Америка — справа и слева

Нас провели по этажам судебного помещения и, как гостям из другой страны, любезно показали выложенные молочным кафелем камеры предварительного заключения. Это были обыкновенные каталажки, выполненные, однако, в стиле новейшего «модерна», даже с шиком. Затем нам продемонстрировали искусно сработанный станок для снятия отпечатков пальцев, скоростные лифты, В которых арестованные отделены от стражи изящной узорчатой решеткой. И было во всем этом тюремном оборудовании такое великолепие и такой блеск, что, перенесись сюда из прошлого века какой-нибудь алабамский или техасский шериф, он, не задумываясь, превратил бы одну из камер в свой личный кабинет, чтобы отсюда осуществлять закон и порядок.

Внутренняя отделка судебного зала тоже была выше всяких похвал. Стеклянный потолок излучал дневной свет, и мы, было, принялись рассматривать чикагское небо, но вспомнили, что над нами еще двадцать пять этажей. У стен, отделанных под дуб, стояли полицейские, скрестив на груди могучие руки. Пятнадцать присяжных заседателей (трое из них — запасные) испуганно поглядывали на судью, который по-отечески журил адвоката.

— Почему в зал пускают не всех, а по выбору полиции? Вот вы и спросите об этом у полиции, — с улыбкой втолковывал адвокату сухонький судья в черной мантии, похожий на доброго и чудаковатого дачного деда.

— Но, ваша честь... — попытался что-то вставить адвокат.

— Садитесь! — неожиданно рявкнул судья. — Садитесь, вы, как там ваша фамилия?

— Ваша честь, — обиделся адвокат, — моя фамилия...

— А я все равно не запомню, — добродушно махнул рукой дачный дедушка. — Я таких, как вы, уже тысячи видел перед собой...

Судью-оригинала зовут Джулиус Хоффман. За овальным столом посреди зала сидит его однофамилец Эбби Хоффман, один из подсудимых. Что-то читает. Иногда отрывается от чтения и поглядывает в нашу сторону. Мы сидим в первом ряду загончика для прессы, совсем рядом с подсудимыми. Ближе всех к нам — взлохмаченный, бородатый Ли Вейнер. Неожиданно он оборачивается и вполголоса спрашивает:

— На каком языке вы сейчас говорили?

— На русском.

— Вы из «Правды»? Мы киваем.

— Это хорошо, — улыбается Ли Вейнер.

От стены отделяется полицейский, подходит к нам и сердито шипит:

— Общаться с подсудимыми не разрешается. Жестикулировать тоже не разрешается.

Адвокат снова начинает что-то доказывать судье. Репортеры рядом с нами скучают. В зале суда запрещено фотографировать и снимать на кинопленку (это чтобы под видом камеры или треноги в зал не протащили бомбу или автомат). Поэтому места фототелекинорепортеров занимают художники. Работают они для газет и телевизионных последних известий. Мы замечаем, что один из них рисует нас. Это господин средних лет с лысиной и черными чаплинскими усиками. На шее у него завязан прелестный голубой бант.

— Поправь галстук, — шепчет Вашингтонец Москвичу, проводя расческой по своей шевелюре. — И вообще давай меньше шевелиться. Портреты могут выйти плохо, и мы предстанем перед американскими телезрителями в искаженном виде.

Мы принимаем неподвижные позы. Вскоре художник рассовывает карандаши по карманам, закрывает альбом и торопливо поднимается с кресла.

— Пойдем покурим. — Вашингтонец толкает локтем некурящего Москвича. — Измени хоть раз своему правилу. Иначе маэстро умчится на телестудию, так и не оставив нам своих визитных карточек.

В коридоре мы сталкиваемся с ним нос к носу.

— Господин художник, — обращается к нему Вашингтонец, — можно задать вам один творческий вопрос? Как мы получились на ваших полотнах?

Щеки художника заливаются краской.

— Простите, но я вас, кажется, не рисовал, — мямлит он в смущении.

— Мастера всегда скромничают, — подбадривает его Москвич. — Но нам почему-то кажется, что вы нас рисовали.

— Вполне возможно, — мнется художник. — Но, очевидно, это были только наброски.

— Отлично! — успокаивает его Москвич. — Покажите наброски хотя бы В порядке консультации. Разумеется, если это не нарушает свободы творчества.

Художник растерянно открывает альбом. Батюшки! Да он, оказывается, карикатурист!

— Что, не нравится? — суетится художник. — В таком случае я не отдам рисунок на телевидение, а помещу в свою коллекцию. У меня дома прекрасная криминалистическая галерея. Я был на процессе Джека Руби в Далласе, и сделал несколько очень удачных портретов. Есть немало других уникальных работ.

Перспектива оказаться в одной галерее с уголовными элементами кажется нам не совсем привлекательной.

— Отдайте лучше на телевидение, — советует Вашингтонец.

— Но ведь вам не очень понравилось...

— Нет, почему же? — поддерживает Вашингтонца Москвич. — Рисунок что надо. Чувствуется школа и вообще...

Из-за неплотно прикрытой двери, ведущей в зал судебного заседания, слышится какой-то шум, и мы спешим туда.

Прибежали мы как раз вовремя, чтобы присутствовать при блестящем проявлении американской демократии.

— Замолчать! — визжал судья Хоффман и что было силы лупил судейским молотком по столу. От доброго дачного деда, каким он казался нам еще полчаса назад, не осталось и следа.

— Я прикажу заклеить вам рот и приковать к стулу! — вопил судья, потрясая молотком над головой.

У стола подсудимых, смело, глядя судье в глаза, стоял молодой курчавый негр. Это был Бобби Сил, один из лидеров партии «Черные пантеры».

— Я отказался от защитника, — говорил Сил, не обращая внимания на крики судьи, — я сам защищаю себя, и вы не имеете права лишать меня слова...

Взъерошенный, как петух после драки, судья плюхнулся в кресло и пальцем поманил полицейского офицера. Тот на цыпочках помчался к судье, поддерживая левой рукой позвякивающие на бедре наручники. Выслушав судью и кивнув, офицер опрометью кинулся из зала.

Продолжая говорить, Бобби Сил, подобно профессору, читающему лекцию, делал шаг от стола то в одну, то в другую сторону.

— Что вы там шляетесь по залу! — снова взвился успевший отдышаться судья. — И замолчите же, наконец! Я вас все равно не слушаю.

— Вы хотите запугать тех, кто выступает против войны, против всей социальной и политической системы, — громко сказал Сил.

В зал входят трое полицейских во главе с офицером. Судья кивает им головой. Полицейские молча подходят к Силу.

Дальше все развертывается как в посредственном голливудском боевике. Полицейские профессиональным приемом хватают Сила за руки и за голову. Секунда, и щелк, щелк — руки Сила в наручниках. Другая секунда — щелк, щелк — и руки Сила, опущенные по швам, прикованы к ножкам стула, на который он усажен силой.

В зале поднимается невообразимый шум. Кричат подсудимые. Вопит судья. А полицейские продолжают возню вокруг Бобби Сила. Они окружили его, и нам не видно, что они там с ним делают. Но вот они расступаются, и нам открывается незабываемая картина: рот скованного Бобби Сила заклеен широкой клейкой лентой.

В неожиданно наступившей тишине слышно, как шуршат по бумаге карандаши художников. Но вот шум и крики раздаются с новой силой.

— Прекратите эти средневековые пытки! — кричит адвокат подсудимых. — Вы обесчестили закон, судья Хоффман. Мне стыдно, что я американский юрист...

А судья тихонько, беззлобно посмеивается. Он снова похож на чудаковатого дедушку.

Мало-помалу шум стихает. Теперь справа от судьи под сенью какой-то по-домашнему уютной зеленой лампы сидит свидетель обвинения полицейский Пирсон. Под! видом студента он затесался в ряды демонстрантов, когда, по его словам, в полицию полетели камни и бутылки.

— А может быть, вам это показалось? — спрашивает его адвокат.

— Как мне могло показаться, когда я сам кидал? — тупо глядя на судью, говорит провокатор.

Судья пошлепывает тонкими старческими губами и окидывает свидетеля взглядом, в котором отчетливо читается: «Ну и болван же ты, братец! Этакое сморозил, дубина!»

— Перерыв! — объявляет судья вслух, и взметнувшиеся полы черной мантии, как крылья, стремительно уносят его в боковую комнату...

Если бы рядом с нами сейчас был мистер Адамс, он бы, наверное, сказал:

— О нет, джентльмены! Вы ничего не понимаете. В Чикаго должен, обязательно должен быть памятник полицейскому. Чикаго достоин этой чести.

ПОЛИЦЕЙСКИЕ И ГАНГСТЕРЫ

Считается, что полицейское управление города Чикаго по своей организации не имеет себе равных в мире.

Считается также, что в том же городе Чикаго орудуют самые отпетые бандиты, самые зверские налетчики, самые наглые похитители детей.

— И то и другое совершенно справедливо, — говорили нам знакомые чикагцы. — На этот счет имеются точные официальные данные.

Нам же все это казалось странным и противоречивым. В самом деле, почему так мирно уживаются чемпионы мира — полицейские и чемпионы мира — воры? Как возник столь диковинный симбиоз?

Получить компетентное разъяснение можно было либо у гангстеров, либо у полицейских Полицейское управление, как указывал городской справочник, помещалось по улице Стейт-стрит, 1121. Адресами гангстеров мы тоже располагали, но, посоветовавшись между собой, решили первый визит нанести все-таки властям.

В вестибюле полицейского управления за белым столом сидели сержант и пятеро полицейских

— У вас что-нибудь случилось? — сухо спросил сержант.

— Нет, ничего. Но мы бы хотели познакомиться с работой полиции города Чикаго.

— А вы, собственно, кто такие?

Мы протянули рекомендательные письма.

— «Правда»?

За столом дежурных возникла финальная сцена из «Ревизора». Молчание длилось долго. Затем сержант снова прочел наши бумаги, вопросительно взглянул на нас, развел руками и сказал своим товарищам:

— Ничего не понимаю. Пойду доложу.

Мы встали в сторонку. Мимо нас то и дело пробегали детективы в штатском. Среди них, как в хорошей театральной труппе, можно было найти кандидатов на любую роль в оперативной игре. Одни выглядели преуспевающими бизнесменами, почтенными отцами семейств, другие были похожи на длинноволосых хиппи, третьи ничем не отличались от оборванцев. Один был под католического священника. Другой — под, маляра. Его комбинезон и кепка были обильно усеяны разноцветными кляксами. В руках он нес завернутую в холст малярную кисть и ведерко с белилами. Коллеги, придерживая фалды пиджаков, поспешно расступались перед ним.

Прошли две девушки-детектива, натренированные в поимках сексуальных преступников. У девушек были фигуры голливудских звезд и явно провокационные вырезы на груди. Взмахивая длинными искусственными ресницами, девушки деловито подтянули мини-юбки и проверили пистолеты в своих изящных дамских сумочках.

На выходе детективы небрежно показывали дежурному свои металлические жетоны-удостоверения и разбегались в разные стороны.

Наши бумаги где-то возымели действие. В вестибюле появился сержант, а с ним сотрудник управления мистер Фред Хофф, голубоглазый тридцатипятилетний крепыш. К его поясу был пристегнут «кольт», а на боку болталась полицейская дубинка, которая, как мы разглядели, была не резиновой, а деревянной.

— Начнем с общих данных, — деловито сказал мистер Хофф. — В Чикаго двадцать один полицейский участок, первый из которых помещается в нашем здании. В городе тринадцать тысяч полицейских, не считая сотрудников частной полиции.

— А кого же вы принимаете в полицию? — поинтересовался Москвич. — С каким образованием?

— Образование не играет решающей роли, — пояснил мистер Хофф. — От полицейского, прежде всего, требуется, чтобы он обладал смекалкой и силой. Впрочем, мы отдаем предпочтение людям средней комплекции. Длинному трудно ползти, низкий не перепрыгнет через забор. Толстый не сможет быстро бежать, щуплого нокаутирует даже подросток. Запишите в своих блокнотах: рост полицейского не может превышать пяти футов и восьми дюймов, , а вес должен быть в пределах от ста пятидесяти фунтов до двухсот семидесяти.

Мы записывали эти данные в свои книжечки, а мистер Хофф, диктуя, щупал наши шеи, пробовал, наши бицепсы, хлопал по животам, будто решал вопрос, принимать ли нас на службу в славную полицию города Чикаго или нет. Показав нам, таким образом, по каким антропологическим данным мы выдержали экзамен, а по каким нам следует еще подтянуться, мистер Хофф сказал:

— А теперь поднимемся в криминалистический отдел.

На пятом этаже нас встретил человек в белом костюме. Он поспешил нам навстречу и приятно улыбнулся.

— Знакомьтесь, это заместитель начальника отдела лейтенант Хевеленд, специалист с тридцатилетним стажем, — представил его мистер Хофф.

Лейтенант Хевеленд привел нас в коридор, от которого направо и налево отходили комнаты со стеклянными стенами. Поэтому с любой точки было прекрасно видно, что происходит в комнатах.

— Здесь помещается девять наших лабораторий, — сказал лейтенант Хевеленд.

— В них работают шестьдесят научных работников. Все вместе они получают миллион долларов в год. Вам кажется много? Нет, этим людям надо хорошо платить. Они стоят таких денег.

Мы побывали в химической, микробиологической, механической, спектральной лабораториях. Мистер Хевеленд демонстрировал приборы, которые безошибочно обнаруживают фальшивые документы, определяют, каким именно инструментом был взломан сейф и на какой машинке напечатана анонимная угроза.

— Вот этот прибор стоит 15 тысяч долларов, а эта машина — 35 тысяч, — показывал лейтенант Хевеленд и все посматривал, какое впечатление производят на нас называемые им цифры.

Цифры и в самом деле были впечатляющими. Через баллистическую лабораторию, куда привел нас лейтенант, в прошлом году прошло тринадцать с половиной тысяч стволов оружия, начиная от самодельных «зипганов» и кончая стрелковым армейским вооружением.

Лейтенант Хевеленд открывал вместительные шкафы-сейфы и бережно вынимал оттуда пистолет за пистолетом. К каждому была приклеена бирочка с номером и датой. Сверившись с книгами, можно было узнать об ужасных кровавых драмах, в которых эти пистолеты сыграли роковую роль.

— Вот эта коротышка, — лейтенант подбросил на ладони тупорылый шестизарядный браунинг, — отправила на тот свет девять душ, пока ее не выбили из рук идиота. Цена пистолету — 16. долларов 95 центов. Продается в любом оружейном магазине. До недавнего времени можно было выписать по почте.

Лейтенант дал нам подержать браунинг. От вороненой стали исходила тревожная прохлада.

— Вы сказали, девять душ. Как же это произошло? — опросил Вашингтонец.

— Проще, чем вот это, — ответил лейтенант, щелкнув в воздухе пальцами. — Парень удрал из сумасшедшего дома, пошел в магазин и попросил пистолет не дороже двадцати долларов. Ему показали вот этот. Для оформления покупки требовался какой-нибудь документ, удостоверявший личность покупателя. Водительские права или что-нибудь в этом роде. Парень сказал, что все документы оставил дома. Назвался вымышленным именем, дал вымышленный адрес, пообещал позвонить по телефону и сообщить номер какого-нибудь документа. Этого вполне достаточно, чтобы стать владельцем пистолета да еще двух обойм с патронами. Мы потом спрашивали хозяина магазина: «Неужели ты не заметил, что парень-то со странностями?» «Заметил, — отвечает, — а какое, — говорит, — мое дело, со странностями он или нет, я ведь ему не дочь в жены отдавал, а пистолет продавал». Ну, а дальше было всё еще проще! Парень зашел в вагон надземки и начал стрелять. Был час «пик», вагон набит пассажирами, так что этот негодяй стрелял в упор. В толпе сперва ничего понять не могли. Он успел даже обойму перезарядить... Проще, чем вот это. — И лейтенант опять щелкнул пальцами в воздухе. Получилось это у него здорово. Почти как выстрел из браунинга.

— Но зачем торговать оружием? — удивился Москвич. — Это же не пирожки с повидлом.

Лейтенант Хевеленд пожал плечами.

— Бизнес есть бизнес, — равнодушно ответил он — Если есть спрос, значит, должно быть и предложение.

Он вызвал по телефону одного из своих сотрудников, и тот принес нам рекламные каталоги оружейных магазинов. Ах, какие это красивые книги! Какие там милые «кольты», «смит и вессоны», «винчестеры», «ремингтоны»! Ну, разве можно устоять перед мольбой вот этой вороненой крошки, из дула которой в виде порохового дымка выплывают слова: «Меня зовут Берта! Я твоя! Возьми меня. Разве я не хороша? Разве тебе не нравятся мои формы? Как мне удобно будет в твоем кармане! Не мешкай, возьми меня, милый! Или тебе больше по душе моя сестра Джозефина? Хочешь познакомиться с ней — переверни страницу».

Нам показали рекламные проспекты крупнейшей компании по продаже оружия — «Интернэшнл Армамент корпорейшн», или сокращенно «Интерармко», главные склады которой расположены в Александрии (это пригород столицы США) и в Лос-Анджелесе. «Вы можете приобрести у нас не только пистолеты, автоматы, пулеметы, но и артиллерийские орудия, — говорилось в одном из проспектов. — Если же хотите купить танки или самолеты, позвоните нашему клерку. Противотанковые ружья второй мировой войны стоят 99 долларов 95 центов за штуку». Цены на танки не были указаны.

По мнению лейтенанта Хевеленда, в карманах американцев, в дамских сумочках, в ящиках письменных столов, в тайниках хранится не менее четырехсот миллионов единиц оружия — от мелкокалиберных браунингов до противотанковых пушек второй мировой войны. Это почти по две единицы оружия на каждого американца, включая грудных детей. Такого нет ни в одной стране мира.