Помоги проекту - поделись книгой:
Утром Робин замолвил за меня словечко, и Дед разрешил мне войти в святая святых — аппаратную узла связи. Я должен был тишайше сидеть в уголочке, пока не окончится сеанс. Сегодня они проводили очередную передачу туда. Всезнающий Робин шепотом сказал мне, что в прошлый раз был принят сигнал с Сапиены, расшифрованный как просьба сообщить способ добывания огня механическим путем. Для чего это им — неизвестно, но раз спрашивают, затрачивая на передачу огромную энергию, значит, для них это не пустяк. Ну вот, составили ответную информацию — в нее входили конструкции старинной зажигалки и рецепт пирофорного стержня.
Эта информация и передавалась сейчас. Я смотрел на контрольный экран с клеточной мозаикой. Похоже на вышивку крестиком по канве — я видел это в музее искусств. Давным-давно, когда еще не знали электричества, любая женщина была знакома с двоичным кодом: фон-сетка, информация — есть крестик или нет крестика. Так и цветочки вышивали, и птичек, и лошадок. Теперь шло — да простится мне такая аналогия — «вышивание крестиком» на расстояние одиннадцати световых лет. Высветилась клеточка — импульс, темно — нет импульса. Информация бежала по строчкам, как вышивка по канве. А там, вверху, импульсы срывались с антенны и неслись в страшную даль, в Пространство. И через одиннадцать лет их примут на Сапиене и начнут расшифровывать, и неизвестно, поймут ли и смогут ли использовать.
Я мысленно унесся вслед за этими импульсами. Все чаще, все упорнее преследует меня видение: я ухожу в межзвездный рейс, мчусь на субсветовой сквозь черную бездну, где путь то искривляется в чудовищных полях гравитации, то трансформируется в силовых полях. И страшно и желанно…
Экран погас, передача кончалась. Дед записал что-то в журнал, потом заходил по комнате, вид у него был довольный, сухонькие руки он закинул за спину. Только теперь я заметил, что он чуть тянет правую ногу.
— Вот так, — сказал Дед. — И никак иначе. Мы первые послали информацию практической ценности.
Тут вошел Феликс. Я знал, что он весь вчерашний вечер и сегодняшнее утро провел в вычислительном центре.
— Я еще раз пересчитал и проверил, — сказал он. — Передача с Сапиены начнется в одиннадцать двадцать пять.
Дед насупился. Греков-отец поспешно сказал:
— Даже если передача действительно начнется до срока, ее запишет приемный автомат. — Он посмотрел на часы. — Без десяти одиннадцать. В конце концов можно и подождать полчасика.
Дед даже не пожелал разговаривать на эту тему, сердито махнул рукой и покинул аппаратную. Я предложил Феликсу партию в шахматы. Играл он плохо, почти не думая, отдавал мне пешку за пешкой и упорно стремился к размену фигур — пока у него не остались два коня против моих слонов. И вот тут он начал так здорово маневрировать своими конями, что мне стало трудно реализовать материальный перевес. Кони наскакивали на моего короля, я надолго задумался и не сразу заметил, что по аппаратной прошло какое-то движение. А когда поднял глаза от доски, то увидел: все кинулись к экрану.
Было одиннадцать двадцать с секундами. По верхней строчке экрана пробежала тень, перешла строчкой ниже, и еще, и еще, до последней клетки. А потом начали выстраиваться на первый взгляд беспорядочно разбросанные темные пятна — следы импульсов, ложившихся где-то за панелью на приемную ленту.
— Восемнадцать тридцать девять, — потерянным голосом сказал оператор, сверхсерьезный малый.
— Проверь по коду, — сказал Греков.
— Я хорошо помню. — Но все же оператор проверил и подтвердил, что Саниена дает номер восемнадцать тридцать девять — иначе говоря, отвечает на нашу передачу под тем же номером, отправленным двадцать два года назад.
Греков вызвал по видеофону Деда. Тот пришел, молча уселся в кресло, уставился на экран. Передача шла около часа, понять мы в ней, конечно, ничего не могли — еще немалое время займет расшифровка, но главное было понятно: сигналы с Сапиены пришли, обогнав время. Пришли быстрее света…
В конце передачи снова был повторен номер — восемнадцать тридцать девять. Экран потух, Я взглянул на Деда. Он сидел неподвижно, вжавшись в кресло, сухонькие руки вцепились в подлокотники.
А Феликс вроде уже потерял интерес к передаче. Он снова уселся за незаконченную шахматную партию, запустил пальцы в свои вихры. Потом взялся за коня, подержал над доской, со стуком поставил.
Этот слабый звук вывел нас из оцепенения.
— Да-а, — сказал негромко Анатолий Греков. — Не поверил бы, если б сам не видел.
— Что же получается? — спросил я. — Они перешагнули световой порог?
— Нет, — сказал Феликс, — Здесь другое. Я же говорил о временном сдвиге. Твой ход, — напомнил он мне.
Пришел рейсовый с Венеры и привез комиссию Стэффорда. В селеногорских коридорах гудели голоса, бегали озабоченные люди, прошествовал Баумгартен со своим старомодным набитым чемоданом. Он кивнул мне, но, кажется, не узнал. Стэффорд засел на узле связи и вел радиоразговор с кем-то из Совета перспективного планирования.
Робин был уже на корабле, проверял вместе с космодромными механиками готовность систем к полету. А я все еще медлил, крутился у входа в столовую. Наконец я увидел того, кто был мне нужен.
Том Холидэй вышел из столовой, дожевывая на ходу. Он торопился куда-то, но все же я шагнул навстречу и поздоровался.
— Здравствуй, Улисс, — сказал он так, будто мы виделись последний раз не два года назад, а вчера. — Как поживаешь? Ты повезешь нас на Землю? Слышал, диспетчер называл твою фамилию. Старт в двенадцать?
— Да. Хочу спросить, старший… Как там мои родители?
— У них все в порядке.
Не хотелось лезть с назойливыми расспросами, но все же я продолжал, запинаясь и подыскивая слова:
— Удалось выяснить, почему тогда… ну, я про тот случай с Тудором…
— Случай с Тудором? Есть несколько разных предположений. Похоже, что он действительно не слышал меня. Но это не физическая глухота.
— А что же?
Холидэй пожал плечами.
— У них очень быстро развивается менто-обмен, — сказал он и ушел, оставив меня в полном недоумении.
И вот мы летим. Наш грузовик забит багажом комиссии Стэффорда. В пассажирском салоне витийствует Баумгартен, и продолжают недоступный мне математический разговор Анатолий Греков и Феликс, и молча лежит в кресле, прикрыв глаза, Том Холидэй.
Мои мысли беспорядочны, скачкообразны. Я пытаюсь выстроить их с начала, с нуля — нет, не удается. Тревога. Она не только во мне. Она в наклоне головы Робина, сидящего справа. Она в мерцании далеких звезд. Она в покачивании указателей тяги. В каждом уголке рубки.
Никак не могу додумать до конца какую-то важную мысль.
И вдруг…
Робин поворачивается ко мне, и я вижу, как начинают шевелиться его губы.
— Но если можно сдвинуть время…
Вот оно! Вот оно! Меня осенило.
— Робин! — кричу я. — Ты гений!
— Постой, дай закончить…
— Не надо! — кричу я. — Если прошли импульсы, то и мы можем обогнать время. Мы полетим к звездам!
Я передаю Робину управление и спускаюсь из рубки в салон.
Они там беседуют втроем — Греков, Феликс и Стэффорд. Великий Стэффорд, Стэф-Меланезийский. Он осунулся и выглядит усталым. И все же по-прежнему красив и элегантен.
Понимаю, что не должен влезать в их разговор со своей корявой идеей, но ничего не могу с собой поделать. Я прошу извинения и выпаливаю: «Но если прошли импульсы, то и мы…» Ну и так далее. Стэффорд смотрит на меня удивленно: мол, это что еще за новости? Греков подпер кулаком тяжелый подбородок, молчит.
Феликс — молодец, нисколько не удивлен. Запускает пальцы в свою волосяную крышу.
— Ну что ж…
И начинает говорить о теле, движущемся в пространстве — времени. Длина этого тела — расстояние между одновременными положениями его концов. Но если одновременность сдвинуть…
Я почти ничего не понимаю в том, что он говорит дальше, — просто в голове не укладывается. Я напряженно вслушиваюсь, ожидая ответа на вопрос: можно, основываясь на этом принципе, лететь сквозь время к звездам?
И Феликс вдруг умолкает на полуслове. Я отчетливо слышу его решительное менто: «Можно».
— Ты прилетел в Учебный космоцентр по делам? — спросила Андра.
— Нет, я прилетел в Веду Тумана. Видишь ли, там учится одна очень, очень серьезная особа, надежда этнолингвистики.
— Улисс, не дразни. Не люблю, когда со мной говорят как с маленькой.
Снег славно скрипел под ее мокасинами и моими башмаками. Она потребовала, чтобы я рассказал, как это я осмелился выступить на Совете.
— А что? — сказал я. — Каждый человек имеет право выступить и быть выслушанным. А я человек. Ты ведь не сомневаешься в этом?
Она быстро взглянула на меня. Мы свернули в тихую боковую аллею. Я украдкой заглядывал Андре в лицо, обрамленное белым мехом капюшона.
— Чего же ты добился на Совете? — спросила она.
— Ничего не добился. Хроноквантовый двигатель — пока что голая теоретическая идея. Феликс называет его синхронизатором времени — пространства, но все это так сложно, что… В общем после той передачи с Сапиены началась страшная суматоха. Я пытался пробиться к Феликсу — куда там! Только по видеофону удалось поговорить.
— Какой он — Феликс Эрдман? В газетных снимках ничего не разберешь: сплошные кудри какие-то и маленькое лицо, глаз почти не видно.
— Так оно и есть. Нечесаный и самоуглубленный. Смотрит вроде бы сквозь тебя. Занятный.
— Улисс, но если все так смутно с этим… синхронизатором — да? — то зачем ты торопился выступить на Совете?
— И я еще буду выступать, — сказал я, отводя толстую от снега еловую ветку, и снег посыпался нам на головы. — И друзей подговорю, пилотов. И твоих лингвистов. И тебя вытащу на трибуну.
— Ты можешь говорить серьезно?
— Серьезнее никогда не говорил. Чем больше мы будем добиваться на Совете, тем скорее…
— И ты убежден, что этот… синхронизатор позволит преодолеть пространство и время?
— Не знаю. Говорю же — пока голая идея. Но нужно ее овеществлять.
Мы помолчали. Где-то над головой стучал дятел, я хотел разглядеть лесного работягу в белых переплетах деревьев, но не увидел.
— Ты знаешь конструктора Борга? — спросил я, взяв Андру под руку.
— Конечно, его мало кто не знает.
— Ну вот. Когда я выступал, Борг посматривал на меня и усмехался. А потом сказал, что в жизни еще не слышал такого бредового выступления. Веселый человек.
— Улисс, так ты… ты и правда хочешь лететь за пределы Системы?
— Полечу, если пошлют. Если не состарюсь к тому времени.
— На Сапиену?
— На Сапиену. Для начала.
— И можно будет вернуться не сотни лет спустя, а…
— Улечу в среду, а вернусь в субботу. Может, даже в прошлую субботу.
— Опять начинаешь дразнить? — она выдернула свою руку из моей. — Просто ты решил прославиться, потому и выступил на Совете. Чтобы все увидели по визору, что есть на свете Улисс Дружинин.
— Конечно. Мне не дает покоя слава знаменитых футболистов прошлого века.
Мы вышли на опушку рощи. Слева глыбой сине-белого льда высился один из прекрасных корпусов Веды Тумана, справа, за невысокими заснеженными холмами, за перелесками, угадывались в дальней перспективе строения Учебного космоцентра.
Аэропоезд домчал меня до Подмосковья за семнадцать минут. Город, еще в прошлом веке разросшийся вокруг Института физических проблем, уже зажег огни в ранних зимних сумерках. Мне пришлось пройти несколько пустынных кварталов старой части города, обреченных на слом, там и сейчас что-то бухало и рушилось, автоматы делали свое дело.
Феликс жил в старом доме-коробке на границе новой части города. Автоматы-бульдозеры подобрались к этому дому почти вплотную, и мне казалось, что в нем никто не живет. Окна были освещены только в последнем, пятом этаже.
Квартира, должно быть, уже не отапливалась. От тусклой лампочки под низким потолком, от неуютного застоявшегося холода — от всего этого мне стало вдруг печально.
Я заглянул в комнату. Феликс в немыслимом комбинезоне из синтетического меха, какие увидишь разве в музее полярной авиации, стоял спиной ко мне и с кем-то разговаривал по видеофону. В скудном свете мне представилась картина полного запустения и изумительного беспорядка, достигнутого, как видно, многолетними настойчивыми стараниями. На столах, на полу и подоконниках стопками и вразброс валялись рукописи, магнитные и перфорированные информкарты, пленки вперемешку с обертками от еды, пластмассовыми тарелками. На пыльной крышке визора красовалась незнакомая мне математическая формула, выведенная пальцем.
— Хорошо, хорошо, — говорил Феликс в коробку видеофона. — Завтра обязательно.
— Я слышу это уже второй раз, — отвечал мужской голос с отчетливыми нотками безнадежности. — Ты меня просто убиваешь, дорогой товарищ. Ты срываешь план, ты прогоняешь ребят, которые хотят тебе помочь…
— Хорошо, хорошо, завтра, — повторил Феликс.
— Ты мерзнешь, вместо того чтобы жить в современном доме с современными удобствами…
— Завтра непременно, — сказал Феликс и выключился.
Он кивнул мне и присел на угол стола, подышал на пальцы, потер их. Мне показалось, что я слышу чей-то негромкий храп.
— Садись, Улисс. Где-то тут было вино, — Феликс огляделся. — Поищи, пожалуйста, сам.
— Не хочу я вина. Зачем ты меня вызвал?
— Ах да! — Феликс подошел к двери во вторую комнату, приоткрыл ее и позвал: — Старший, выйди, пожалуйста, если не спишь.
Храп прекратился, раздался звучный, продолжительный зевок. Вслед за тем из темной спальни вышел плотный человек лет сорока, в котором я с изумлением узнал конструктора Борга. Того самого, который назвал мое выступление на Совете бредом.
Поделиться книгой: