Помоги проекту - поделись книгой:
Побег невозможен. Нам предстоит прожить свой век на грохочущем железе, среди железного неба, в железном роторе рукотворной цивилизации. Но смысл нашего пребывания в ней, нашего сотворения нового, более счастливого и разумного мира в том, чтобы, имея дело с железом, не отвергая его, не выплавляя из него обратно руду, внести в наш металлический, жестокий, оставленный духом мир наш дух, нашу веру, наше упование на земное счастье, на возможность цветения, и этой верой и упованием одухотворить, освятить грозные объемы вмененного нам бытия. Этим подвижничеством, не единичным, а всеобщим, всенародным, всеобщим усилием духа, превратить сталь в свет, камень в хлеб, воду в вино, жестокие гимны машине и оружию в светлые хоралы, обращенные к любимой женщине, другу, собратьям и сотоварищам, к народу и Родине, к матери-природе, к звездам небесным. Чтобы сквозь рокот угрюмых двигателей, технотронный визг и скрежет роботизированной культуры зазвучало "Радуйся, благодатная!" — и на этот зов откликнулась всякая ожившая, воскрешенная душа.
Владимир Семёнович Маканин
ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ
Святые различались, как различаются сейчас писатели. Были святые — страстотерпцы, были святые — молчальники, были бунтари разного рода. В каком-то смысле нынешнее время перехватило у церкви эту инициативу. Мы вспоминаем их жизненный путь, их биографии, их подвиги, их страсти — скажем старым словом — и действительно нам это помогает выжить, как в свое время помогали людям выжить дни святых. Тут нет противоречия с церковью. Литература тоже духовна. Духовное русло литературы инициировалось церковью. В этом перехвате инициативы нет ничего обидного ни для той, ни для другой стороны. Дни святых остаются. Но факт — есть факт. Мы собираемся в дни великих писателей, чтобы выжить. В этом смысле Лев Толстой нам важен… Анатолий Ким прекрасно сказал о том добром начале, которое Толстой видел в человеке, но мне хочется добавить: прежде всего нас поражает в Толстом мощь… Мощь таланта, мощь жизни. Внутренняя смелость браться хоть за пьесу, хоть за роман, хоть за рассказ. За что угодно… За собственную жизнь, что, безусловно, самое тяжелое. Сделать из своей жизни легенду. Не легенду дуэльного выстрела, а сделать ее личным усилием, личной трагедией…
Александр Андреевич Проханов
КРИСТАЛЛОГРАФИЯ МАКАНИНА
Среди открываемых Маканиным типов мне особенно интересен тип провинциала, являющегося в Москву, — отражение непрерывного, размытого в веках притока свежих, полнокровных сил с русских окраин в центр. Являлись целыми семьями, родами, селами, почти целыми областями. Гнездились в столице, создавая в ней свою Россию, свою державу, уменьшенный рисунок огромного, размытого между трех океанов чертежа. Поэтому-то в "маканинских" московских квартирах, московских конторах, московских лабораториях и общежитиях видна вся Россия. Дышит Урал, волнуется оренбургская степь, зеленеет уссурийская тайга. И эти пришельцы — вовсе не те, недавно описанные межеумки, между городом и селом, между водкой и молодкой, бремя для села и для города, предмет наших литературных сожалений, оплакиваний, возведенный чуть ли не в национальный тип и характер. Нет, маканинские провинциалы из своих городков и поселков садятся на скамьи столичного университета, занимают посты в НИИ, рассчитывают баллистику ракет, строят, думают, вкалывают, гоняют на машинах, обзаводятся семьями, без особого комплекса перед столицей, ну, разве лишь с самым малым, с самым тайным, дающим силу их честолюбию, направляющим их неистраченную в провинции энергию.
Маканин создает свою оригинальную философию, свою "метафизику".
Слежу за его эстетикой не менее пристально, чем за социологией. Он мастер коротких, чуть условных диалогов, в которых, как в магнитных ловушках, улавливает плазму сильных и жарких состояний его ирония, обращенная не только на персонажей, но и на себя самого, позволяет ему сохранять выгодную дистанцию между творцом и действом, заглядывать в это действо со всех сторон и вдруг в финале снимать эту дистанцию мгновенным, разящим приближением, слиянием, и в этом стремительном, сверхскоростном слиянии много истинной боли, иногда до слез.
Я люблю мир Маканина, жесткий, структурный мир, в котором он по открытым ему одному законам заключает хаотический рой явлений, непроизвольных человеческих действий. Он строит свою кристаллическую решетку, превращает перенасыщенный раствор современной социальной Среды в четкие кристаллы своих рассказов, повестей и романов. Конечно, народная жизнь — не кристалл. Она — стихия, неочерченная, огнедышащая. Но всякий, кто хочет ее узреть, не опалив при этом глаза, строит свой собственный уникальный прибор, вставляет в него свои стекла, свои горные хрустали, свою уникальную оптику. Загляните в новую книгу Маканина напряженными, ждущими чуда глазами, и прибор заработает.
Руслан Тимофеевич Киреев
“НА КРУГИ СВОЯ”
На мой взгляд, лучшая маканинская вещь — это "Голоса". Да, она фрагментарна, да, она не имеет конца. Но лично мне это внушает надежду, что рано или поздно Маканин вернется к ней и напишет — нет, не конец, у книг такого рода не может быть конца, — продолжение.
Давно освободился от беллетристических пут Андрей Битов, а, скажем, Анатолию Киму они, по моему ощущению, мешают. Мне остро интересно все, что делает этот писатель, я отдаю должное той непомерно трудной формальной задаче, которую он поставил перед собой в "Белке", но из всего, что я читал у него в последнее время, мне больше всего пришлись по душе этюды о Владимире Лидине и безвременно умершем поэте Александре Орлове. Первый напечатан в "Литературной учебе", второй — в "Дружбе народов". Работы эти исполнены вдохновенно и ярко.
После "Живой воды" "Сороковой день" В. Крупина многим показался спадом, но для меня эта вещь, беспощадно-откровенная, вольная и страстная, явилась предвестником нового плодотворного этапа в работе писателя. Я и сейчас думаю так, хотя произведения, которые Крупин опубликовал после "Сорокового дня", надежд моих, признаюсь, не оправдали. Они тоже и откровенны, и вольны, но… как бы это сказать поточнее? Чересчур, что ли, откровенны. Чересчур вольны. "Свободная" — или "открытая" — проза тем и хороша, что свободна от всяческих регламентаций, но ведь и она подчиняется законам искусства, наипервейший из которых — чувство меры.
Юрий Валентинович Трифонов
ПОСТИЖЕНИЕ РОДИНЫ
В 1967 году в "Литературной России" появился рассказ никому не известного писателя "Свадьба". Трагическая история времен войны: любовь парня и девушки, ненависть к врагу, гибель, смерть и красота — чудовищная в огне этой смерти. В рассказе были достоверность и в то же время какой-то неподдельный, трогающий душу романтизм, от которого литература и читатели отвыкли. Рассказ "Свадьба" был замечен, он выделялся, его перечитывали, переводили.
Тогда было написано уже много, но напечатаны лишь "Свадьба" и несколько рассказов и очерков в областных газетах.
Александр Проханов по профессии авиационный инженер, работал в НИИ. Инженерия оказалась не главным в жизни, оставил, пустился в путешествия, работал в лесничестве в Карелии, водил туристов в Хибины, бродяжил с геологами по Туве. Все это — от страсти узнавания Родины, ее прошлого, ее будущего. Концы и начала — старики в ветхих избах, затерянных среди лесов, и ураганные скорости самолетов в поднебесье — соединение, слияние, неустанное движение, один путь. Редко кто из молодых писателей приходил в литературу с такой цельной и отчетливой, своей темой.
Тема Проханова — родная земля, народ, его корни, недра. Красота и радость, пребывающие в народе от века. Все это у Проханова слито и органично, все кровное. Почти физиологическое чувство Родины. Не сомневаешься в том, что он именно так чувствует, так видит и так верит.
В первых книгах Проханова "Иду в путь мой", "Желтеет трава", "Кочующая роза" — в крестьянах, рыбаках, партизанах, в старухах и детях, в молодых влюбленных женщинах, в каждом — выразились так ненатужно, легко, как бы ненароком, а потому чрезвычайно убедительно лучшие черты народного характера, те черты, которые относятся, говоря старомодно, к святому началу русской души: доброта, душевная мягкость, мечтательность и отвага.
Кроме умения заглянуть человеку в нутро, то есть кроме таланта человековедения, Проханову свойствен талант художника — его леса живут, его реки дышат, его воздух, снег, ненастье, поля исполнены живописной, пластической силы.
Страсть не покидает Проханова — страсть постижения Родины — значит, будут новые книги и в них любовь людей, рождения, смерть, шумящие леса, радость.
И его всегда будут узнавать сразу. Он заметен. Прочитайте эту книгу и убедитесь.
photo 4
Афганистан, перевал Саланг, 1985 год.
Сергей Ервандович Кургинян
ПО ТУ СТОРОНУ ЮБИЛЕЯ
(Размышления по поводу “госэкзистенциализма” Александра Проханова)
ПЕРВЫЙ РАЗ Я ОБРАТИЛ внимание на Александра Проханова в предперестроечный период. Сознательно не обновляя свои тогдашние впечатления, могу сказать следующее. Как все мы понимаем, использованное в ту эпоху понятие “застой” было неточным (чтобы не сказать больше). Жизнь вообще не может “застаиваться”.
Призрак исчерпанности и краха бродил по всем просторам всесильной все еще сверхдержавы. Не выразить это, делая молодой интеллектуальный театр (а я тогда был занят именно этим) было невозможно. Выразить — как? Через чьи тексты? Опираясь на классиков, которые, мол, все писали вперед на века, и надо только прочесть? Уязвимость подобных подходов для театра, чей воздух всегда современность и уникальное в современности — понятна. Но что тогда? Точнее — кто?
Масса талантливых людей из либерального лагеря упивалась призраком исчерпанности и краха. Это было отвратительно и бесперспективно. Остро или сдержанно фрондирующая группа говорила не о крахе и исчерпанности, а о якобы имеющемся “молодом напоре”, сдерживаемом теми, кто целиком в прошлом. Говорила скучно. Мелко. В самом общем и единственно для меня (тогда и сейчас) значимом плане — несовременно. Что оставалось? Как ни странно — оставался поздний, мягко говоря, неровный Ю.Бондарев с его болью, апокалиптичностью, ощущением борьбы и беды. Но это легко можно было списать на возраст и ролевые функции — мол, уходят “эти” и свой уход представляют как сверхкатастрофу. Нужно было нечто молодое, недвусмысленное, готовое бороться и — ощущающее и впрямь почти апокалиптический масштаб вызовов.
Тогда меня и познакомили с творчеством А.Проханова. Где-то в это же время (уже началась та самая перестройка) Алла Латынина назвала Проханова “соловьем Генерального штаба”. Она хотела этим подчеркнуть дефекты данной творческой фигуры. Но для меня подобная метафора была вовсе не клеймом, а скорее наоборот. Исчерпанность, крах должны были найти антагониста. И чем Генеральный штаб хуже других? Может, он, этот штаб, примет вызов? Тогда — в каких формах, с опорой (неминуемой в случае принятия таких вызовов) на каких “соловьев” и какие “трели”?
Прочитав Проханова, я испытал сложное чувство. В чувстве этом разочарование и уважение определенным образом переплетались. Я не увидел никакого “соловья Генерального штаба” — и в этом для меня был минус. Я увидел молодого преемника Бондарева, причем единственного преемника, несущего в себе тот же заряд “беды и борьбы”, государственности и понимания того, как далеко зашел распад, и сколь масштабны предстоящие испытания. Я бы определил это как экзистенциализм с опорой на государственность. Или же — “государственность как Я”. Это уязвимо и интересно одновременно. Уязвимо — поскольку экзистенциализм всегда удушается государственностью. Экзистенциализму нужен бунт. Ему нужно кричать свое “нет!” некоей сверхмашине, массам и аппаратам. Государственность же хочет большего, чем экзистенция с ее Я. Она хочет “мы”, хочет “эйдосов” — “соловьиности” в сочетании с тем, что она способна без лжи и натяжек “трелями” своими “подпитывать” (направлять, корректировать, сопровождать, насыщать, вдохновлять — суть не в этом).
Слабость и сила Бондарева и Проханова были в том, что составляло ядро осмысливаемой ими Ситуации. Маяковский мог петь Отечество как “Весну человечества”. Они хотели того же (каждый по-своему, конечно), но Весны не было. На дворе была глубокая дождливая осень. И — где-то рядом — страшная, ледяная зима.
Было еще одно различие в государственническом экзистенциализме Бондарева и Проханова. “Госэкзистенциализм” Бондарева опирался на живой” свой опыт Большой Победы. Опыт своих лейтенантов, отбросивших и добивших чужие злобные силы. И как только сам, в отдельности от этого опыта развертывающийся “госэкзистенциализм” Бондарева давал срывы, к нему приходили его лейтенанты (не виртуальные, а те, с кем жизнь свела на поле беды и Победы) и говорили: “Парень, окстись!” В отличие от Быкова, Астафьева и других, Бондарев своих лейтенантов не предал. У Проханова этого бесценного для “госэкзистенциалиста” опыта Победы: большой, нешуточной, настоящей, лично причастной — не было. Он гонялся хоть за каким-то подобным опытом по всему свету. Но судьба предлагала вместо Сталинграда — Афган. “Песок — плохая замена овсу”.
Наконец, сказать, что Алла Латынина была совсем неправа, тоже было бы неправильно. Соловьиные трели ГШ тоже в какие-то моменты улавливались. Но это были очень надрывные (нет, даже не фальшивые, а именно надрывные, причем почти нескрываемо-надрывные, с вкраплением “брехтовских отстранений”) — трели. И они плохо сочетались с “госэкзистенциальными” модуляциями. Я вынес из общения с прохановскими произведениями достаточно сложный и противоречивый опыт. Я понял, что речь идет о чем-то крупном, интересном, внутренне безумно неоднородном. Но ставить не стал.
Встретились мы с Прохановым впервые через несколько лет — в разгаре и ударе так называемой “перестройки”. Я был начинающим автором цикла “О механизме соскальзывания”. Он — уже маститым писателем, главным редактором журнала “Советская литература”. Передо мной сидел интеллигент — явно не в первом поколении. Человек едкий, современный, явно все понимающий. И — именно “госэкзистенциалист” до мозга костей. Причем какими-то творческими инстинктами чувствующий, что скоро придет его “звездный час”. Вот-вот придет. О воспевании Генерального штаба и иных сущностей подобный человек с ясным умом, очень концентрированной внутренней ироничностью и едкостью, вполне адекватным восприятием современности не мог помыслить на уровне глубокого, нутряного серьеза. По одной лишь причине — он понимал, что это не Генштаб, а труха.
По отношению, конечно же, к масштабу им осознаваемых вызовов. Воспевать же труху — это всегда надрыв, всегда коктейль из стеба и пафоса. И художник скрыть такого надрыва не может. А если скроет — значит, пишет умом, то есть он уже не художник. Проханов был на порядок умнее БОЛЬШИНСТВА из тех, кто занял к тому времени позиции в “советско-патриотическом” лагере, увы, современными, тонкими и умными людьми не перегруженном. Он был в этом лагере почти “белой вороной”. А вовсе не почитаемым “соловьем”. И это тоже было понятно с первого взгляда. Понятно было и еще одно.
Советско-патриотический сегмент нашей элиты формировался в застой весьма специфическим образом. Преимущественно (подчеркиваю: преимущественно, а не на сто процентов!) по полицейскому принципу. Шеф политической полиции получал задание “пугать Запад” некими ужасными (шефу подконтрольными) патриотами и выторговывать уступки.
Затем пугало убирали — или в лагерь, или в чулан. И так — до новой необходимости. В этой ситуации неполицейской могла остаться либо какая-то иная патерналистская группа, либо — совсем невыявленная “низовка”. Иных патерналистских групп было немного — партийная (как-то адекватная империи) и военная. Проханов был, очевидно, в военном (частично военно-партийном) сегменте совпатриотического патернализма. И потому — был чище и свободнее, современнее, открытее патриото-полицейских фигур.
Непартийный… Лишенный закомплексованности… Не связанный одиозными зацикленностями, он был многообещающей фигурой сразу во многих смыслах. И совсем многообещающей фигурой — в условиях перестроечного угара. Вот-вот что-то должно было состояться. И это состоялось, когда была написана “Трагедия централизма”. Эта статья Проханова очень впечатлила меня и политически, и… художественно… Да, именно художественно! И дело было не в том, что статья была прекрасно написана — четко, сухо, яростно, обнаженно, без патетических стебных коктейлей и каких-либо надрывов или трелей. Дело было в другом.
И это другое непонято и нераскрыто. И не может быть раскрыто вне введенного мною понятия “госэкзистенциализм”. Статья отражала и выражала время не только политически — образно. И — символически даже. “Звездный час” Проханова наступил! И это был “звездный час” госэкзистенциализма вообще. Ибо только в одной ситуации госэкзистенциализм преодолевает свою внутреннюю противоречивость — когда ВСЕ против государства, а один беззащитный индивидуум, одно Я — кричит этому: “нет!”.
Этот-то момент и наступил, когда государственный развал стал набирать обороты. Когда все машины, все аппараты, все информационные системы, парадоксально — ВСЕ ГОСУДАРСТВО (против которого экзистенциалист стихийно всегда “развернут и заострен”) работает на развал и против себя. И экзистенциалист может сказать: “ВЫ ВСЕ — за развал, а Я ОДИН против. ВЫ ВСЕ против государства (вы — массы, аппараты, “силы”, государство фактически, все “машины”, Система), а Я ОДИН — за”. Вот тут-то государственность и экзистенциализм соединяются, обнаженная шпага “против” становится шпагой “за”, а мунковский крик “нет” становится криком “да”.
Государственность и экзистенциализм находились в равновесии (редкий момент в истории!), средства были адекватны беде. Шероховатости на этом фоне были, но они были именно шероховатостями. Да их и было-то не так много! Но главное, конечно, не в этом. И не в том, что в погоне за осовремениванием архаической оппозиционной печати возникли “чреватые” в дальнейшем элементы копирования чужого стиля и интонации (которые, конечно же — политический фактор!)
Главное было в том, что экзистенциализм и государственность долго в симбиозе находиться не могут даже в уникально-благоприятные для этого симбиоза (в катастрофизме своем!) эпохи. Как не может долго главной нотой быть крик. Пораженная катастрофой общественная группа готова собраться под знаменами того, кто наиболее ярко выразил это “нет!” государственной катастрофе. Но дальше группе нужны “да”. Более того, группа — больна. Катастрофа никогда не прибавляет здоровья. Пушки 1993 года тоже не оздоровили климат в этой группе, как и поход на выборы “на крови” и все, что за этим последовало.
Экзистенция подсказывает — это порча, скверна, это “не то”. А государственность ищет державных вождей. В точности по тому анекдоту. Человек потерял деньги. Лихорадочно проверяет все карманы, кроме одного. Ему говорят: “А этот-то ты почему не осматриваешь?” А он отвечает: “Боюсь! А ВДРУГ И ТАМ НЕТ?”
Тем самым повторяет себя на новом витке коллизия “соловья Генштаба”. Хорошо быть “соловьем” некоей сущности, которая СУЩЕСТВУЕТ. Тогда, назовите это с издевкой “соловьем” или всерьез “жрецом” — есть право петь от СУЩЕСТВУЮЩЕГО ИМЕНИ и по СУЩНОСТНОМУ ПОРУЧЕНИЮ. Но если вместо сущности труха, если имя — блеф, а поручение — мистификация, то… То все зависит от ума и того, как твоя экзистенция связана с сущностями, по поводу которых приходится выдумывать это самое “от имени и по поручению”. Если нет ума — можно заливаться трелями и не замечать, что “гонишь пургу”. Но у Проханова ум есть. Если нет экзистенциальной связанности с Державой, то можно блефовать, мистифицировать и делать гешефт. Но у Проханова есть экзистенциальная связанность с державным эгрегором, есть живая боль по поводу возможности реальной государственной гибели. Долго быть одиноким криком, самодостаточным очагом бунта против бунтарства, грозящего государственной гибелью, невозможно. А становиться “соловьем Чего-то”, не обманывая себя, что это Что-то — суть Ничто, не дают ум и экзистенциальная связанность с державным эгрегором.
Между тем, для экзистенциалиста (государственнического — редкая разновидность — или любого другого) всегда есть соблазн провзаимодействовать с Ничем, уже не уговаривая себя, что это Ничто есть Что-то. И тогда крик переходит в смех, а смех переплетается с патетикой, а все это вместе, падая в Ничто, рождает радующие и пугающие причудливые фантомы, в которых гаснет Реальное.
Но поскольку Реальное, твоя Родина — и есть любовь, то гаснущие сполохи не чаруют, а пугают. И боль любви возвращает в Реальное. И тут же начинается неискренний “соловьиный цирк”. Экзистенция говорит: “Фальшь!” Государственность говорит: “Надо воспевать борцов!” А кто борец? Этот?! Да-да, конечно, он! Да-да, конечно, это обретенный Генштаб!! Но почему не получаются трели? И внутренний голос говорит: “Да потому, что это не Генштаб, а Штаб-ген!” И пугает собственный смех, и горечь смеха гасят патетической патокой. Но горечь не исчезает, а нарастает. А вместе с нею — боль за Державу. И необходимость найти Реальное там, где его нет. И гипертрофированное утверждение Реальности того, что отсутствует. И страх: “А вдруг и там нет?” И ведь действительно нет! А ты гипертрофируешь! И не веришь! И еще больше гипертрофируешь! Отсюда еще один виток надрыва. Страх и точное внутреннее понимание ряда несоответствий — вот что рождает этот надрыв. А надрыв рождает усталость. И тогда шестидесятилетний юбилей начинает восприниматься в чем-то еще и через призму этой усталости. Что в существующей ситуации абсолютно недопустимо. И к чему нет никаких оснований. То есть — просто совершенно никаких.
Вокруг идет какая-то новая жизнь: скверная, больная, но другая и новая. Требующая, чтобы на нее обратили внимание. Один пример. Вот-вот “номенклатурная советскость” частью совсем уж обратится в воспоминание, а частью специфически впишется в новый формат действительности. Впишется под одним всеобъемлющим лозунгом: “Фиг вам, а не ватники!” Между тем ватники более, чем актуальны (или то, что их заменяет в новой, стремительно накапливающей нищету реальности). Вот-вот начнутся первые толчки чуть ли не “новой пролетарскости”! И кто здесь окажется по какую сторону баррикад?
Таких примеров масса. Общественная группа, к которой надо обращаться, до которой надо доводить информацию и оценки, кристаллизуется не в лучшем формате. И этот тип кристаллизации определяется не только базовыми свойствами ядра этой группы. То есть с уже упоминавшейся мною “полицейскостью” большей части поздней совпатриотики. Хотя и это обстоятельство существенно. Можно круто проклинать некий МОСТ. И воспевать лидера державности. Но если лидер державности лежит под МОСТом, то госэкзистен- циализм проделывает весь путь от раннего романтизма с его революционным бунтарством до “Балаганчика” Блока и бекетовского “В ожидании Годо”. То бишь лидера…
И все же нам никуда не уйти от ответа — почему в этой среде не сформировался лидер. Что, среда вообще бесплодна? Почему не сделан решающий шаг от госэкзистенциализма к чему-то большему? Не созданы каналы вертикальной мобильности, поднимающие наверх доброкачественный материал? Сильно повреждена сама группа? Создан климат, в котором не может вырасти что-то стоящее — как в загрязненной воде не может вырасти здоровенный осетр, а вырастает только ротан?
Тогда кто создал этот климат? И кто не создал другого? Климаты ведь не Зюгановы создают! Что делают СМИ — обслуживают свою общественную группу, потакают ее худшим инстинктам, преобразуют ее, отстаивают лучшие свойства, формируют новые качества?
Между Экзистенцией Государственности и Реальностью — вещество Истории. Это вещество ждет. Оно плюет на шестидесятилетний юбилей — и правильно делает. Оно не слушает ссылок на усталость, отвергает надрывы и знать не хочет ни о каких исчерпаниях. Именно оно, это вещество, эта тонкая субстанция бытия — не дает задохнуться экзистенции и не дает протухнуть реальности. Это вещество фильтрует гнилые миазмы действительности и не дает им заразить экзистенцию дьявольским хохотом, циничным глумлением над своим собственным идеалом.
Все главные встречи еще впереди — по ту сторону юбилея. Экзистенциальная государственность — прожита. Получен опыт, совершены ошибки, достигнуты результаты. Впереди новые встречи. И главная из них — встреча с самой Историей. Встреча без дураков, без делегируемых посредников и статистов. Это главная встреча в любой человеческой жизни. Если человек ждет этой встречи и идет к ней — он молод. Когда она произошла — он бессмертен. И тогда смешно юбилярничать. Веря в Проханова и видя, на каком распутье он оказался, я, отвергая юбилярные жанры, с радостью пью за молодость, предстоящую еще главную встречу и путь к этой встрече. И за своего друга Александра Проханова.
Владимир Сергеевич Бушин
НА ТВОЕМ БЫ МЕСТЕ…
ЧТО БЫ Я ПРЕДПРИНЯЛ, сидя в высоком кресле главного редактора всемирно знаменитой газеты “Завтра” и вдыхая несказанный аромат своей собственной великой славы?
Прежде всего, я регулярно учинял бы нежные экзекуции своим сотрудникам, в первую очередь — заместителям. Например, я заботливо спросил бы одного из них: “Ты на кого работаешь, голубь, когда сочиняешь хвалебную до небес статью о романе Георгия Владимова “Генерал и его армия”, который тут же получает демократскую премию то ли Букера, то ли Пукера, то ли Какера?.. Ты кого поддерживаешь, ангел подколодный, когда ставишь в номер стихи безвестного графомана, который, вишь ты, грозится, что, как Кутузов отступающих наполеоновских солдат, он заставит коммунистов жрать конину? Ведь тогда у нас в редколлегии состоял сам товарищ Зюганов, коммунист № 1-бис. А таким коммунистам, как Бушин, конина в охотку. Он еще весной 43-го года на фронте под Сухиничами жрал ее, как и все братья-славяне, в обмотках, так, что за ушами пищало. Где тогда был твой графоман?.. Ты кого прославляешь, болезный, когда захлебываешься от восторга по поводу позорной постановки в Малом театре деревянной пьесы Солженицына “Пир победителей”? Шолохов писал о ней, что ее форма “беспомощна и неумна”, а если говорить о сути, то “поражает какое-то болезненное бесстыдство автора”. Неужели для тебя творец бессмертного “Тихого Дона” меньший авторитет, чем сочинитель уже ныне, при его жизни, никем не читаемых гроссбухов? Да ведь и сам он еще в известном письме к IV съезду писателей СССР в мае 1967 года отрекся от этой пьесы, а теперь видит, что власти-то никакой в стране уже не существует, никакого надзора за приличием нет, скоро без штанов ходить будут, и он полез на чердак, разыскал там замшелую рукопись, стряхнул полувековую пыль и с тем же болезненным бесстыдством помчался в Малый… Соображаешь ли ты, что делаешь, аспид, когда на первой полосе нашей газеты в день Красной Армии в одном ряду с портретами великих русских полководцев от Александра Невского до Георгия Жукова помещаешь — или это не ты? — портрет адмирала Колчака? Да это же беспримесный американский наемник! Почитай хотя бы, что писал о нем в “Нашем современнике” Вадим Кожинов. Он не только называет по именам его заокеанских советников и инструкторов, но и приводит дотошные цифровые данные о полученных из США военной технике и снаряжении: винтовки, пулеметы, пушки, шинели, связь…
ЧТО Я СДЕЛАЛ БЫ еще на месте Александра Проханова? Конечно же, перестал бы печатать литературных психов. Например, того, который настрочил книгу о генерале Власове, духовном сыне Колчака. Он, между прочим, и сам генерал. Ну, правда, пуровский, как, скажем, адмирал Гайдар, и скорее всего — волкогоновской выпечки. Так этот волкогоновец уверяет, что всеми самыми крупными победами в Великой Отечественной войне мы обязаны именно Власову. Как это? Как это? А очень просто, говорит: под тайным, но непререкаемым командованием Власова было 50 дивизий, сформированных немцами из наших военнопленных, эти дивизии командование вермахта бросало во всех крупные битвы, но в решающий момент они расступались перед Красной Армией, и та наносила удар с фланга или тыла, что и давало нам победу. Ну, хорошо, один раз немцы могли оплошать, но как же они попались на удочку и второй раз, и третий, и пятый? Не глупые ведь люди. Это они показали, между прочим, и тем, что понимали русского солдата и Красную Армию гораздо лучше, чем наш власовец-волкогоновец: немцы боялись дать оружие в руки нашим пленным и лишь в конце войны, в отчаянную пору, в ноябре 1944 года, когда Красная Армия уже вступила на немецкую землю, сформировали не 50, а только две дивизии, одной из которых командовал Буняченко, другой — Зверев.
Но газетный генерал стоит на своем и требует памятника Власову рядом с памятником Жукову. Ну как же не псих! Тем более, что уверяет, будто его любимец был сознательно заслан к немцам и выполнял личное задание Верховного Главнокомандующего, и потому после войны его вовсе не расстреляли, а присвоили звание Героя Советского Союза, маршала, дали отменный пенсион и хотели было отправить доживать дни в Австралию от лишних глаз подальше, но там подняли бунт полчища кенгуру: “Не пустим на свою землю пособника Гитлера!” Тогда ему дали генеральскую квартиру на одной площадке с его будущим биографом и апологетом, и тот уверяет, что Власов жив и поныне; вероятно, заходит картишками переброситься.
На месте Проханова дал бы я полный отлуп от газеты и тому литературному психу (на сей раз не генерал, а газетный капитан первого ранга), что поносит чуть ли не всю нашу литературу, начиная со Льва Толстого. Его он называет “отравителем колодцев русской жизни”, а его произведения — это, оказывается, “вагон книг типа (!) “Войны и мира”. И при этом, естественно, взывает к авторитету — кого же еще! — дяди Сэма: “Весь это вагон художественности американцы точно называют “фикшн” — “фикция”, вымысел, сочинительство.” И не соображает при этом, что с помощью таких доводов можно объявить эшелоном барахла не только почти всю русскую литературу — сочинительство же! — но и американскую тоже, хотя бы Фолкнера с его выдуманной Йокнапатофой.
Толстой, Бунин, Вересаев видятся психу то ли вдохновителями, то ли прямыми соучастниками Ягоды, Ежова, Берии, поскольку лет за 30–40 до них имели неосторожность напечататься в газете, которая потом стала большевистской. А свихнулся он на монархизме, и потому истинными светочами русской литературы считает лишь особы великокняжеские: известного Константина Романова да неизвестного Олега Романова, погибшего молодым, но успевшего сочинить несколько стихотворений. Например:
Тем не менее, псих заявляет: “Князь Олег более народен, чем его сверстник Есенин”. А недавно надеждой русской литературы объявил по телевидению Олега Романова еще и всем известный Радзинский, который, по нечаянно меткому замечанию Н.Сванидзе, в дополнительной рекомендации не нуждается…
В советской литературе капитан-монархист, естественно, признает и любит только Булгакова, только “Дни Турбиных”. Но, мамочка родная, какими ворохами новостей и открытий окружена эта африканская любовь! Пишет, допустим, что на премьере “Дней Турбиных”, которая-де состоялась во МХАТе “в начале тридцатых годов”. как только артисты на сцене по ходу пьесы затянули “Боже, царя храни…”, так весь зал вскочил и тоже благоговейно затянул. И вместе со всеми, говорит, затянул председатель Совнаркома Н.И.Рыков. А когда очухался от приступа монархизма, то побежал за кулисы и устроил артистам разнос: как, мол, посмели меня, предсовнаркома!..
Ах, как все это живописно! Но, во-первых, при чем же здесь артисты? Они лишь играли текст Булгакова, и разнос надо бы делать ему, художественному совету театра, дирекции. Неужто Рыков этого не понимал? Во-вторых, “ в начале тридцатых годов”, Рыков уже не был предсовнаркома, его сменил сорокалетний В.М.Молотов. В-третьих, премьера “Дней” состоялась во МХАТе вовсе не “в начале тридцатых”. Спроси любого пожарного или омоновца, да что там — даже Ельцина, и они без запинки ответят: 5 октября 1926 года. Тогда действительно предсовнаркома был Рыков, но все-таки он не вскакивал и не пел царский гимн, ибо никто, кроме артистов на сцене, его не пел. Все другие рассуждения капитана о литературе — на таком же примерно умственном уровне.
И НАКОНЕЦ, ПОСЛЕДНЕЕ. У Александра Проханова юбилей. На его месте я непременно учел бы опыт некоторых нынешних посткоммунистических торжеств этого рода. Недавно я был на одном из них…
Как это делалось раньше? Ну, во главе стола или в президиуме рядом с юбиляром сажали директора или другого большого начальника, секретаря парткома, а то и райкома — по пропаганде, дальше — знатного стахановца, ветерана войны или труда… А что я увидел теперь? Все то же, только наоборот: секретарь, но не партийный, а союзописательский; не директор, а губернатор (недавний секретарь обкома); наконец, не ветеран войны, не стахановец, а старенький батюшка. Он-то, батюшка, был особенно уместен, ибо сподобился еще и стихи сочинять. За это его и приняли в члены Союза… И приглашали на юбилей.
А что дарили раньше на юбилеях? Разное. Допустим, однотомник Проскурина или “Книгу о вкусной и здоровой пище”, портрет Брежнева или шестеренку, увитую олеандром и т. п. Что подарили теперь? Икону. А кто подарил? Доктор социалистических наук, профессор, член КПСС с 1956 года, бывший редактор “Комсомольской правды”, кавалер ордена Красного Знамени, дважды лауреат премии имени Ленинского комсомола, автор замечательного исторического исследования “Боевой опыт комсомольской печати. 1917–1925” (в частности, ее опыт по борьбе с религией)…
А как раньше начинались такие торжества? Очень нередко — с пения гимна. Или “Интернационала”, или (уже после двух-трех рюмок) пели “Вот мчится тройка удалая”. А как обстояло дело теперь? Поднялся в президиуме батюшка, член секции поэзии, и возгласил: “Братие! Всякое доброе дело надо начинать с молитвы. Так воздадим же хвалу Господу нашему и возрадуемся хлебу насущному, что он нам сегодня послал!” Все вскочили и кое-кто даже затянул вслед за батюшкой. Оно и понятно: сегодня послано нам было отменно, столы ломились от яств и питий. Рядом со мной подпевала, например, мой старый друг Наташа Дурова, знаменитая наша зверолюбка. От умиления и восторга я хотел было ее расцеловать, но вспомнил, что дня три назад на телевидении — кстати, тоже на чьем-то юбилее, она целовалась со своим удавом…
Так вот, на месте дорогого Александра Проханова я на свой юбилей для полного ажура или, как говорили у нас на Благуше, для понта тоже непременно пригласил бы парочку губернаторов (родного тифлисского — уж обязательно!), кого-нибудь из бывших боссов комсомольской или партийной печати, одного-двух лауреатов КГБ, одну циркачку с проволокой, но без удава, и уж, конечно, священнослужителя, желательно — из секции критики. Уж то-то они устроили бы торжество!..
И все, что я тут насоветовал, ты прекрасно успеешь сделать, ибо ты еще очень молодой — всего-то шестьдесят. А по духу и работоспособности тебе нет и сорока. А улыбка у тебя — та же, что и в двадцать лет.
Владимир Андреевич Костров
ТЕЛЕГРАММА
photo 5
Александр ПРОХАНОВ среди членов ГКЧП после их выхода из “Матросской тишины” в феврале 1993 года.
Юрий Поликарпович Кузнецов
АДСКАЯ НОВОСТЬ
Александр Гельевич Дугин
ПАЛАДИН ПУСТОТЫ
“ПОРАЗИТЕЛЬНО УМНЫЙ ЧЕЛОВЕК…” Так назвал Лев Толстой Проханова. Конечно, это относилось к Проханову-старшему, тоже издателю и тоже писателю, к интеллектуалу и нонконформисту, жившему сто лет назад.
Ничего не меняется. Одни и те же имена, одна и та же мучительная борьба, одно и то же сверхчеловеческое напряжение сил, одна и та же Россия, сложная, терзаемая, опьяненная самой собой, духом своих людей, лучших людей земли, ее солью… В делах о духовной секте Татариновой в XIX веке фигурирует генерал Евгений Головин, а среди следователей- чиновников — Липранди. Моя собственная юность прошла под знаком дружбы с великим современным мистиком Евгением Головиным и в кампании сверстника Олега Куприянова, прямого потомка Липранди… Мой далекий предок Савва Дугин боролся против западничества Анны Иоанновны за крайний православный традиционализм, за восстановление Патриаршества, за возврат к Старой Вере (за что и был казнен Бироном).
Такое впечатление, что в истинной истории принимает участие очень ограниченный круг людей, а все остальные выступают как расплывчатые и невырази- тельные декорации, как иллюстративный материал истории.
Нет никаких сомнений, что существует “вечный Проханов”, издатель “Духовного христианина”, “Дня”, “Завтра”. Вчитываясь в то, что публиковал “Духовный христианин”, этот интеллектуальный журнал нонконформистской, революционно-консервативной, национальной и неортодок- сальной русской мысли, поразительно много встречаешь параллелей с нашим временем.
Проханов родом из кавказских молокан, из крайней спиритуалистической русской секты, одержимой мечтой о “волшебной стране”, где вместо воды источники земные дают молоко, белое райское молоко… Туда же к Кавказу тянулись согласия и толки “параллельной России”, бежавшие прочь от романовской скуки и зе- вотной чиновничьей веры. Из родных моих ярославских земель, где около половины населения были староверами, и где в знаменитом селе Сопелково обосновался всероссийский центр бегунского согласа, тянулась нить национальных сектантов, хлыстов, скопцов, прыгунов, шелапутов, безденежников к русскому Кавказу, прохановскому Кавказу, белой святой арийской горе Эльбрус, недалеко от которой первые молокане нашли таинственные источники белого, молочного цвета.
Все повторяется.
Линии русских судеб сходятся в конце тысячелетия в последний узор.
Поделиться книгой: