Газета День Литературы # 103 (2005 3)

Прозаик, преподаватель Литературного института им. А.М.Горького Александр Торопцев — за энциклопедию "Мировая история войн";

Поэт, певец и композитор Сергей Трофимов — за создание неповторимых музыки и текста песни "Аты-баты!" о современной российской армии и яркое авторское исполнение.

Кроме того, всех лауреатов премии ожидал сюрприз: заместитель главы администрации г. Скопина Рязанской области Геннадий Сёмин вручил им самобытные керамические изделия местных народных умельцев.

Каждый из лауреатов, после сердечных слов благодарности за высокую награду, поделился воспоминаниями из своей жизни, иногда даже курьёзными, связанными с армией, с военной историей нашего Отечества.

Вот два таких воспоминания.

Владимир Карпов:

"С именем Суворова в моей жизни связано много счастливых минут, и всё же один реальный случай, мне кажется, имеет несколько иное временное измерение… Все, конечно, видели стоящий здесь на площади замечательный памятник Суворову работы известнейшего и любимого мною скульптора Олега Комова (автора памятников Пушкину в Твери, Болдине, Пскове, Венецианову в Вышнем Волочке, Андрею Рублёву в Москве и т. д.). Так вот, я хочу с гордостью (и, конечно, с улыбкой) похвастаться, что к этому памятнику тоже имею отношение. Как известно, художники, прозаики, поэты… часто посвящают свои произведения прекрасной даме, родителям, товарищу… Своего "Полководца" я, к примеру, посвятил своей любимой жене. А вот этот памятник скульптор посвятил… мне. Дело было так. С Олегом Комовым мы давние друзья, и он, конечно, пригласил меня на открытие памятника. За несколько дней до открытия разговариваю с ним по телефону, а в конце спрашиваю, как там с открытием памятника, не меняется ли чего. И тут Комов с глубокой болью говорит мне, что срывается один из его замыслов — вокруг Суворова должны стоять пушки, а их-то ему и не дают. Куда только скульптор ни обращался… Но по его сведениям есть в Кремле одно место, где вдоль забора лежит много пушек, все давно позеленели… Олег обратился с просьбой передать ему несколько, но получил от коменданта Кремля категорический отказ. В общем, памятник откроем, сказал Комов, но композиция, к сожалению, будет не завершена, пьедесталы, подготовленные для пушек, останутся пусты. Я сказал Олегу, что ничего не обещаю, но попытаюсь помочь. А был я в то время членом ЦК. В общем, звоню первому секретарю МГК КПСС Гришину (а писатель, он ведь немного и психолог, вот я и решил сыграть на его самолюбии) и говорю: "Виктор Васильевич, поздравляю вас, ведь именно сейчас, в годы вашего руководства, в Москве совершается историческое событие, открывается памятник великому полководцу (Гришин встретил это известие с радостью). Я, конечно, понимаю, что вы очень заняты, но вот есть одна деталь, которая может омрачить праздник. И изложил ему суть дела. Гришин поинтересовался где лежат пушки и когда состоится открытие… И чуть ли не через пару дней пушки привезли, почистили. Олег был просто счастлив… А когда мы, как это положено, обмывали событие, Олег вдруг говорит: "Володя, знаешь, я решил, что в анналах истории, т. е. в моём дневнике, напишу, что этот памятник посвящаю тебе…" Такая вот история" — с улыбкой завершил своё выступление Владимир Карпов.

А Валерий Ганичев, поведав о многих эпизодах из жизни боевого адмирала и святого праведного воина Феодора Ушакова и отметив, что адмирал Фёдор Ушаков был активным сторонником суворовских принципов воспитания русских воинов, сказал:

"Это очень дорогая для меня награда, потому что Фёдор Фёдорович был другом Александра Васильевича, они вместе сражались на Чёрном море… Суворов брал Измаил, а Ушаков одерживал победы над турецким флотом в Керченском сражении, у острова Тендра и мыса Калиакрия… Вместе в 1799 году они двигались в центр Европы — Суворов разгромил хвалёных французских генералов в Ломбардии, Венеции, Северной Италии, а Ушаков взял штурмом крепость Корфу, умело организовал взаимодействие армии и флота при овладении Ионическими островами, освобождении от французов Италии — под его командованием войска взяли Барри, Неаполь, Рим, Геную… Так же, как и Суворов, Ушаков не проиграл ни одного сражения. Военный министр и замечательный историк Милютин писал в 80-х годах XIX века, что за блеском побед Суворова не в должной степени были отмечены победы Ушакова, а ведь сам Суворов очень высоко ценил воинское искусство Ушакова и даже прислал такую телеграмму: "Ура, Ушаков! Хотел бы я быть мичманом при взятии Корфу…" Их, действительно, связывала крепкая мужская дружба… Это были воистину выдающиеся полководцы, высокодуховные, православные люди. И для нас великая честь быть под покровом таких полководцев…

А 7 ноября 1941 г. с Мавзолея на Красной площади прозвучало: "Пусть вдохновляет вас… мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!..". И А.Суворов был в числе тех, кто примером своего воинского и духовного подвига помог нашим воинам выстоять и одержать победу. Я, ещё мальчишка, помню плакат того времени "Бьёмся мы здорово, рубим отчаянно — внуки Суворова, дети Чапаева!"

И сегодня, в канун празднования 60-летия Великой Победы, нельзя не вспомнить, что уже в 1942 году в нашей стране в ряду высших воинских наград занял своё достойное место орден Суворова трёх степеней, а в 1944 году — орден Ушакова двух степеней и медаль его имени…"

По завершении церемонии награждения состоялся концерт, посвящённый Дню защитника Отечества, на котором выступили замечательные артисты, композиторы, певцы — Юрий Бирюков, Александр Маршал, Надежда Колесникова, заслуженный артист России Леонид Шумский, заслуженная артистка России Елена Калашникова, солист дважды Краснознамённого ансамбля песни и пляски им. Александрова Андрей Савельев, заслуженный артист России Валерий Струков, заслуженная артистка России Галина Шумилкина, исполнившие народные песни, песни на стихи поэтов Великой Отечественной, а также современных поэтов, в том числе, и ведущего вечер Владимира Силкина.

Иван Евсеенко

НЕНАВИСТЬ

(Из книги “Трагедии нашего времени”)

Николая Николаевича я знаю лет тридцать. Судьба свела нас в многотиражке одного завода. Вернее даже, в типографии. Николай Николаевич работал там метранпажем, а я, устроившись в заводскую газету после окончания института литсотрудником, забегал туда почти ежедневно по разным редакционным делам. День за днем, и мы с ним не то чтобы сдружились, но сошлись близко. Николай Николаевич по возрасту годился мне в отцы, воевал на фронте, был тяжело ранен в конце войны осколком снаряда в бедро и голень правой ноги. От этого он заметно прихрамывал, но в шаге всегда был легок и быстр. Я часто заходил к Николаю Николаевичу домой, познакомился с его женой, Марьей Петровной и дочерью, почти моей ровесницей, с немного странным по тем временам сказочным именем — Василиса.

По своему характеру Николай Николаевич был человеком молчаливым, замкнутым и, как все молчаливые люди, вспыльчивым, резким. Дома, правда, эту его вспыльчивость легко гасили Марья Петровна и послушная во всем Василиса. А вот на работе у Николая Николаевича случались из-за неуживчивого характера разногласия и с руководством типографии, и с подчиненными. Впрочем, и в типографии ему многое прощалось, поскольку метранпажем Николай Николаевич показал себя отменным и даже незаменимым.

Те, кто знал Николая Николаевича до войны и в первые послевоенные годы, говорили, что прежде он таким молчаливым и вспыльчивым не был. Виной всему стал один случай, приключившийся с ним году в сорок шестом или в сорок седьмом и острой занозой засевший у Николая Николаевича в душе. Его не приняли в партию, в члены ВКП(б).

Долгие годы об этой незаживающей ране никто Николая Николаевича не спрашивал — не положено тогда было, да, может, и опасно спрашивать: не приняли, значит, так надо было, а за что и про что — не нашего ума дело.

Но вот пошли времена иные, помягче и повольней, и молодые ребята, линотиписты и печатники, стали где-нибудь в курилке затрагивать престарелого Николая Николаевича — иногда так и подначкой, и почти с нескрываемой насмешкой над пожилым человеком, которого теперь никому не жаль:

— За что же не приняли-то, Николай Николаевич?

Тот надолго замыкался, отходил даже, случалось, в сторону, от греха подальше, но потом вдруг вспыхивал, распалялся и, не помня себя, начинал кричать на всю курилку:

— Я ихнюю ВКП(б) вот где видал!

При этом он резко и отрывисто ударял ребром левой ладони по локтю правой и выбрасывал далеко вперед, жилистый, весь прокуренный, с намертво въевшейся в поры типографской краской, кулак. Жест получался таким многозначительным и таким угрожающим, что ребята иной раз уже и сожалели о затеянном разговоре. А Николай Николаевич, видя их растерянность и уступчивость, распалялся еще больше:

— Устава я их не знаю! На политзанятия не хожу! Да я это устав вот этими руками (теперь он выбрасывал вперед две широченные все в мозолях и ссадинах ладони) сам устанавливал и на войне, и в мирной жизни!

Ребятам нет бы уняться и уйти из курилки. Но их, словно кто за язык тянул. Они забывали все свои прежние опасения и затрагивали Николая Николаевича еще больней:

— Значит, правильно не приняли, раз устава ВКП(б) не знал! На политзанятия не ходил! Какой из тебя член партии?!

Николаю Николаевичу только этого и надо было. Он львом, заточенным в клетку, начинал метаться из одного угла курилки в другой и исходил такой руганью, какой, наверное, и на фронте во время штыковых атак сорок первого года услышать было трудно:

— Не приняли таких, как я, вот и прос. ли все!

Схватки эти происходили часто, но потом постепенно затихли: ребята повзрослели, набрались ума, из молодого возраста незаметно переместились в средний, а Николай Николаевич вскоре уволился из типографии и ушел на пенсию участника и инвалида Великой Отечественной войны.

С тех пор минуло довольно много лет. Николай Николаевич овдовел, его дочь Василиса вышла замуж и отъехала в другой город, Николай Николаевич родственных связей с ней почти не поддерживал, как будто она совсем ему и не была дочерью. Жил он один в двухкомнатной квартире, редко где появлялся, и о нем постепенно все забыли: не до стариков стало, тут и молодые оказались на улице, без дела, без работы и без денег. На заводе, где прежде мы с Николаем Николаевичем работали, закрылась и многотиражка, и типография, а потом закрылся и сам завод.

Теперь на пенсии не только Николай Николаевич и я, но уже и кое-кто из тех, прежде молодых ребят, бывших линотипистов и печатников. Встречаемся мы чаще всего на всевозможных митингах, которые случаются едва ли не ежедневно, протестуем, яримся, хотя и сами знаем, что никаких серьезных последствий от наших митингов не будет. Никто нас давно не слушает и в расчет не принимает.

Неожиданно стал возникать на этих митингах и Николай Николаевич, как будто проснулся от какой спячки. Он обзавелся увесистой клюкой, хотя она пока вроде бы ему еще и не нужна: шаг у Николая Николаевича по-прежнему быстр и легок. Но с клюкой он выглядит как-то внушительней и строже.

Пробираясь во время очередного митинга поближе к оратору, который возвышался на какой-нибудь случайной бортовой машине, на второпях сколоченном помосте, а то и просто на табуретке, Николай Николаевич в ответ на жалобы и стенания, перемежаемые громогласными призывами и лозунгами, тоже громогласно и зычно принимался кричать, размахивая увесистой своей клюкой:

— Это всё ваш хваленый русский народ!

Вначале на запальчивые его упреки никто серьезного внимания не обращал: страна рушилась, ломалась, падала в пропасть прямо на глазах, и во многих ее бедах, может, и правда, был повинен не в меру терпеливый и податливый на всякие обещания и посулы, русский народ. Но потом воспаленные речи Николая Николаевича стали участников сходки не на шутку настораживать. И особенно после того, как он однажды, все так же потрясая клюкой, закричал на всю площадь:

— Ненавижу!

— Кого это ты ненавидишь?! — обступили Николая Николаевича тесной толпой соратники по митингу.

— Да вас же всех и ненавижу! — не заробел тот. — Весь русский народ ненавижу!

Соратники испуганно замолчали и на всякий случай отошли от разъяренного Николая Николаевича подальше. Много чего резкого и крикливого доводилось им слышать на собраниях всеобщего протеста и недовольства (да и самим кричать), но такое слышали впервые.

— А ты сам-то, что-ли, не русский?! — наконец нашелся кто-то посмелее.

— Русский! — и тут не заробел Николай Николаевич. — В седьмом и восьмом колене русский! Но я — исключение.

…После того первого случая подобные выходки Николая Николаевича начали повторяться часто. Разгневанные старики, его ровесники из участников и инвалидов ВОВ несколько раз пробовали бить Николая Николаевича со всем остервенением и обидой. Но он, каждый раз, поднимаясь из пыли и грязи, весь в кровоподтеках и синяках кричал еще громче:

— Вот за это и ненавижу!

Участники и инвалиды ВОВ больше его не трогали, стайками и поодиночке уходили с площади в небольшой скверик, что раскинулся вокруг памятника известному народному поэту, нашему земляку. Здесь в мирное, промежуточное между митингами время, они обычно играли в шахматы, шашки или домино. Николай Николаевич шел за ними следом, но не успокаивался, не садился играть ни в шахматы, ни в шашки, ни в домино, хотя игроком тоже был отменным, выучился еще в типографские свои времена.

Он одиноко садился на лавочку рядом с бюстом — памятником народному поэту и вроде бы успокаивался и даже как бы задремывал, опершись на клюку. Но вдруг неведомо отчего пробуждался, вздымал клюку высоко вверх и, повергая своих противников и обидчиков, опять кричал громко и зычно:

— Вот и Витька ненавидел!

— Какой Витька?! — замирали за досками участники и инвалиды ВОВ.

— Астафьев, — победно говорил Николай Николаевич, — писатель, — и так сокровенно говорил, так сокровенно при этом вздыхал, как будто с писателем Виктором Астафьевым был близко, накоротке знаком, а то, может, и воевал вместе с ним в одном взводе или в одной роте.

Ветераны и инвалиды войны, среди которых было немало заядлых книгочеев и книголюбов, имя Астафьева, конечно, слышали и кое-что из его сочинений читали. Они тут же затевали нешуточный, со взаимными упреками спор: одни за Астафьева, другие — против. Но, в конце концов, мирились (делить им в общем-то было нечего), обступали Николая Николаевича, виновника их спора и едва ли не потасовки, тесным кольцом и, срывая его с лавочки, кричали:

— То Астафьев, а то — ты!

Николай Николаевич на это ничего не отвечал, как будто ему было достаточно и того, что завел и перессорил всех обитателей сквера. Но когда они немного затихали и снова возвращались к своим почти забытым, а часто и разбросанным шахматным и шашечным доскам, костяшкам домино, он немного показно доставал из кармана сложенную пополам брошюру и вспыхивал по-новому: