Часы любви

Совет соберется сегодня ночью.

* * *

Отец Патрик Нолан сидел в старом, видавшем виды кресле с запиской от Драммонда в руке. Мойра, его экономка, помешивала рагу из капусты с бараниной, тушившееся в железном котелке, подвешенном за ручку над огнем. Женщина как будто бы целиком углубилась в приготовление пищи, однако морщина на ее уже немолодом лбу говорила ему, что, как и все остальные, она озабочена запиской, присланной из дома викария Ирландской церкви.

Священник перечитал письмо снова, шевеля губами в тонких морщинках. Стариковское лицо, простое, круглое, как луна, лицо ирландца, на котором шестьдесят лет радость и страдания оставляли свою печать, сделалось за эти несколько мгновений старше… Старше и бледнее. Наконец, он аккуратно сложил листок и упрятал его в карман, расположенный в недрах сутаны.

Мойра Феннерти, хмурясь, разложила столовый прибор на столе священника. А потом взяла треснувшую стратфордширскую тарелку и, как делала каждый вечер уже почти двадцать лет, поставила ее возле единственного серебряного прибора. Впрочем, сегодняшний вечер получился совсем необычным. Отец Нолан просто ощущал, как распирает ее желание разразиться вопросами. Морщинка все еще пребывала на лбу Мойры.

– А рагу сегодня вышло отменное, – проговорила экономка, явно рассчитывая затеять разговор. – Миссис Макграт дала мне хлеба. Она купила белой муки по дороге из Уотерфорда. Вы хотите белого хлеба, отец?

– Ты говоришь со мной, Мойра? – строгим голосом спросил он на гэльском.

Мойра смутилась.

– Я… мне… Подать ли вам хлеб к обеду, отец? – Она повторила на сей раз уже на родном языке, спотыкаясь на гэльских словах, после столетий, проведенных ее народом во власти британской короны, сделавшихся менее знакомыми ей, чем английские.

Отец Нолан качнул головой, вновь обратив к очагу задумчивый взор.

– Что там в письме, отец? – выпалила Мойра, более не имевшая сил справляться со страхом.

– Совсем не то, что ты думаешь, – утешил экономку священник на более знакомом ей языке. – У нас с викарием нашлось общее дело, и такое, что сплетницам графства незачем знать о нем.

– Я даже слова не сболтну. Обещаю.

Священник смягчился.

– Мойра Феннерти, я знаю, что ты не из сплетниц. Но не шипи, как мешок кошек, я ничего не вправе тебе сказать. Я дал слово… давным-давно, понимаешь? – Понимания явно не было, и он оглядел уютную гостиную, подыскивая понятные слова. – По-моему, тебе следует отнестись к сегодняшней моей встрече с преподобным Драммондом как к обычному светскому визиту, и ничего более.

Выронив ложку с рагу, Мойра поглядела на священника так, как если бы он посоветовал ей обратиться к экзорцисту[9].

– Вы не можете отправиться с визитом к этому… этому человеку.

– В детстве он был моим другом. Только политика разъединила нас в зрелом возрасте, а ее сегодня ночью следует забыть.

– Политика! А ведь именно вы настаиваете на том, чтобы все мы говорили по-гэльски. Это такие, как вы, устроили зеленые школы по всей Ирландии, чтобы научить нашу молодежь говорить и писать по-ирландски, помнить наши обычаи. Именно вы напоминаете нам об английском ярме. А теперь вы говорите мне, что собрались отправиться с визитом к викарию? Человеку, чья церковь не имеет паствы и не платит налогов в Ирландии. Священник вздохнул.

– Преподобного Драммонда не было рядом, когда англичане крали наши четыре поля. Напомню вам: Джеймс Драммонд родился в Лире. Наши Верха явились сюда из Англии еще до Кромвеля. И некоторые из них еще до появления протестантов. К тому же… вспомни, даже мать лорда Тревельяна была ирландкой. Разницу всегда трудно заметить. – Он взмахнул рукой, словно бы подобный разговор смущал и его самого. – О, я знаю, что такое трудно понять, и даже сам не всегда все понимаю… Словом, это что-то вроде наших преданий о фениях[10] и рыцарях Красной Ветви[11]. Некоторые вещи сильнее и времени и политики. Так и наше сегодняшнее собрание. Выслушай и пойми. У меня нет возможности выбирать, встречаться мне с викарием или нет. Мы должны просто выполнить необходимое. Но обещаю тебе: в этой жизни другой встречи у нас не будет.

– Но о чем вы собираетесь говорить? Что вы будете делать?

Взгляд священника сделался далеким.

– Дело серьезное. Мой отец говорил мне, что от него зависит благосостояние нашего изобильного графства.

– И ради этого мы должны переступить через собственную веру?

– Не через веру, а через политику.

По какой-то абсолютно неясной Мойре причине отец Нолан предлагал агнцу возлечь рядом со львом. Она была бы менее удивлена, если бы древние горы Сорра взорвались подобно Везувию.

– Я не поняла даже слова, отец, но если вам нужно уйти из дома сегодня вечером и встретиться с викарием, об этом никто не узнает. Клянусь вам в этом вечной Душой Богоматери Марии.

Над гленом[12] прокатился разряд грома. На соломенную крышу посыпались капли, гроза накатывала на сушу.

– Будет скверная ночь. Вы уверены, что действительно хотите выйти из дома?

Священник улыбнулся. Мойра не хотела напоминать о том, что он уже стар и дорога к викарию, пусть и в запряженной пони тележке, будет тяжелой.

– Отец когда-то давно объяснил мне весьма важную вещь. Понимаешь, я – член совета, который собирается достаточно редко. Это первое собрание за всю мою жизнь.

– Если бы вас звал не викарий, отец, я бы решила, что вы собираетесь воскресить Белых Парней.

Отец Нолан поглядел на нее.

– Гомруль[13] нужен мне, как и любому ирландцу, однако ради него я не хочу ни грабить, ни калечить людей. – И смягчившись, добавил: – А теперь прочь все домыслы. Я отправляюсь на собрание, и покончим с этим.

Он повернулся к огню, но взгляд его устремился вниз, к правой руке, вяло свисавшей с потертого подлокотника. Свет очага выхватил из тьмы золотое кольцо на пальце. Обычное кольцо с кельтским узором в форме змеи. Кольцо невесты. Он отдаст его, быть может, даже сегодня. Как только они выяснят, кто она. Отец передал ему это кольцо… давным-давно. Он сказал тогда: «Ты – хранитель этого кольца, мой сын, и на плечи твои ляжет бремя его». Ляжет бремя его.

Новый удар грома потряс лишенный окон бедный домишко. Мойра поглядела на разлохматившуюся солому, явно опасаясь, что ей что-нибудь упадет на голову.

– Ужасная ночь, разве можно выходить в такую погоду, – ворчала она, помешивая рагу. – Незачем вам ходить.

Священник открыл было рот, чтобы возразить, но она подняла руку.

– Никакие ваши соображения не заставят меня передумать, отец.

– Поступай, как считаешь нужным, Мойра Феннерти, – сказал он, поднимая одеревеневшие старые кости с кресла. И с тоской о горячем очаге, поглядев на горячий обед, молвил: – Потому что сегодня я обязан поступать точно так же.

Глава 3

Запряженная пони тележка отца Нолана под проливным дождем взбиралась по крутой дороге вверх, к замку Тревельянов. Он стоял с незапамятных времен, и, как утверждали, основания его стен лежали на кельтских руинах. Некогда в большом зале пировали ирландские короли, но англичане конфисковали замок в четырнадцатом столетии. Через три века Тревельяны возвели элегантные гранитные башни, получив эту землю от Генриха VIII. Тревельяны принадлежали к Верхам в истинном смысле слова; владетельные ирландские пэры, предки которых явились из Англии. Кое-кто в Лире все еще испытывал жгучую ненависть к Завоевателям, и ее не могли утихомирить ни столетия смешанных браков, ни соединившаяся англо-ирландская кровь; память о землях предков – а следовательно, и благосостоянии их – все еще обжигала эти души. Впрочем, обычно ненависти не хватает сил на столь долгое существование. После трех веков брачных связей с горожанами Лира даже отец Нолан считал состоятельных Тревельянов своими, ирландцами.

– Добрый вечер, отец! – крикнул кучер Тревельянов, Симус, вышедший навстречу ему в бейли[14]. Симус принял упряжь и помог старому священнику спуститься из повозки. – Жуткая погода для поездки в гости. Что заставило вас оставить дом в такую погоду? Надеюсь, не мой парень. Такой шалопай! Вечно путается с девушками.

Старик священник дрожал под холодным дождем, однако голос его остался сильным, как в молодости.

– Сегодня, Симус Макконнел, не могу сказать о нем ничего плохого, однако у меня важное дело к твоему господину. Надеюсь, Гривс проводит меня к теплому очагу.

– Конечно, отец. – Симус свистнул, подзывая конюха-мальчишку. Тот явился мгновенно и занялся тележкой и пони, тем временем сам Симус повел священника к резным английским дубовым дверям замка. Гривс, дворецкий Тревельянов, встретил гостя у входной двери, и уже через несколько секунд отец Нолан сидел в библиотеке перед огнем, потягивая горячую смесь виски и сливок.

– Что заставило вас оставить дом в такую ночь, отец?

Властный голос заставил священника оглянуться на двери. Тенью под аркой старинных, густо навощенных дверей библиотеки застыл владелец замка. Ниалл Тревельян казался много старше своих девятнадцати лет. Юноша с лицом поэта, кельтская красота которого была отточена трагедией; должно быть, это три века смешанных браков, соединения английской крови с гэльской, придали его обличию царственные черты. Священнику всегда казалось, – а в особенности сейчас, когда очаг спрятал точеное лицо юноши в зловещих тенях, – что именно таким был Брайен Бору, легендарный кельтский правитель, прежде чем стать Верховным королем всей Ирландии.

– Милорд Тревельян! Как я рад видеть вас снова, сын мой, – отец Нолан попытался встать, но Тревельян движением руки велел ему оставаться на месте.

– Удивлен вашим появлением в моем доме, отец. Вечер сегодня не из благоприятных для поездок.

Тревельян вступил в библиотеку, и отец Нолан был поражен тем, как комната эта отвечает характеру хозяина замка. Богатая позолота на кожаных переплетах тысяч собранных здесь книг как ничто другое соответствовала интеллектуальному аристократизму Тревельяна. Тем не менее сердцем комнаты являлись отнюдь не бессчетные тома, полные знаний века сего, а портрет покойной матери-ирландки над каминной доской. Кельтское лицо… Дитя из рода. Наследница тех, кто способен был обниматься с друзьями и убивать врагов с одинаковой страстностью. Под блеском влажных глаз Тревельяна таилась жестокость, о которой отец Нолан прекрасно знал. Англо-ирландская кровь Ниалла наделила его удивительным сочетанием утонченности и дикарства.

Тревельян опустился в кожаное кресло напротив священника. Гривс предложил юноше питье на серебряном блюде, однако Тревельян качнул головой и кивнул в сторону двери. Гривс незамедлительно оставил их вдвоем.

– Сын мой, сегодня я прибыл по странному делу. – Отец Нолан протянул вперед дрожащую руку едва ли не жестом просителя. Очаг высветил на его костистом пальце кольцо со змейкой. – И со странной повестью.

Надменные красивые губы удивленно изогнулись.

– Вы проделали такой путь, чтобы поведать мне свою повесть. Забавно, отец мой, я полагал, что среди горожан лишь Гриффин О'Руни – мастер рассказывать сказки.

– О, моя история отличается от его басен. И мудрость требует внимательно выслушать ее.

Отец Нолан внимательно изучал молодого человека. Тревельян выглядел ухоженным и нарядным, хотя и не был одет для приема гостей. На юноше были черные брюки, жилет из изумрудного шелка и накрахмаленная рубашка с образцовыми углами воротничка. Высокомерно откинув голову, он поглядел на священника. О надменности Ниалла Тревельяна в округе знали отлично, но священник легко прощал молодому человеку эту черту. Тревельян потерял обоих родителей в пятнадцать лет, они скончались от дифтерии. Поговаривали, что все владение увязло в долгах, управляющий крал деньги со счетов замка… Словом, тяжелая ноша для пятнадцатилетнего мальчишки.

Однако Тревельян принял свое бремя и нес его отменно. Теперь земли процветали, замок забыл о долгах, управляющий сидел в тюрьме, а сам Тревельян закончил второй курс в Дублинском Тринити-колледже. Высокомерие это было хорошо оплаченным, а с точки зрения священника, может быть, и заслуженным. Тем не менее отец Нолан считал, что для него существует еще одна причина. Опустив своих родителей в холодную ирландскую землю, мальчишка не пролил и слезы. Отец Нолан приблизился, чтобы утешить юношу во время похорон, и простоял рядом с Тревельяном почти час, пока тот не смог отвести глаз от двух свежих могил. Наконец, пытаясь отвлечь мальчика от его горя, священник негромко спросил:

– Не помолиться ли нам за них, молодой человек?

Тревельян ответил ломающимся голосом приближающегося к зрелости подростка, и слова эти до сих пор пронзали сердце священника своим жгучим глухим отчаянием:

– Лучше приберегите свои молитвы для меня, отец мой.

Действительно, Тревельян держался надменно, однако священник допускал, что высокомерие это словно плащ может скрывать под собой одинокого и испуганного мальчишку, не смевшего плакать у могилы любимой матери.

– Кроме того, я приехал, чтобы поздравить вас, милорд, с днем рождения, – приступил отец Нолан к началу повести, которую, как он знал, ему надлежит рассказать.

Аквамариновые глаза Тревельяна вспыхнули удивлением, к которому примешивалась подозрительность.

– Как вам превосходно известно, отец, мой день рождения завтра. Ведь именно вы крестили меня по просьбе матери, хотя сам я, признаюсь, не ощущаю нужды посещать мессу.

– Ваша мать была доброй католичкой, и она сейчас на небе, я в этом не сомневаюсь.

– А мой отец? – глаза молодого человека чуть потемнели, сделавшись более злыми.

Священник неловко шевельнулся в кресле.

– Графа связывали с его Церковью ирландские корни. Но это не означает, что я забуду о вашей душе, Тревельян.

Ниалл едва не улыбнулся.

– Touche, отец; однако вы еще не объяснили причину своего визита. Она, конечно же, не связана с моей годовщиной…

– Ах… это не так. Помнится, вы родились в полночь? В ночь Бельтана, самую волшебную ночь кельтского года, когда друиды пировали в честь своего Бела[15]. Через несколько часов вам исполнится двадцать лет. Вполне подходящий возраст, чтобы обручиться с невестой. Тревельян, наконец, расхохотался.

– Да о чем вы?

Священник подвинулся вперед на край кресла. Лицо его стало серьезным.

– Сын мой, слыхали ли вы, что такое гейс?

– Конечно, я знаю, что такое гейс, если вы об этом. – Тревельян произнес это слово на гэльский манер – гейш. Глаза его грозно блеснули. – Быстро же вы забыли о том, что я – сын моей матери.

Однако молчание священника говорило, что он имел в виду вовсе не это.

Тревельян мрачно усмехнулся.

– Что? Вы хотите сказать, что на мне лежит гейс? Ну-ка, как это определяется точно… нечто вроде старинной обязанности, долга чести или обряда, который следует выполнить, чтобы тебя не поразило несчастье? Правильно?

– Правильно.

– И на мне лежит гейс?

– Гейс лежит на всех мужчинах из рода Тревельянов. Такова цена, которую они заплатили за землю, которую вы теперь зовете своей.

Ниалл глядел на священника с откровенным недоверием.

– Что вы говорите, отец. Конечно, Ирландия не успевает угнаться за современностью, но вы-то, наверное, не верите во все эти кельтские глупости.

– Римско-католическая церковь не верит в подобные вещи.

– И к ней, как я полагаю, вы относите себя?

Отец Нолан потянулся к руке молодого человека.

– В Ирландии я прожил много лет. А живя в древнем краю, трудно не верить в то, что осталось от древности.

– Отец мой, – прервал его Ниалл. – Сейчас 1828 год. Галлы давно скончались… Со своими друидами, ведьмами и гейсе. – Он кивнул на книги. – Во всех этих томах – а я прочел каждый – гейс не считается чем-то естественным. Ну, а что сказали бы об этом в Тринити, трудно и представить.

– Я знаю, что это может показаться сказкой, однако вы должны выслушать.

– Но это нелепо.

– Ниалл, вы – современный, образованный человек. Неужели же в Тринити вас учат лишь этому? Фактам, цифири и всему, что можно потрогать руками? Я спрашиваю вас, неужели реальна поэзия? Реальна любовь? Неужели над нами реальное твердое небо, а не пустота? Вам следовало бы научиться удивляться и этим простым чудесам.

Восторженный тон священника рассердил Тревельяна. Голосом тихим, словно обращаясь к глупцу, он произнес:

– Конечно, обо всем этом можно задуматься, но не принимать же всерьез чародейство и фейри… все эти дурачества ослов-ирландцев.

Отец Нолан ударил кулаком по мягкому подлокотнику:

– Иной мир рядом с нами. Он присутствует внутри наших гэльских умов, он – часть нашего существа, от которой не избавиться ни одному человеку!

Рот Тревельяна вытянулся в тонкую ниточку.

– Сохранение подобных традиций не укрепляет власть короны над этим островом. В любом случае они только делают Ирландию смешной. – Поглядев на старика священника, Ниалл смягчился, но лишь слегка. – Я не хочу участвовать ни в чем подобном, отец. Я не хочу так поступать с нашей Ирландией. Да будет ли когда-нибудь разум цениться на этом острове наравне с ворожбой.

– Ниалл, вы превозносите интеллект лишь потому, что стремитесь убежать от того, что внутри вас… Тем не менее слушайте: как бы вы ни бежали, однажды внутренняя сущность победит. По крови вы ирландец, как и я сам. Гаэл жив, он внутри вас. И будьте готовы к его победе, иначе вы сгинете.

– Приступим к делу, отец. Назовите мне цель своего приезда, и покончим с пустым разговором, – буркнул Ниалл, сверкнув глазами.