Помоги проекту - поделись книгой:
Алан Кубатиев
Цитата из Гумбольдта
1
ОСЕННЕЕ ПОЛЕ, УСТАВЛЕННОЕ ДЕСЯТКАМИ КЛЕТОК, ВОЛЬЕР, аквариумов и лабораторных столов с большими контейнерами, было четко видно на всех сорока экранах. Между клетками стояли металлические стеллажи с приборами.
Робот-оператор скользил внутри круга, и установленные по желтой
окружности камеры снимали каждая свой сектор. Суетились и встревожено хрюкали свиньи, лисица бегала из угла в угол, попугав порхали в вольере, рыбы плыли в аквариумах; общий план давал ощущение движения, разнообразного и непрекращавшегося, подчеркнутого мелькающими зелеными цифрами в нижнем углу экрана. Животные и насекомые, птицы и пресмыкающиеся — этот странный зоопарк выглядел панически нелепо среди пустой ровной степи, как претенциозный кадр из авангардистского фильма.
И вдруг все прекратилось. Холодный ветер чуть теребил невысокую траву, и это было единственное движение, уцелевшее в этом мире. Звери, как по команде повалившиеся на пол клеток, птицы, пестрыми комками осыпавшиеся с насестов, рыбы, всплывшие брюхом вверх, — это было последнее состоявшееся движение. После него все были явно и несомненно мертвы.
Те, кто наблюдал это в огромном подземном зале, уставленном сотнями компьютеров, молчали.
Худой негр в штатском, окруженный военными, среди которых не 6ыло ни одного чином ниже полковника, долго смотрел на дисплей, в безмятежные времена показывавший маршрут какого-нибудь атомного бомбардировщика или космической суперпушки. Лед молчания охватил и его. Но ему пришлось дотянуться до тумблера и включить связь.
— Полная санация. Код красный. — Он слегка задыхался. — Повторяю. Полная санация. Код красный.
— Понял. Код красный, — громыхнул динамик. Штатский переключил динамик на головную гарнитуру, потому что знал следующий вопрос. И ответил на него, разомкнув пепельно-серые губы:
— Включительно. Повторяю: включительно.
Молчание опять наращивало слой за слоем, но вдруг в динамиках треснул гулкий удар, а. затем режущий вой завершился десятками гулких ударов. Электроника мгновенно понизила мощность звука до гигиенических стандартов, и оранжевые облака напалма плясали на экране почти беззвучно, словно подчиняясь новому закону природы. Камера стремительно поднималась вверх. С высоты в сотню метров было хорошо видно, как джипы и автобусы, панически виляющие по степи, один за другим становились клубами огня и черного дыма. В кадре мелькнуло звено ракетоносцев, уходящих на новый боевой разворот.
Штатский, не глядя на экран, поднялся, отодвинул кресло и пошел к выходу из зала; кто-то из полковников дернулся было за ним, но он остановил его яростным взмахом руки.
Он шел по коридору, пока не нашел дверь без стеклянной панели и не толкнул ее.
За столом сидел какой-то клерк в мундире, немедленно подскочивший и приготовившийся отрапортовать, но штатский коротко сказал: «Вон».
Усевшись в неприятно теплое кресло, он расстегнул пиджак, достал из подмышечной кобуры «беретту» и положил ее поверх бумаг. Затем выдернул из держателя конверт, подтянул к себе желтый линованный блокнот и некоторое время смотрел на него.
— Мои дорогие, — сказал он вслух. — Мои дорогие. Надеюсь, вы сумеете простить меня…
На листе появились те же слова, выведенные жестким уверенным почерком.
2
Без костюма от Эда Бахчиванджи человек, сидевший в огромном кресле за исполинским столом под сенью необъятного, как потолок планетария, флага, выглядел бы как побитая собака.
Второй из двух людей в этой комнате не походил ни на какое животное, а если и походил, то зоологи его еще не открыли.
Насмешливый и бодрый, он дымил огромной сигарой, а костюм его не приходился шедеврам Бахчиванджи и Мак-Ларена даже троюродным: заношенный пиджак из гонконгского твида с кожаными налокотниками, обвислые бежевые штаны-докерсы, а галстук был из числа тех, что дарят потехи ради на Рождество.
Человек-Побитая-Собака сидел, закрыв лицо ладонями и время от времени свистяще вздыхал, а на выдохе поматывал головой и шептал: «Боже, Боже, неужели ты нас оставил… Неужто, Господи?..»
Сквозь ладони он и заговорил.
— И вы абсолютно уверены, что не осталось никакого способа?.. — невнятные слова модулировались обломками прежней властности.
— Ни единого, — с непонятным удовольствием отвечал куривший.
— Что ж… — Глубоко вдохнув, Человек-Псбитая-Собака медленно, с усилием, как на уроке медитации, выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. — Нам осталось…
— Ровно два часа пятьдесят три минуты сорок секунд… — с тем же непонятным удовольствием отвечал второй.
— Хорошо. Вы на связи с Экспертным Советом?..
— Да. Пока линия отключена. Однако если забрезжит хоть какая-то идея, то я немедленно получу сигнал… — Курильщик помахал крошечным телефоном.
— Замечательно. — Стоявший у окна повернулся и зашагал по кабинету. — Скажите, Петчак, почему вы перестали звать меня по имени?
— Теперь это не имеет ни малейшего значения, ваше высокопревосходительство… — Курильщик вынул сигару изо рта и положил в древнюю складную пепельницу, которую всегда приносил с собой.
— Но работать ко мне вы все-таки пошли? — Каблуки его высокопревосходительства терзали тусклый ковер, подарок последнего шаха Турана. — А, Бенедикт?..
— И что с того? — Защелкнув пепельницу, Петчак с хрустом потянулся. — Хоть в чем-то я вас подвел? Знаете, если бы вы успели подать в отставку, многие ваши друзья остались бы вашими друзьями не из-за вас, а из-за себя. Чтобы доказать себе, что они порядочные люди и служебное положение друга для них ничего не значит. Прекрасный довод, не лучше и не хуже других. Но, видите ли… Вы бы для них все равно значили меньше, чем они сами. А в нашем случае… — Он ухмыльнулся. — Вы первый человек для двух третей мира. Вы ставите задачу и шлете, как писал де Нерваль, «неразумное количество слуг» решать ее. Но слушаете-то вы все равно меня…
— Мда. — Его высокопревосходительство на секунду замедлил шаг. — Верно, честная вражда куда лучше слабой дружбы… Однако, до чего же я вам неприятен…
— Хотите, чтобы я еще раз ответил, что это теперь не имеет никакого значения?
— Нет, спасибо. Давайте лучше еще раз посмотрим, что у нас в сухом информационном остатке…
Гигантский дисплей в углу вспыхнул картиной холодного осеннего поля.
— Все стандартные меры безопасности были приняты… — пояснил Петчак. — Но нам сообщили…
— Кто, Посредник?..
— Да, конечно, кому же еще…
— Кстати, сколько было сделано попыток допросить Посредника с применением… ну, вы понимаете?..
— Семь, — любезно сообщил Петчак. — И все кончались одинаково. Информация нулевая. При любой попытке даже определить степень отработанности Посредники утрачивали пересаженную личность. Альфа и бета ритмы на энцефалограмме предельно сглажены, все процессы заторможены. Никакой интеллектуальной деятельности, только жизненно важные функции — дыхание, сердцебиение, дефекация… Кормление полупринудительное. Если не поддерживать эти «овощи» искусственно, с помощью систем жизнеобеспечения, пару дней спустя они погибают. Двоих держат до сих пор, но изменение никаких, все очень напоминает такую добротную кому, классические флэтлайиеры… Они тоже умрут. А новым Посредником через полчаса после м-ммм… развоплощения становился кто-то из окружавших — критерии отбора и механизм пересадки неясны абсолютно. Час назад мне сообщили, что в международном экипаже на орбитальной станции уже двое Посредников… Одним из них является наша соотечественница… Изоляция бесполезна. Метемпсихоз, так сказать…
Он усмехнулся и помахал сигарой.
— Ну, а сейчас — самое интересное… Следите за телеметрией…
Оба смотрели на экран и снова чувствовали, что дыхание задерживается, что они пытаются поймать ТОТ момент и, как сотни раз прежде, не сумеют… Можно было смотреть с большим замедлением, можно было раскладывать оцифрованное изображение на фрагменты и анализировать мельчайшие различия, но итог был тем же, ни разу не поменявшимся в ходе двенадцати демонстраций, состоявшихся в двенадцати разных странах Земли.
— Ф-ффу… — Его высокопревосходительство перевел дыхание. — Сотый раз, и все равно дивлюсь…
— Да, — безмятежно согласился Петчак, делая пометку в электронном блокнотике. — Привыкнуть невозможно. Даже профессионалы в конце концов ломаются. В молодости я протестовал против смертной казни не потому, что мне было жалко преступников, а потому, что видел, в кого превращаются исполнители… Ну что ж, давайте подведем итоги!
Положив сигару на полированный стол (около ее тлеющего кончика медленно возник молочный ореол, означавший загубленную полировку), он нажал кнопку блокнота, а потом небрежно бросил его рядом с сигарой.
— Ни один прибор ничего не зарегистрировал. Изменения магнитного поля отсутствуют. Датчики показали только одно: у всех животных одновременно остановились дыхание и прекратились обменные процессы Никаких травм и ран, никаких повреждений внутренних органов, кроме воспоследовавших. Время смерти приблизительно одно и тоже, за одним-единственным исключением… — он нервно хохотнул. — Тараканы, эти великие существа, умирали дольше всех! Почти семь секунд!.. Но умерли и они. И еще. Пробы, взятые в пределах круга с глубины ста восьмидесяти сантиметров, показали полное отсутствие микроорганизмов, точнее, живых микроорганизмов. Доктор Гиршман предложил новый термин — тотальная девитализация.
Его высокопревосходительство болезненно сморщился.
— Да… И микробы тоже… Но, может быть…
— Нет, — с тем же странным удовлетворением предугадал вопрос Петчак. — Именно это нам и сообщили. Посредник, до воплощения механик-водитель бронемашины мастер-сержант Хенрик Гогоба, сообщил, что увеличить круг можно до любой величины, вплоть до окружности экватора и практически на любую глубину. Особенно унизительно было то, что нам беспрепятственно позволили устанавливать любую аппаратуру и делать любые замеры. Дескать, позабавьтесь… Вопросы о природе воздействия остались без ответа. Вопрос о глобализации воздействия получил утвердительный ответ. Все уточнения и попытки получить цифры остались без ответа, вернее… — Петчак щелкнул блокнотом, — посредник ответил: «Не видим необходимости в точных характеристиках. Ваша цивилизация неспособна создать необходимые средства защиты, и дело не в технологии. Стоит ли терять время? Неужели вам недостаточно того, что вы восприняли с помощью ваших органов чувств? Поверьте, они вас не обманывают…»
Отложив блокнот, он добавил с нервным смешком:
— Жена Гогобы требует пенсии по утрате кормильца, а Министерство обороны обороняется, утверждая, что кормилец не только вполне жив, но еще и незаконно оставил службу…
Его высокопревосходительство так же нервно отмахнулся: — етчак, не до пустяков, пусть этим занимаются юристы…
— Сомневаюсь, что за час они придут к адекватному решению.
— Я сам юрист и знаю, что даже за семь минут до тотальной смерти они будут обсуждать стратегию ведения процесса и наличие прецедентов… Но хватит. Похоже, эти… новые хозяева точно знают, что такое жизнь, где она находится и как ее извлекать. Хорошо бы научиться у них ее запасать и добавлять…
— «Искусство возможного», ваше высокопревосходительство, — ласково напомнил Петчак. — Не стоит загадывать так далеко, хотя…
— Действительно, не стоит, — его высокопревосходительство резко повернулся на каблуках и встал перед столом. — Ну что ж, Петчак! Вперед! Через реку и в лес, как говорил Джексон Каменная Стена! Скрипя зубами, говорим: «Да!» Будьте вы прокляты! «Да!..» Чтоб вы за это заплатили так же, как мы! Не тем, что вы забираете у нас, а тем, чего мы наглотались, — унижением, ужасом, беспомощностью…
«Да!..»
Переведя дыхание и утерев яростный пот, он хрипло добавил: — Надеюсь, они это слышат… Конец документа. А теперь, Бенедикт, пока мы еще живы, расскажите-ка мне, в чем же я перед вами провинился и посмотрим, успею ли я попросить у вас про…
Какое-то слабое, необычное и неприятное чувство заставило его обернуться к Петчаку.
Мопс, грустно подремывавший у кресла, подскочил, тоскливо взвыл и метнулся под стол.
В материалах Петчака не было ни слова о реакции животных на Воплощение, почему-то подумал он…
Посредник недоуменно крутил в руках маленький телефон, лотом положил его на стол и отложил сигару.
— Повторите, пожалуйста, ваше согласие, — ровно попросил он, улыбаясь, брезгливо стряхивая пепел с твидового лацкана. — Если возможно, держитесь формул, принятых вашей цивилизацией, дабы наше сотрудничество отныне воспринималось вашими сопланетниками позитивно и не вызывало ненужных реакций…
3
Сидеть за столом Руслан умел, и все равно за ним нужно было следить. Лена проследила, чтобы он допил какао. Потом позвала:
— Русланчик! Надень курточку и возьми ранец, а я пока выведу Арника!..
Руслан молча и сосредоточенно отхлебывал какао. Потом со стуком опустил кружку на стол, повернулся и, как деревянный, зашагал к вешалке.
Трехлетний черный ризеншнауцер, прозванный за масть и мощь Шварценеггером, звавшийся в собачьем паспорте соответственно Арнольдом, а по-домашнему Арником, радостно подскакивал и басовито бухал, норовя облизнуть все лицо сразу, но Лена уворачивалась и пристегивала к ошейнику поводок. Раньше процесс занимал вдвое больше времени, потому что надо было еще застегнуть намордник, чего пес терпеть не мог и яростно сопротивлялся, а за выгул без намордника некоторые соседи загрызли бы насмерть и пса, и ее, и Руслана. Пес ненавидел пьяных и наркотов и еще почему-то безошибочно выбирал членов Содружества Социально Не-Защищенных (именно так писалось на их листовках), то есть организованных бомжей и полубомжей, и гнал их со своей, как он считал, территории. После каждого подвига Арника приходили юристы Содружества и закатывали длинные угрожающие разговоры о предполагаемых процессах, но избавиться от пса было бы черной неблагодарностью: он дважды спасал ей сына.
Теперь все изменилось. Соседи ненавидели их по-прежнему, но боялись настолько, что при встречах заискивающе улыбались и расхваливали Арника за красоту и ум. ССНЗовцы вообще перестали появляться даже в соседних дворах. Участковый мрачно козырял при встрече. Впрочем, мрачно козырять он стал еще после того, как откровенно предложил ей переспать в обмен на замятие очередного скандала, а она с отчаяния позвонила школьной подруге, отец которой получил какой-то важный пост в Арендном Комитете. А потом Русланчика взяли в Аренду… И все пошло как у десятков тысяч других семей на этой забытой богом планете. Можно было бросить опостылевшую работу, платить любые деньги выученным в «Save the Children» няне и педагогу, да скоро и они не понадобятся. Одно плохо: Руслана увозили через каждые сутки и возвращался он измотанным, спящим на ходу, но отдыхать ему не разрешалось. По контракту ему нельзя удаляться от Базы более, чем на пятьдесят километров, а кроме парка имени Панфилова, в этом радиусе ничего не было.
— Ну-ка, ну-ка!.. — прикрикнула она. Пес, опроставшись, нацелился погулять в свое удовольствие и радостно волок ее к хилому карагачевому скверику. — Фу! Домой! Нет времени!..
Руслан стоял уже в курточке и с ранцем на плечах, монотонно раскачиваясь и что-то бормоча едва слышно. Как всегда, сердце мгновенно стиснуло, но теперь боль приходила быстрее — надежда хорошо заменяет валидол.
Как всегда, на перекресток они вышли в тот момент, когда с Донецкой на Пудовкина выкатывал серый автобус — громадный, с темными непрозрачными стеклами, жуткий в своей бесшумности. По борту медленно извивалась лилово-оранжевая эмблема, знак, похожий на перекрученную кирилличную «А», и все, кто видел, ни секунды не сомневались, что это сокращенное «АРЕНДА». Арендаторов никто никогда не видел, а Посредники только сообщали, не объясняя ничего. Иногда ей казалось, что автобус дожидается только их, стоя всю ночь где-то в ближнем переулке, и трогается в тот самый миг, когда они с Русланчиком выходят из подъезда. Пару раз она с Арником обошла ночью все закоулки микрорайона. Однажды привиделось во сне, как автобус медленно вырастает из жуткого ничто, какой-то клубящейся пузырчатой мерзости… Ей никогда не удавалось различить, сидит ли в автобусе кто-нибудь еще — даже водителя не было видно.
Дверь поднялась вверх, как нож гильотины, пахнуло теплом, каким-то дезодорантом, и одновременно черным языком под самые ноги выехал ребристый трап.
— Доброе утро, Елена Евгеньевна, — сказал бесплотный и бесполый голос откуда-то изнутри. — Здравствуй, Руслан. Мы радостно ожидаем тебя.
Мальчик привычно выпустил ее руку, сосредоточенно, словно отмеряя расстояние, шагнул вперед, на трап, и вдруг, повернувшись на уже почти втянувшемся трапе, взглянул на нее, помахал рукой и хмуро улыбнулся.
— У меня сегодня много работы, — хрипловато сообщил он. Помолчал и добавил: — Мам.
Когда Лена поняла, что бежит за автобусом, серая громадина уже поворачивала к центру города, набирая скорость и исчезая в направлении проспекта Ахунбаева. Остановившись, задыхаясь и глотая радостные слезы, она шептала; «Господи!.. Господи!..», пытаясь не поверить тому, что увидела, и уже рыдала в голос, чувствуя, что не поверить нельзя.
4
Здоровенный, обтянутый настоящей, вытертой местами добела кожей, чемодан миллион лет назад был сделан в Народном Китае и куплен дедушкой Чипы для гастрольных поездок. Прожив долгую бурную жизнь, утратив ремень, замок, пару заклепок и еще что-то, чемоданище был безжалостно заменен роскошным «Самсонайт Краш Пруф» и сослан в чулан для хранения всякой дряни. Но для сегодняшних нужд он подходил как нельзя лучше — Дарума просто заурчал от удовольствия, когда Чипа с Морганом выволокли антиквариат да свет и протерли куском старых джинсов.
Яблоки Нурик уже купил и привез. Выбрать было не так просто: при любой проверке слишком хорошие могли вызвать у патруля Арендной полиции желание как следует черпануть, и в результате случайно груз мог быть обнаружен; слишком плохие могли вызвать неудовольствие или подозрение и, как следствие, более серьезный шмон… Желтоватая некрупная грушовка, запашистая, ровная и чуть надбитая, выглядела как надо.
Дарума сидел на скамейке в тени, рядом с мешками, подобрав под себя толстую ногу, почесывал толстый живот, благодушно помаргивая толстыми веками — круглый, славный и безобидный, он обманывал всех, даже знавших его. Чипа стоял за кустами с бесшумным пластиковым «глоганом», когда «апошки» решили вежливо проводить командира до патрульного вездехода, потому что его документы были просрочены. Аповский сканнер запросто выкачал бы все подчистки, переклейки и микроповреждения защит.
Дарума вперевалку дошел до машины, поставил ногу на подножку и неудачно так с нее сорвался. Заохал, согнулся, ухватившись за колено; когда апошки бросились помочь, он вбил одному ребра в сердце, а другому, лапнувшему «скорую» кобуру, носовые кости в мозг. Чипины умения не понадобились — командир строго-настрого приказал палить, только если апошки успеют дернуть железо.
Теперь у них появилась пара аповских пушек с полными зарядами, аповский сканер и аповский коммуникатор; на котором слушались все переговоры и раскодировались текстовые сообщения; даже когда коды начали менять, Морган расколол алгоритм, и они спокойно читали сообщения патрульных… Жаль, нельзя было взять тачку, которую могли отследить. Машину даже поджечь не удалось, поэтому Нинка засадила термитную гранату внутрь, хотя Нурик свистел, что они и внутри несгораемые. Вот бы посмотреть, что там осталось? Но на этом сыплются все фрайера, а они, слава богу, уже почти профессионалы — как-никак, четыре акции, всего один накат и ни одного трупа с их стороны… Поглядывая на руки уютно жмурившегося командира, Чипа ощущал одновременно восхищение и легкий холодок там, где хрустнула тогда грудная клетка аповца. Самое жуткое в Даруме и было вот это — толстые пальцы с бугристыми, как осетровые хрящи, квадратными ногтями. Когда-то, болея гриппом, Чипа прочитал книжку, где был рассказ про тетку, подглядывающую за игроками в казино. Она смотрит только на их руки; руки у всех разные, и по ним она узнает больше, чем по мордам и по всей остальной внешности. Порукам Дарума получался настолько страшненький; что приходилось гнать от себя всякие ненужные мысли…
Чипа доволок чемодан до крыльца, потом втащил в дом и с матерным шепотом попер в дальнюю комнату, под Нинкину кровать.
Нинка спала или притворялась, что спала, прямо поверх покрывала, подобрав под себя ноги в старых кроссовках. Лежала лицом к стене и не повернулась, даже тогда, когда он со скрежетом принялся заталкивать чемоданище под кровать. Нурик, зашедший следом, помог ему.
Разогнувшись, они присели на маленький диван, Чипа вытер лицо и руки, затем пошел к холодильнику за водой, а Нурик принялся озираться. У Чипы в доме он не был, да и знакомы-то они были всего две недели — Дарума привел и коротко приказал работать вместе. Вчера он пригнал тяжеленный грузовик и поставил его в саду. Нурик офигенно водил, был классным механиком и мог из любого «сарая» сделать машину для Большого Кольца. Больше о нем Чипа и другие ничего не знали.
— А это кто? — Нурик кивнул на портрет худого улыбающегося мужчины в очках. Рисунок был приколот к стене, прямо так, без рамки.
— Никто, — коротко ответил Чипа; откручивая крышку с горлышка. — Портрет неизвестного работы неизвестного художника.
Нурик хохотнул.
Звякнули пружины. Рывком повернувшись, Нинка села на кровати, потом так же рывком встала и выбежала из комнаты.
— Чего это она?.. — Нурик поглядел ей вслед и вопросительно повернулся к Чипе. — Обиделась? А чего ты сказал?..
— Все-то тебе надо знать… — сквозь зубы выдохнул Чипа. Крышка сидела мертво, пальцы скользили по запотевшему пластику и срывались. — Командир приказал проверить?.. Или по своей инициативе?
— Дурак ты, — 6ез особого запала сказал Нурик. Отобрав у Чипы бутылку, он одним рывком свернул пробку и глотнул пару раз. Потом сунул минералку Чипе. — Мне-то какое дело? Это вы чего-то заколбасились!..
Чипа не взял бутыль. Он смотрел перед собой, и лицо у него было серое.
— Нинка отца рисовала год назад, — невнятно сказал он. — Он пианист, как дед… Был то есть.
Поделиться книгой: