А я, атеист, ползу по ступеням вверх, обрывая себе в кровь ладони и колени, чтоб коснуться неба… звезды… И возможно, я встречусь где-либо на полдороге со слепорожденным атеистом, который ползет по ступеням вниз, ибо он не способен быть счастлив оттого, что может коснуться звезды… Он хочет ее увидеть… Это противоположная нашей цивилизация…

В палисаднике появились еще двое, доцент футбола торопливо отошел к ним, о чем-то тихо говоря. Юрий Дмитриевич начал прислушиваться. Один из новых был стрижен под бобрик, второй лыс, с большим родимым пятном на щеке, поросшим светлыми волосиками.

— Я смотрю, что-то не то, — говорил доцент футбола, — я ему насчет общественного долга, значит… Чтоб нашего парня выручить из лап церковников… А он мне в ответ такую антисоветчину понес, что, знаете, нормального человека надо за такие слова под статью подводить…

— Дурак ты, — крикнул Юрий Дмитриевич, — у советской власти нет в настоящее время более опасного, более смертельного врага, чем ее собственный отечественный дурак… Это опаснее глобальных ракет…

— Не надо его раздражать, — сказал доценту футбола лысый с родимым пятном, — он и так возбужден… Нам из института позвонили, он их там пораскидал… А я говорю, не поеду… Объявляйте мне выговор… Они его, понимаешь, там душевно травмировали… Вызывайте наряд милиции… За мою ничтожную зарплату чтоб мне зубы выбивали…

— Давай попробуем, милиция ж рядом, — сказал стриженный бобриком.

Он приблизился к Юрию Дмитриевичу и сказал:

— Здравствуйте, покажите, пожалуйста, вашу повестку.

Юрий Дмитриевич молча протянул повестку.

— Это к нам, — сказал бобрик, — поедем к нам, отдохнете. — Он кивнул на автомашину с красным крестом и прочно взял Юрия Дмитриевича за локоть. Лысый приблизился и взял Юрия Дмитриевича за другой локоть. Они подняли Юрия Дмитриевича и повели к машине.

Юрий Дмитриевич чувствовал себя таким усталым, измученным своими словами, что ему было решительно всё равно, куда его ведут. Но в этот момент его окликнули, и он увидел Зину, выходящую из дверей милиции.

— Зина, — крикнул он, — я думал о тебе… Милая, сколько лиц было передо мной сегодня… Сколько ненужных лиц… Я хочу быть с тобой, но меня уводят…

Зина, плача, побежала следом.

— Куда тебя? — спрашивала Зина. — Почему нас мучают… Нам не дают любить… Меня спрашивали про того голого… И про Господа… И про веру… Это был не Христос, это был голый богохульник… Мне папа Исай объяснил…

— Подождите, — сказал Юрий Дмитриевич санитарам, — я должен с ней поговорить… Видите, в каком она состоянии.

Но санитары еще прочнее схватили его и повели быстрее. Тогда Юрий Дмитриевич рванулся и толкнул лысого на забор так, что тот расшиб себе локоть.

— Помогите! — крикнул Хлыстову санитар, стриженный бобриком.

— Чтоб псих мне куртку порвал, — отходя подальше, сказал доцент футбола.

Зина между тем кинулась к «бобрику» и вцепилась ему в запястье зубами. «Бобрик» охнул и отпустил руку Юрия Дмитриевича. Юрий Дмитриевич прыгнул через забор, поймал на лету свои очки, оттолкнув грудью какого-то дружинника-энтузиаста, и побежал в переулок. Зина бежала рядом. За спиной у них залились милицейские свистки. Юрий Дмитриевич увлек Зину в узкий проход между домами. Спотыкаясь о битый кирпич, перепрыгивая через не высохшие в сырой тени под сырой стеной, попахивающие лужи, Юрий Дмитриевич и Зина достигли ржавой пожарной лестницы и полезли. Зина впереди, Юрий Дмитриевич несколько поотстав, глядя на удаляющуюся землю, чтоб не смотреть вверх на стройные ноги Зины. Чердак был пыльным и большим, пахло здесь кошачьим пометом и обожженной глиной. Юрий Дмитриевич заметил, что к каблуку его прилипла, очевидно, на свалке между домами, лента «мухомора», усеянная мертвыми мухами. Он хотел отлепить, но в это время послышался с улицы шум. Юрий Дмитриевич и Зина приблизились к слуховому окну и увидели, как мимо промчался милицейский мотоцикл, а за ним санитарная машина.

— Поехали, — сказал Юрий Дмитриевич и злобно засмеялся.

Потом он отлепил ленту «мухомора» и уселся на деревянные стропила. Зина села рядом и уткнулась лицом в его грудь. Было жарко, и они слышали, как от жары потрескивает над головой жесть.

— Я женюсь на тебе, — сказал Юрий Дмитриевич. — Мы уедем в Закарпатье… В здравотделе мне обещали должность главврача больницы. Впрочем, нет, я еще не поднимал вопроса… Но я обязательно подниму, и мне не откажут…

В углу, за печными трубами, виднелась куча какой-то ветоши. Юрий Дмитриевич поднял Зину, совсем не чувствуя ее веса, понес и положил на ветошь. Он начал расстегивать пиджак, но пуговицы были тугими, не лезли в петли, он отрывал их и складывал в карман. Вдруг он потерял Зину в чердачном полумраке и, чтоб обнаружить, стал на колени. Зина рванулась к нему снизу, обвила руками шею, он упал, и лицо его оказалось не на Зинином лице, а на лоснящейся от сажи ветоши, которую он чувствовал губами и в которую он тяжело дышал. Зина напряглась всем телом, вскрикнула и после сразу обмякла. И он тоже обмяк, поднял с ветоши свою голову, перенес ее на Зинино лицо, припал к ее губам. Потом они долго сидели с Зиной обнявшись.

— Это пройдет, — говорил Юрий Дмитриевич, гладя ее шею и волосы, — всё хорошо… Ты мне расскажи, как жила… Ты мне про себя расскажи…

— Мать моя померла, когда мне восемь лет было, — сказала Зина. — Мы в другом городе жили… Такая длинная улица, а на углу банк… Начала она помирать, тетка и бабка крик подняли… Я испугалась, говорю: мама, скажи им, пусть они не кричат, мне страшно… Я к ней обращалась, точно она теперь хозяйкой всего была и всем распоряжалась… Она услышала, рукой махнула: не кричите, мол… А потом я не выдержала, убежала… Побежала к самому концу улицы, где банк, крики сюда едва долетают… Народ идет вокруг, внимания не обращает, мало ли чего где кричат. А я стою и одна знаю, почему кричат вдали… — Она выпрямилась, очевидно, увлеченная какой-то новой мыслью, внезапно пробудившейся, и Юрий Дмитриевич заметил, как в темноте блеснули ее глаза.

— Скажи, — спросила она. — Когда Христу пробивали ладони, многие, наверное, слышали крики, но не знали, почему кричат.

— Есть специальная отрасль медицины, изучающая болезни древних людей, — сказал Юрий Дмитриевич. — Палеопатология… Наука, связывающая медицину с историей… Рентгенологи исследуют кости неандертальцев, хозар, половцев, скифов и обнаруживают рак, болезни суставов, туберкулез, проказу… Мне кажется, для невропатолога Евангелие есть история болезни древнего иудея из Назарета. Невропатолог, внимательно прочитав Евангелие, обнаружит все симптомы и установит довольно точный диагноз гебефренической шизофрении… Шизофрения в переводе с греческого — расщепление души… Расщепление души выделяет энергию, при соответствующих условиях очень высокую… Вся европейская цивилизация, древняя и средних веков, построена на энергии, выделившейся при расщеплении души одного древнего иудея, родившегося в хлеву… Построена на питании этой энергией либо на борьбе с ней… Давайте обратимся к предыстории, к периоду, предшествовавшему болезни… Это очень важно для врача… Вначале это мальчик, запуганный и хилый, безвинно познавший недетский позор и унижение, ибо внебрачный ребенок считался в древней Иудее тягчайшим позором… Потом юноша, которого сторонятся девушки из-за нищеты и позорного его происхождения. Худой южный юноша, распираемый зноем и темпераментом… Семенная жидкость тиранизирует его, придает особый смысл жизненным впечатлениям… Желчь приобретает густой зеленый оттенок и под воздействием психической травмы застывает в желчном пузыре, что приводит к образованию желчных камней… К страданиям духовным, усиливая их, присоединяются страдания физические… Резкие боли в правом предребье с отдачей в правую лопатку, рвота, озноб… В этот период Иисусу необходима была диета: лимоны, яблочное пюре, компоты, виноград без косточек и кожуры… Хороши также «Боржоми» и «Ессентуки»… Однако возможности соблюдать диету нет в семье бедного плотника Иосифа, антибиотики и новокаин отсутствуют… К тридцати годам болезнь обычно становится хронической… Я прошу обратить внимание на возраст, — сказал Юрий Дмитриевич, протянув руку к печной трубе. — Именно этот возраст отмечен в Евангелии как начало появления Иисуса в качестве посланца Бога… Тирания семенной жидкости достигает максимума, разъедает мозг и преломляется в нем явлениями странными и призрачными, но настоянными на подлинном страдании и боли, ставшей уже привычной и необходимой, закрепленной условными рефлексами и приносящей наслаждение. Здесь нет и тени лжи либо притворства, всё правдиво, всё выстрадано. Изменение в психике привело к изменению личности…

Юрий Дмитриевич прошелся по чердаку, спотыкаясь о какие-то ржавые обломки и черепки. Косой луч солнца, в котором плясали пылинки, проникал сквозь слуховое окно, он несколько переместился влево и освещал теперь возлюбленную, лежавшую на куче грязной ветоши…

— Словно Мария, — сказал Юрий Дмитриевич дрогнувшим голосом, — словно Мария, отдавшаяся в хлеву иудейскому пастуху… Отцу Иисуса… Беззаботному, может быть, человеку, живущему мгновением… Как надо любить, как надо уметь отдаться любви, чтоб переступить беспощадный обычай, сухие законы Иеговы… Евангелистское непорочное зачатие — мелкое цирковое чудо по сравнению с подлинной судьбой этой женщины… — Юрий Дмитриевич прикоснулся к своему раскаленному лбу. — Маша, — сказал он. — Если у нас родится сын… То есть я путаюсь… Вернее, вернемся к сыну… Оставим отца и вернемся к Сыну и Святому Духу… Ибо я вовсе не хочу опровергнуть святости происходившего… Даже ложные движения человеческого духа, если они основаны на благородстве и силе… сначала им увлекаются, потом вступают в борьбу… Европейская цивилизация построена на христианстве и на борьбе с ним… Христианство как идея существовало и до Иисуса. Иисус был одним из верующих христиан, но он так сильно поверил в Христа, что слился с ним, и на первых порах, пока ум человеческий коснел в невежестве, это сделало идею Христа более доступной и ощутимой… Однако со временем подобная материализация Христа начала давать обратный результат… Но об этом после… Об этом еще думать надо… Да… — Он начал говорить сбивчиво, теряя фразы. — Сначала учению нужны титаны, потом оно нуждается в посредственностях, которые довели бы его до абсурда, то есть до естественной смерти, ибо учения смертны и сменяют друг друга, как человеческие поколения… Но вернемся к истории болезни… Итак, больной удаляется в пустыню… Это раннее течение болезни… Появляется замкнутость, изменяются интересы и эмоциональное реагирование… Он утрачивает интерес к своим прежним занятиям и, наоборот, начинает проявлять интерес к тому, к чему ранее он не испытывал влечения… К философии, к религии… Возможно, теперь он увлекся бы математикой, конструированием или коллекционированием… Он становится то вялым, то, наоборот, суетливым, о чем-то думает, куда-то всё время ходит один… Потом он собирает несколько таких же психически неустойчивых человек и начинает проповедовать… Это уже следующая, параноидная форма шизофрении… Больному кажется, что он приобрел какой-то смысл и все им интересуются… Появляются галлюцинации, идеи воздействия… Современному больному, например, кажется, что диктор радио говорит о нем, в газетах о нем, объявления на столбах и даже вывески о нем… Затем новый, депрессивно-параноидный период… Больному кажется, что у него появились враги, они хотят его подвести под пытки, предать, оклеветать… Один из вас предаст меня, а другой отречется ранее, чем прокричат третьи петухи… Современный больной нередко утверждает, что на него воздействуют электричеством, радиоволнами, магнетизмом, атомной энергией… Испытывает ревность к жене, проверяет ее белье… — Юрий Дмитриевич, пошатываясь, вошел в освещенные лучом пылинки, схватившись руками за ворот пиджака…

— Ты как святой, — шепотом сказала Зина. — Ты говорил… я не понимала… Но ты как святой… У тебя сияние…

— Нет, — засмеялся Юрий Дмитриевич, — в древней Иудее не было невропатологов, но были палачи… Впрочем, в тридцать три года Иисус уже страдал гебефренической формой… Он был неизлечим. Больные в этой стадии перестают есть, говорят, что у них сгнили все внутренности, что они уже трупы… Они стремятся к самоубийству, к смерти… — Юрий Дмитриевич внезапно смолк. Большой рыжий кот с ободранным боком смотрел на него из слухового окна.

— Кыш! — крикнула Зина.

Кот фыркнул и исчез.

— Таких юношей, как Иисус, было немало и позднее в черте оседлости, — сказал Юрий Дмитриевич, — в грязных местечках… Худые чахоточные мечтатели… Горе родителей… Позор семьи… Иисус мог бы быть одним из героев Шолом-Алейхема, родись он позднее. Но он родился в момент того душевного порыва, когда его народ, сам того не сознавая, приносил себя в жертву, обрек себя на распятие во имя рождения христианской цивилизации… Тут парадокс… Гибель Иудейского храма была предвестником гибели языческого Рима… Да… Христос — великий литературный образ древнееврейской литературы, литературы, которая может возникнуть лишь в моменты сильных душевных сдвигов… Впрочем, я потерял нить, — беспомощно прикоснувшись к вискам ладонями, сказал Юрий Дмитриевич и почему-то виновато улыбнулся.

— Иди ко мне, — сказала Зина и протянула навстречу ему руки.

— Странно как, — сказал Юрий Дмитриевич, — этот чердак, эти трубы, этот кот… Я ведь болен, знаешь… Я пережил страшную ночь… Мне казалось, что мучаются самолеты…

— Иди ко мне, — повторила Зина.

Лицо Зины порозовело, это было лицо любящей счастливой женщины.

— Да, — сказал Юрий Дмитриевич. — К тебе и только к тебе… Ибо ты сейчас так чужда непристойности… Ты на этой ветоши…

Юрий Дмитриевич лег на ветошь рядом с Зиной и, обняв ее, приблизив губы к ее губам, принялся вдыхать ее дыхание, наслаждаясь ароматом и чистотой выдыхаемого ею воздуха. Они пролежали так до вечера. Солнечный луч из слухового окна добрался к противоположному углу чердака, затем вовсе погас, и по крыше защелкало.

— Это дождь, — сказала Зина. — Ты спал, а я смотрела на тебя… Во сне у тебя лицо изменилось… Как у младенца у тебя лицо.

Юрий Дмитриевич встал, потянулся, ударился головой о стропила.

— Полезли вниз, — сказал он.

Пожарная лестница была скользкой от дождя, они осторожно принялись спускаться, каждую секунду ожидая крика. К счастью, вокруг было тихо, в грязный закоулок между домами, очевидно, редко кто заглядывал, особенно в дождь. Они пошли по блестящему асфальту, не прячась, теплый дождь освежил их и смыл с их одежды чердачную пыль. В открытых окнах орали радиолы. Мимо, хохоча, пробежала стайка девочек-подростков, шлепая босиком по лужам и держа в руках свои модные туфельки…

— По древнеиндийской медицине в человеческом теле сочетаются три начала — воздушное, слизь и желчь, — сказал Юрий Дмитриевич. — Ныне утверждают, что практика индийской медицины давала хорошие результаты, а теория построена на фантастических предположениях… Но ведь это прекрасно… И это правдиво… Воздушное — это любовь, слизь — это прозябание, желчь — плотское наслаждение… Как просто, как умно…

Потоки воды текли вниз по горбатым улицам, образуя завихрения на булыжных мостовых, журча в желобах… Вдали слабо вспыхивали бесшумные молнии. Возле монастыря, куда Юрий Дмитриевич и Зина приехали на автобусе, дождь еще только начался. Туча шла от центра города, но над речкой и заречными полями небо еще было звездным. Подгоняемые сильным ветром, Юрий Дмитриевич и Зина протиснулись в тугую калитку и торопливо прошли монастырский двор, прислушиваясь к тревожно гудящим листвой дубам. В комнате у Зины горел свет.

— Это папа Исай, — обрадованно сказала Зина. — Вернулся. Как хорошо…

Папа Исай сидел за столом и ел хлеб с солью и горчицей. Он был босой, в расстегнутой рубахе, и портрет Толстого висел прямо на голой груди.

— Папа Исай, — сказала Зина, целуя его. — Я вас сейчас покормлю…

— Я по церквам ходил, — сердито сказал папа Исай, — двести лет по всей Руси под видом ремонта церквей шло разрушение древнецерковного стиля. Вместо семиярусных иконостасов стали устраивать низкие ширмы на западный манер… И образа не русской, а французской школы…

— Вам с моим товарищем поговорить надо, — сказал Юрий Дмитриевич. — Он тоже славянофил.

— А духовенство, — выкрикнул папа Исай, не обращая внимания на замечание Юрия Дмитриевича, — выдыхается духовенство неудержимо, как жидкость в открытом сосуде… Если священнику вверены души, то тем более могут быть вверены и церковные средства… Вот как они говорят… Запросы и нужды, с которыми стоит перед нами православная церковь, как перед своими духовными детьми, они по-своему истолковывают…

Зина поставила перед ним тарелку гречневой каши, разогретой на керогазе, бросила кусок масла, и папа Исай начал жадно есть, сердито посапывая.

— Давайте вернемся к нашему диспуту о христианских догматах, — сказал Юрий Дмитриевич, усаживаясь на диван, но тотчас же вскочив. — Тут проблема ежедневного добра либо добра-идеала… Давайте обратимся к личности Иисуса, то есть к истории его болезни… По моей гипотезе, анализируя его поступки, можно заключить, что он страдал желчнокаменной болезнью… Желчнокаменные больные обычно раздражительны и недобры… Особенно в сочетании с воздействием семенной жидкости… Однако, с другой стороны, утверждения последователей Иисуса о кротости его и доброте… Тут противоречие… Вернее, скорей путаница… Если проанализировать внимательно даже Евангелие, то можно обнаружить, что многие каждодневные поступки Иисуса не так уж добры… Впрочем, достаточно одного, главного, то есть распятия… В нем все. Об этом, кажется, какой-то крамольный богослов писал… Впрочем, не помню… Разве не блекнет жестокость палача перед жестокостью самого Иисуса, всемогущего Бога, который совершил распятие свое на глазах своей земной страдающей матери… Тут легенда, но в ней отголоски подлинного… Распятие было совершено во имя спасения людей, во имя добра, но как поступок именно того дня, когда оно совершилось, распятие был поступок Иисуса, жестокий и недобрый… И вот тут-то нам на помощь палеопатология приходит… Тут медицина помогает истории и философии… Желчные больные редко бывают добры, но ощущение добра как чего-то недоступного, но манящего и прекрасного, стремление к добру у них бывает развито необычайно… Пусть подспудно, подчас несознательно… Добро как идеал они чувствуют часто гораздо сильней, чем так называемые добрые люди, которым добро каждый день доступно и в быту утонуло… Я о чем хочу… — Юрий Дмитриевич замолк на несколько секунд, как бы смешавшись. — Ах, вот о чем… Конечно, в Евангелии много историй, и тут по-разному можно… Но всё ж главное-то распятие… По нему и судить надо об основном постулате христианства… О непротивлении злу… Впрочем, я уже говорил об этом… Просто физиология подтверждает и уточняет философию… Непротивление злу как идеал прекрасно… Как каждодневное правило — нелепо…

Папа Исай съел гречневую кашу и теперь доедал разогретые капустные котлеты, политые кислым молоком… Оконные стекла подрагивали от порывов ветра, шел уже сильный дождь. Вспышка молнии на мгновение осветила темноту за окном, блеснули мокрые стены, мокрые, растрепанные ветром ветви деревьев, и, прежде чем молния погасла, Юрий Дмитриевич увидал прижатое к стеклу чье-то мокрое лицо.

— Слепорожденный, — прошептал он, поежившись от внезапного озноба, — в окно заглядывает…

Папа Исай тоже испуганно попятился к ширме, крестясь, а Зина побледнела, затем кинулась и опустила штору.