Помоги проекту - поделись книгой:
Все свободные от караула солдаты латышских полков, состоявшие почти сплошь из большевиков с анархическим уклоном, были высланы на грузовиках для ликвидации погромов. Но это было непросто, солдаты громили винные погреба при полном вооружении, а иногда даже под прикрытием пулеметов. На улицы, где кутили солдаты, нельзя было высунуть носа, кругом носились пули, это солдаты отпугивали штатских от вина. Случайно подвернувшихся солдат из других частей силой затаскивали в погреб и накачивали вином.
При такой обстановке, естественно, всякое появление большевиков вызывало форменное сражение, рабочие стали отказываться от участия в ликвидации погромов. Матросы тоже отказывались выступать против солдат. Погромная волна продолжалась несколько месяцев и кончилась только после того, как все винные склады были уничтожены».
Возможно, товарищ Другов несколько преувеличивает свою руководящую роль в штурме Зимнего. А возможно, и нет — ведь таких «командиров» могло быть несколько. Но согласитесь, это круто: анархист с фронтовым опытом, командующий революционными войсками, горячая атака на дворец, в котором уже полно своих, так что его можно и вообще не брать, над всем этим хаосом невпопад палит «Аврора» и в довершение, для абсолютного уже сюра, возле каждой двери стоят лакеи, дисциплинированно открывающие и закрывающие дверь перед каждым пробегающим матросом. Анархистская газета, напечатавшая этот материал, откомментировала его так: «Братки, скажите, кто бы из вас отказался участвовать в ТАКОЙ революции?» Впрочем, последующие события соотносились с писаной историей примерно таким же образом…
Глава 11
«Пятнадцатый нарком»
Да, большевикам на удивление легко удался их переворот. И то сказать, за восемь месяцев у власти либералы сумели довести страну до совершенно феноменального хаоса, в котором уже никто и ничем не управлял. Власть, как перезрелое яблоко, готова была упасть в первые подставленные ладони. И пока другие политические силы предавались дискуссиям, рефлексии и прочим интеллигентским изыскам, большевики, приложив, право же, совсем небольшие усилия по захвату почты, телеграфа и телефона, сорвали яблочко и представили его съезду Советов. Пролетарская революция, о необходимости которой так много говорили большевики, паче всякого чаяния совершилась! И съезд, триумф большевиков на котором стал еще более абсолютным после торжественного ухода с него меньшевиков, бундовцев и правых эсеров, заклеймивших события как «военный переворот» (покажите мне среди новой власти хоть одного военного!), радостно объявил о переходе власти в руки Советов.
Первые шаги были абсолютно логичны. В ту же ночь съезд Советов принял Декрет о мире, предложив воюющим странам заключить перемирие и начать переговоры. Еще одним декретом стал Декрет о земле, по которому навсегда отменялось право частной собственности на землю и она передавалась в общенародную собственность, а также национализировались недра, леса, воды. Осталась «мелочь» — реализовать эти сверхпопулистские декреты, для чего требовалось всего лишь удержать власть и навести в стране порядок. В первое никто не верил, а как совершить второе, никто не имел представления.
Едва получив власть, съезд тут же вручил ее большевикам, сформировав правительство, состоящее сплошь из них одних. Правительство новой власти должно было иметь и новое название — но какое? Как это решалось, вспоминает Троцкий:
«Летучее заседание в углу комнаты.
— Как назвать? — рассуждает вслух Ленин. — Только не министрами — гнусное, истрепанное название.
— Можно бы комиссарами, — предлагаю я… Нельзя ли "народные"?
— Совет народных комиссаров? — подхватывает Ленин. — Это превосходно: ужасно пахнет революцией!».
Председателем Совета Народных Комиссаров, первым в списке, шел Ленин, а последним по счету, пятнадцатым — наркомом по делам национальностей — Сталин. Правда, в этом составе Совнарком просуществовал совсем недолго, поскольку тут же снова начались притихшие было на неделю внутрипартийные разборки. Вскоре часть партийной верхушки во главе с теми же «вечными парламентариями» Зиновьевым и Каменевым потребовала включения в состав правительства представителей от меньшевиков и эсеров. Получив ту реакцию, какой и следовало ожидать — не для того «братьев-социалистов» скидывали, чтобы тут же приглашать обратно, — 17 ноября они, вместе с Рыковым и Милютиным, объявили о своем выходе из состава ЦК, и те же Рыков, Милютин и их сторонники Ногин, Теодорович, Шляпников, Рязанов, Юренев, Ларин вышли из Совнаркома. Взамен туда вошли четверо левых эсеров, справедливо потребовавших, чтобы их также допустили к власти, поскольку революцию они делали вместе с большевиками. Впрочем, все равно властные структуры создавались экспериментальным путем, поскольку большевики не имели никакого опыта управления чем бы то ни было — впрочем, ситуация была настолько уникальна, что едва ли чей-либо опыт им бы и пригодился. Они продвигались шаг за шагом, от одной насущной задачи к другой, и очень быстро трезвели и умнели, утрачивая теории и иллюзии. Уже в марте 1918 года Ленин заявил: «Да, мы увидим международную мировую революцию, но пока это очень хорошая сказка, очень красивая сказка… серьезному революционеру свойственно ли верить в сказки?»
Но несмотря на отсутствие опыта, большевики все-таки не собирались сдаваться. 29 ноября ЦК создал бюро для решения самых важных, не терпящих отлагательства вопросов — партия стала над властью. Тех, что вошли в это бюро, прозванное неофициально «четверкой», и следует считать первыми лицами в партии большевиков, а теперь и во всей стране. Их имена: Ленин, Свердлов, Троцкий, Сталин. Это к вопросу о роли Сталина в революции.
Но в Совнаркоме Сталину достался пятнадцатый по счету (и по значению) наркомат — по делам национальностей (правда, на него по партийной линии тут же навешали кучу других обязанностей). Признанный (и единственный!) теоретик партии по национальному вопросу, он был и единственной подходящей кандидатурой. Хотя, может быть, и не той, что виделась Ленину на этом посту, ибо целью создания этой структуры было, как позднее, уже в 1923 году, написал Ленин (несколько по другому поводу, но эта формула вполне подходит) — «защитить инородцев от истиннорусского держиморды». Сталин, с его явной любовью к русскому народу, не очень-то годился для такой «защиты», лучше было бы назначить в такой наркомат кого-нибудь порусофобистее — но кого? Русского? Были среди русских русофобы, Ильич из них первый, но не для того наркомат создавали, чтобы им командовал «держиморда» из коренной нации. Латыша или поляка? Это уж слишком вызывающе, поляков в России тысячу лет терпеть не могли. Еврея? Тут же скажут, что «жиды воду мутят», хотя в этом случае мутили воду совсем не «жиды». Кто в первую очередь требовал защиты от «держиморды». Если читатель еще сам не догадался, подскажу, какой комитет был создан первым номером. Польский, однако, и, чуть позднее, литовский. Лишь почти два месяца спустя, в январе, появились еще четыре комитета: мусульманский, еврейский и почему-то белорусский и армянский.
Итак, Сталин стал наркомнацем. О том, насколько важным и актуальным в сложившейся ситуации виделось ему порученное направление работы, говорит сама его деятельность на этом посту. В начале ноября ему откомандировали «опытного» аппаратчика Станислава Пестковского, уже успевшего поработать в ВРК, Наркоминделе и Наркомфине и почему-то нигде не прижившегося. Пестковский нашел «своего» комиссара.
«Товарищ Сталин, — спросил он. — Вы народный комиссар по делам национальностей?
— Я.
— А комиссариат у вас есть?
— Нет.
— Ну, так я вам сделаю комиссариат
— Что вам для этого нужно?
— Пока только мандат на предмет "оказывания содействия"[55]».
Сталин выдал ему мандат и снова исчез в лабиринтах Смольного, а Пестковский приступил к организации. Он нашел себе помощника, старого приятеля, вдвоем они поставили в одной из комнат столик, что означало учреждение (третий по счету стол в этой комнате), два стула, написали название на большом листе бумаги, затем создатель наркомата снова отправился за комиссаром.
«— Товарищ Сталин, идите смотреть ваш комиссариат.
Невозмутимый Сталин даже не удивился такому быстрому "устройству" и зашагал за мной по коридору, пока мы не пришли в "комиссариат". Здесь я отрекомендовал ему т. Сенюту, назвав его заведующим канцелярией Наркомнаца. Сталин согласился, окинул взглядом «комиссариат» и издал какой-то неопределенный звук, выражающий не то одобрение, не то недовольство и отправился обратно в кабинет Ильича»[56].
И наркомнац зажил собственной загадочной жизнью. Нарком немного уделял внимания своему ведомству — ему было несколько не до того, он был занят самой разнообразной работой. В ноябре — декабре он возглавлял редколлегию «Правды», комитет, контролировавший работу большевистской печати, комитет, отвечающий за отношения с Украиной, не считая участия в обсуждении множества других дел по своему положению члена «четверки». Когда 23 декабря Ленин ушел в короткий отпуск, за себя он оставил, пропустив первых четырнадцать, именно «пятнадцатого наркома».
Теперь Иосиф отнюдь не был весел, как весной. Тот же Пестковский вспоминает, что «в отличие от других партийных руководителей, которые обычно были говорливы и рассказывали захватывающие истории о том, что происходило в партийном комитете, Сталин был мрачен и замкнут». Эйфория революции для него, трезвомыслящего практика, закончилась раньше, чем для других, а состояние дел отнюдь не настраивало на веселый лад.
Эту зиму можно было бы назвать «зимой утраченных иллюзий», когда взявшие власть большевики начали понимать, что теория — одно, а жизнь — совсем другое. Они действительно начали с реализации множества теоретических положений, от отмены смертной казни до права наций на самоопределение, но из большинства их прекрасных идей ничего не вышло. Жизнь брала свое. Смертную казнь вскоре пришлось восстановить, и еще как восстановить, а декларация права наций на самоопределение уже в ближайшие дни обернулась потерей Финляндии, а в перспективе грозила распадом страны, поскольку все «самостийники» по всей бывшей империи подняли головы. (Впрочем, справедливости ради надо сказать, что без оной декларации произошло бы точно то же самое, окраины отделялись не потому, что им «разрешили», а почуяв слабость центральной власти.) Продолжалась война, продолжалась смута, на страну надвигался голод, и прекрасные идеи построения нового общества как-то забылись за повседневными делами — как бы накормить, защитить и усмирить общество существующее.
Никто не верил в то, что большевикам удастся удержать власть (интересно, а сами большевики в это верили?). 4 ноября газета «Новая жизнь» писала: «Без государственного механизма, без аппарата власти вся деятельность нового правительства похожа на машину без приводных ремней: вертеться — вертится, но работы не производит». По сути так оно и было. Но большевикам терять было нечего, а приобрести они могли целую страну, так что постепенно они начали налаживать и работу «приводных ремней».
Если декрет о земле надо было всего лишь довести до сведения крестьян — а остальное они сделают сами, то с декретом о мире возникли большие проблемы. Для начала, главнокомандующий генерал Духонин отказался подчиниться приказу Совнаркома и начать переговоры с немцами. Армия окончательно вышла из повиновения, и это был конец новой власти, ибо стоит главкому сейчас двинуть войска на Петроград… И тут Ленину пришел в голову совершенно гениальный ход. Совнарком сместил Духонина с поста главнокомандующего, назначив на его место прапорщика (!) Крыленко, и обратился через головы армейского командования всех уровней, непосредственно к солдатам с призывом «взять дело мира в собственные руки», то есть явочным порядком прекратить осточертевшую войну. Да, главнокомандующий недооценил, что за спиной большевиков стоял декрет о мире, и поплатился за это — он был убит собственными солдатами. Этот раунд большевики выиграли: теперь в той мере, в какой армия вообще способна была повиноваться, она повиновалась Совнаркому.
Но, как ни странно, вопрос о мире вызвал раскол и в самой партии. Далеко не все в ней хотели прекращения войны, ведь главная цель — мировая революция — так и не была достигнута. «Левые коммунисты» (еще более левые, чем Ленин) выдвинули идею «революционной войны». При этом логика у них была совершенно убийственная. Конечно, когда есть армия, когда есть силы, то можно вести «революционную» войну и победить в ней — в чем в свое время преуспели Мао, Фидель Кастро и иже с ними. Но если этих сил нет? Все, в том числе и «левые», прекрасно понимали, что с такой армией, какая имелась у тогдашней России, воевать нельзя. Но, как оказалось, у сторонников «революционной войны» и был расчет на то, что Россия потерпит поражение. Начнется немецкая оккупация, и вот тогда-то, познав на собственном опыте, что такое немецкий сапог, русский мужик начнет «священную войну». Дальше, по теоретическим разработкам «левых», партизанские действия оного мужика нанесут оккупантам такой урон, что это вызовет резкое недовольство населения стран-захватчиков и приведет-таки к долгожданной революции по Марксу. А то неудобно как-то все получается в этой нелепой стране, которая ну никак не хочет жить согласно теории. (Это не красивый лозунг, прикрывающий борьбу за власть, как оно обычно бывает в политике, они на самом деле так думали! С идеей мировой революции большевики распрощались лишь к концу 1920-х годов. Впрочем, политики как таковые с тех пор нисколько не поумнели — обсуждалась ведь одно время в перестроечной России на полном серьезе программа «500 дней».)
Ребяческие идеи «левых коммунистов» хотя бы ограничивались дебатами в Смольном. Троцкий тоже исповедовал похожую теорию — «ни мира, ни войны», то есть мира не подписывать и военных действий тоже не вести. Неизвестно почему он был уверен, что немецкие войска крайне революционно настроены, и такая политика вызовет в Германии и Австрии революции. Все бы ничего, но Троцкий был руководителем мирной делегации в Бресте и имел все возможности реализовывать свои теории на практике. В конце концов он все-таки сорвал переговоры, и 18 февраля немецкие войска начали новое наступление.
О роли Сталина в эти дни косвенно говорят телеграммы, посланные в Брест Троцкому. «Мне бы хотелось посоветоваться сначала со Сталиным, прежде чем ответить на Ваш вопрос… Ленин». «Сейчас приехал Сталин, обсудим с ним и сейчас дадим вам совместный ответ. Ленин». «Передайте Троцкому. Просьба назначить перерыв и выехать в Питер. Ленин. Сталин». Это означает, что в те дни он был вторым лицом в государстве — формально вторым. А кому какие идеи принадлежали, про то только Ленин со Сталиным знают…
…А наркомат по делам национальностей жил себе своей загадочной жизнью. После переезда в Москву он сначала вообще не получил помещения — что косвенно опять же говорит о том значении, которое придавалось его работе. Потом ему предоставили аж целых два дома, а вскоре наркомат оказался разбросанным по всей Москве. Национальностей в России было много, и комиссии плодились, как известные насекомые на коммунальной кухне. Основное время его работники тратили на бесчисленные дискуссии, что буквально сводило наркома с ума, когда он вырывался на некоторое время к своему ведомству. «Все члены коллегии по национальному вопросу стояли в оппозиции к Сталину, нередко оставляя своего народного комиссара в меньшинстве… — вспоминал Пестковский. — В тех случаях, когда в результате наших бесконечных дискуссий на совещаниях запас его терпения истощался, он вдруг исчезал. Делал он это чрезвычайно ловко. Сказав: "Я на минутку", он исчезал из комнаты и прятался в одном из закоулков Смольного и Кремля. Найти его было почти невозможно. Сначала мы его ждали, а потом расходились. Я оставался один в нашем общем кабинете, терпеливо дожидаясь его возвращения. Но не тут-то было. Обычно в такие минуты раздавался телефонный звонок: это Владимир Ильич требовал Сталина. Когда я отвечал, что Сталин исчез, он мне говорил неизменно: "Срочно найти". Задача была нелегкой. Я отправлялся в длинную прогулку по бесконечным коридорам Смольного и Кремля в поисках Сталина. Находил я его в самых неожиданных местах. Пару раз я застал его на квартире у матроса Т. Воронцова, где Сталин лежал на диване, курил трубку и обдумывал свои тезисы»[57]. Троцкий разогнал бы такой наркомат в два счета, Сталин же был беспредельно терпим к чужим взглядам, если они не нарушали политику партии. Если же нарушали, то он пускал в ход «тяжелую артиллерию» — обращался за поддержкой в ЦК — и неизменно побеждал.
Вот когда ему пригодились семинарские навыки обращения с текстами. Как он понимал «самоопределение наций»? 12 декабря 1917 года Сталин писал: «Совет Народных Комиссаров ничего не имеет против того, чтобы украинский народ выделился в независимое государство». И тут же: «Генеральный секретариат играет в самоопределение, прикрывая этой игрой свой союз с Калединым и Родзянко». А 15 января 1918 года на III Всероссийском съезде Советов он говорит: «Все указывает на необходимость толкования принципа самоопределения как права на самоопределение не буржуазии, а трудовых масс. Принцип самоопределения должен быть средством борьбы за социализм и должен быть подчинен принципам социализма». Несколько позже он говорит о «добровольном федерализме», на принципах которого в состав Советской России должны войти все части России царской, вплоть до Польши и Финляндии. И вошли — почти все, кроме тех, которых по причине войны не удалось удержать. В общем, тоже «творческий марксизм» или «творческий ленинизм»… Даже если у Ленина и было иное мнение, он предпочел не спорить с наркомнацем, когда тот играл на своем поле.
…Еще о стиле работы Сталина. Воспоминания Иосифа Прута. В ноябре 1920 года он привез из Владикавказа в Москву письмо Сталину. Нашел наркомат, отыскал дверь с табличкой «Нарком». Ни секретаря, ни кого-либо еще не было. В глубине комнаты — вторая дверь. Он постучал и, получив приглашение, вошел. Нарком сидел за столом.
«— У меня к вам письмо от товарища Кирова, — сказал Прут.
Сталин взял письмо, положил, не распечатывая, на стол:
— Когда приехали?
— Два часа назад.
— Где остановились?
— В третьем доме Моссовета.
— Койку получили?
— Да.
— Талоны на продовольствие получили?
— Получил, товарищ нарком.
— Чаю хотите?
— Спасибо, я завтракал»[58].
Только после этого Сталин распечатал письмо. Запомним этот случай — пригодится.
Наркоматом по делам национальностей правительственная деятельность Сталина не ограничилась. В январе 1919 года он вместе с Дзержинским отправился на Восточный фронт расследовать причины сдачи Перми. То, что они там увидели, заставило Сталина по новому осмыслить работу аппарата власти. Тот уровень расхлябанности, безответственности, бардака, который обнаружился при знакомстве с работой учреждений, как военных, так и гражданских, зашкаливал за все мыслимые ограничители. Официальные донесения не отражали ничего, кроме фантазий их авторов. Тогда у Сталина родилась идея контроля — он предложил штабам армий иметь «внизу» своих агентов, информирующих о реальном положении дел и надзирающих за точным исполнением приказов. Идея получила развитие. 30 марта 1919 года Сталин был утвержден народным комиссаром государственного контроля — еще один наркомат, с которым было совершенно непонятно, что делать. Организации и реорганизации государственного контроля было отдано немало сил в последующие годы. 30 апреля было создано бюро жалоб и заявлений при наркомате. 5 мая нарком уже выступил с докладом об итогах ревизии советских учреждений. Так Сталин напрямую вступил в борьбу с одним из главных врагов советского строя — многоголовой гидрой беспорядка.
Два наркомата на одну голову — не много ли? Вообще- то много, но Сталину не пришлось так уж вплотную заниматься работой в Москве. Основным его рабочим местом в ближайшие годы был не кремлевский кабинет, а штабной вагон где-нибудь на запасном пути прифронтовой станции.
Глава 12
Стратег поневоле
Когда говорят, что Сталин был человек штатский, не имевший боевого опыта, его путают с другими наркомами, сидевшими в Кремле. Ленин действительно был глубоко штатским человеком, равно как и Свердлов. Но Сталин, в конце мая 1918 года командированный на хлебозаготовки в Царицын, очень скоро оказался в самом пекле Гражданской войны. По своему положению наркома и посланца Москвы с самыми неограниченными правами он тут же распространил эти свои права и на военные действия, нимало не смущаясь тем, что вторгается в сферу ответственности товарища Троцкого. Правда, шашкой Сталин в кавалерийской сече не махал — ну, так это наркому и не обязательно, у наркома другие функции. Но боевого опыта у него к концу Гражданской войны накопилось предостаточно, может быть, побольше, чем у самого товарища наркомвоена, поскольку он все время мотался по фронтам, причем его неизменно бросали на самые опасные участки, что говорит об определенном военном таланте.
«Сталин — прилежный ученик Троцкого» — это само по себе забавно, учитывая меньшевистское прошлое и мечту о мировой революции Льва Давидовича, а также то, кем был в партии большевиков примкнувший к ней в августе эмигрант Троцкий и кем был Сталин с его двадцатилетним партстажем.
Но что касается жестокости, то тут среди большевистской верхушки у Троцкого не было конкурентов. Так, в июле 1918 года, после поражения на Восточном фронте, наркомвоен приехал разбираться и наводить порядок. В позволившем себе отступить Петроградском полку по его приказу произвели децимацию-то есть расстреляли каждого десятого, в том числе командира и комиссара. В полках, состоявших из мобилизованных татар, из пулеметов косили всех подряд. Таковы были методы Троцкого. К тому, каковы были методы Сталина, мы вернемся несколько позже.
Пока что речь не об этом. Речь о Царицыне. С какого перепугу вдруг Сталина, человека с самого верха, члена «четверки», отправили на какие-то там хлебозаготовки на Волгу? Ленин сидел в Москве, Свердлов тоже, да и Троцкий в основном пребывал там же, за исключением того времени, когда он носился по России на лихом бронепоезде. А Сталин-то чем провинился? Только одним — еще с весны 1917 года его постоянно бросали закрывать дыры на самых тяжелых участках. А «хлебный фронт» в то время был решающим.
У Советской республики было множество проблем, но две из них стояли над всеми: военная и продовольственная. Наркомвоеном был, как известно, Троцкий, имевший некоторое представление о военном деле — в 1912–1913 годах он, как журналист, регулярно писал обзоры о ходе Балканских войн. Прочие высокопоставленные большевики даже такого «военного опыта» не имели.
Сталин в военные дела не вмешивался. В январе он начал работать в комиссии, занимавшейся продовольственным вопросом, в марте — в комиссии, разрабатывавшей проект программы партии, в апреле — в комиссии, готовившей проект первой советской конституции России, где сразу же поссорился с Рейснером по поводу будущего федеративного устройства страны (самое время, однако!). Но надвигающийся на республику голод заставил отложить политику на потом. 29 мая 1918 года Сталин был назначен общим руководителем продовольственного дела на юге России, с неограниченными правами. 6 июня он прибыл в Царицын.
Продовольственное снабжение республики к тому времени было полностью разлажено. Организованные поставки хлеба практически прекратились, поскольку их нечем было оплачивать. Имеющееся продовольствие крестьяне предпочитали продавать по спекулятивным ценам на рынке. Конечно, с точки зрения господ нынешних либералов, надо было ни в коем случае не брать хлеб силой, нарушая тем самым права человека, а поступить по Жану Жаку Руссо. Пусть города вымрут с голоду, после этого крестьяне окажутся в положении пещерных земледельцев, без покупателей, без товаров, и тогда они увидят, как неправы были, не поставляя городу хлеб. А потом придут какие-нибудь немцы или поляки, захватят их, и тогда они еще раз пожалеют, что не хотели кормить свою армию. Пусть всем будет плохо, но зато потом все- все пожалеют (кто останется жив). А главное, власть откуда-нибудь из Парижа сможет бодро отрапортовать потомкам: «Зато у нас чистые-чистые руки!»
Но большевики не разделяли взглядов Руссо на воспитание и без единой нравственной судороги применяли силу там, где считали нужным, пусть даже и с избытком — во многом благодаря этому господа российские либералы сейчас имеют возможность сидеть в своих кабинетах и писать статьи и книги, а не мыть машины у какого- нибудь английского лорда или немецкого барона. Впрочем, местные власти опередили центр: губернии и уезды, не мудрствуя лукаво, как только впереди замаячил призрак голода, тут же послали на село продотряды. Продотряды эти выкачивали хлеб (кстати, термин это ленинский, а не сталинский) совершенно бандитскими методами — да они и были по сути своей бандитами, только с красными ленточками на фуражках да при идейном командире. (Еще 29 мая в телеграмме с дороги Сталин помимо прочего сообщил: «У меня будут строго дисциплинированные отряды». Эта фраза о многом говорит.) Но беда была в том, что даже если и удавалось добыть хлеб, то до центра России он не доходил.
Уже 7 июня Сталин отправил в Москву телеграмму, кратко, но выразительно обрисовывая картину, которую застал: «…В Царицыне, Астрахани, в Саратове монополия и твердые цены отменены Советами, идет вакханалия и спекуляция. Добился введения карточной системы и твердых цен в Царицыне. Того же надо добиться в Астрахани и Саратове, иначе через эти клапаны спекуляции утечет весь хлеб. Пусть ЦИК и Совнарком в свою очередь требуют от этих Советов отказа от спекуляции. Железнодорожный транспорт совершенно разрушен стараниями множества коллегий и ревкомов. Я принужден поставить специальных комиссаров, которые уже вводят порядок, несмотря на протесты коллегий. Комиссары открывают кучу паровозов в местах, о существовании которых коллегии не подозревают… Сейчас занят накоплением поездов в Царицыне. Через неделю объявим "Хлебную неделю" и пустим сразу около миллиона пудов со специальными сопровождающими из железнодорожников…»
Это может показаться невероятным, но всего за неделю пребывания в Царицыне Сталин сумел наладить отправку продовольствия. Затем он собрался с той же целью поехать на Северный Кавказ, но тут ему снова пришлось сменить специализацию, и, как оказалось, надолго. Ибо, чтобы отправлять продовольствие, надо было сначала удержать Царицын, к которому вплотную подступали восставшие казаки Краснова и Добровольческая армия Деникина. С обороной же города дело обстояло примерно так же, как и с отправкой продовольствия до прибытия уполномоченного Центра — то есть никак…
Несмотря на то что еще в феврале вроде бы была организована Красная Армия, армией она являлась только по названию да на бумаге. А в реальности ее «армии» и «дивизии» были сборищем разрозненных отрядов, самых разнообразных по численности, составу, вооружению, с выборными командирами и отсутствием даже подобия дисциплины. Весьма выразительные воспоминания о том, что творилось на фронте, оставил будущий маршал Тухачевский. «Когда 27 июня я прибыл на ст. Инза для вступления в командование 1-й армией, штаб армии состоял только из пяти человек… Никаких аппаратов управления еще не существовало; боевой состав армии никому не был известен; снабжались части только благодаря необычной энергии и изобретательности начальника снабжения Штейнгауза, который перехватывал все грузы, шедшие через район армии, как-то сортировал их и всегда вовремя доставлял в части.
Сами части, почти без исключения, жили в эшелонах и вели так называемую "эшелонную войну". Эти отряды представляли собой единицы чрезвычайно спаянные, с боевыми традициями, несмотря на короткое свое существование. И начальники, и красноармейцы страдали необычайным эгоцентризмом. Операцию или бой они признавали лишь постольку, поскольку участие в них отряда было обеспечено всевозможными удобствами и безопасностью. Ни о какой серьезной дисциплине не было и речи. Эти отряды, вылезая из вагонов, непосредственно и смело вступали в бой, но слабая дисциплина и невыдержанность делали то, что при малейшей неудаче или даже при одном случае отхода эти отряды бросались в эшелоны и сплошной эшелонной "кишкой" удирали иногда по нескольку сотен верст… Были и такие части (особенно некоторые бронепоезда и бронеотряды), которых нашему командованию приходилось бояться чуть ли не так же, как и противника».
Воспоминания Тухачевского относятся к Восточному фронту, но так было везде, и под Царицыном в том числе.
Эту «армию» не разбили в пух и прах только по одной причине — белые тоже находились в процессе формирования и у них царило примерно то же самое. Вообще Гражданская война не была войной в обычном понимании этого слова, с фронтами, окопами, тылами и пр. Весной 1918 года Красная Армия насчитывала около 120 тысяч человек. А численность знаменитой Белой гвардии, отборных офицерских батальонов, была всего-то 4 тысячи человек. Почти до самого конца Гражданская война была войной не фронтов, а отрядов, которые перемещались по просторам России куда и как хотели, неожиданно налетали на противника, занимали населенные пункты и снова исчезали в неизвестном направлении. Красные, белые, зеленые всех оттенков, отряды самообороны, просто бандиты — все воевали со всеми, и никто не мог сказать, куда завтра повернет штык сегодняшний союзник. То, что немцы, англичане, японцы, румыны, поляки и пр. так и не смогли захватить Россию, объяснялось отнюдь не силой Красной Армии, а тем, что любая оккупационная власть сталкивалась с той же проблемой, что и власть неоккупационная, — с проблемой замирения страны. А уж иностранные-то войска, хорошо обутые и вооруженные, были желанной добычей для всех воюющих сторон, и доставалось им по полной программе.
Миф в своем развитии[59]
На примере этих трех отрывков исследователь Игорь Пыхалов в своей статье «Легенды и мифы российской интеллигенции» показал, как растет и развивается исторический миф. У Феликса Кривина есть крохотная притча о курочке, которая потеряла перышко, и о том, как эта новость, обойдя все курятники города, превратилась в трагическую историю о том, как десять кур от несчастной любви к петуху выщипали себе все перья и умерли от холода, так что виновница всей этой кутерьмы, когда до нее эта история дошла, долго качала головой в сочувствии несчастным влюбленным. Где же ей было узнать себя?
Как же все было на самом деле с этой баржой и вообще с Царицыном?
…Если Сталин собирался и дальше выполнять задание центра, ему поневоле приходилось заняться организацией обороны Царицына — крупного железнодорожного узла и торгового центра Поволжья. Так он напрямую вмешался в дела ведомства Троцкого. Вплотную занявшись обороной, он обнаружил в ее организации все ту же неразбериху и уже привычно начал наводить порядок. (Вообще возникает ощущение, что основная деятельность Сталина в то время — это наведение порядка во всех областях, с которыми он соприкасался.) Воинских частей в Царицыне почти не было, а какие были, находились в состоянии полного раздрая. Трудно сказать, как бы обернулось дело, но, по счастью, в начале июля к Царицыну с боями прорвалась из Донбасса 5-я армия во главе со старым знакомым Сталина — Ворошиловым, с которым они быстро нашли общий язык и начали организовывать оборону уже вдвоем.
А проблемы возникали самые разнообразные. В Кривой Музге пришлось уговаривать красноармейцев покинуть эшелоны, где оставались их семьи, которых бойцы взяли с собой. На станции Ремонтная — объяснять бойцам, почему в Красной Армии не надо создавать солдатские комитеты. И все время, постоянно вести глухую борьбу с наркомвоеном и его кадрами.
В начале июля Сталин пишет Ленину: «Если Троцкий будет, не задумываясь, раздавать направо и налево мандаты… то можно с уверенностью сказать, что через месяц у нас все развалится на Северном Кавказе и этот край окончательно потеряем… Вдолбите ему в голову, что без ведома местных людей назначений делать не следует, что иначе получится скандал для Советской власти…» Можно лишь представлять, отголоском какой борьбы послужила эта телеграмма, но это «вдолбите ему в голову» о многом говорит. На следующий день он телеграфирует: «Штаб Северо-Кавказского военного округа оказался совершенно неприспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши "специалисты" психологически неспособны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они, как "штабные" работники, умеющие лишь "чертить чертежи" и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям… и вообще чувствуют себя как посторонние люди, гости». 16 июля он пишет: «Две просьбы к вам, т. Ленин: первая — убрать Снесарева[60], который не в силах, не может, не способен или не хочет вести войну с контрреволюцией, со своими земляками-казаками. Может быть, он и хорош в войне с немцами, но в войне с контрреволюцией он — серьезный тормоз…». Вторая просьба была — прислать штук восемь бронеавтомобилей. Трудно сказать, как насчет автомобилей, но с полномочиями разобрались: 19 июля 1918 года был образован Военный Совет Северо-Кавказского военного округа. Председателем его стал Сталин. Так «пятнадцатый нарком» получил военные полномочия. Ну и, конечно, «снимал командиров» — всех, кого считал неспособным к работе. А 20 июля он стал во главе всего военного и гражданского управления краем.
В начале августа Сталин сообщал Ленину: «военсовет получил совершенно расстроенное наследство, расстроенное отчасти благодаря инертности бывшего военрука, отчасти заговором привлеченных военруком лиц в разные отделы военного округа». Действительно, благодаря пристрастию Троцкого к «военспецам» в штабе скопилось много бывших офицеров. И дело было не в нелюбви Сталина к «планам и чертежам», а в том, что далеко не все из «спецов» были лояльны по отношению к Советской власти. Как впоследствии выяснилось, в штабе действительно существовал заговор, одним из руководителей которого был протеже Троцкого, начальник штаба округа полковник Носович.
Когда к городу подошли белые, саботаж в штабе стал настолько очевиден, что Сталин приказал арестовать все артиллерийское и часть штабного управления. Заключенных посадили на баржу и… утопили? Да нет, просто держали их на барже, где царицынская ЧК устроила тюрьму. Сам штаб расформировали, организовав оперативный отдел при Военном совете. Возмущенный Троцкий тут же прислал телеграмму, требуя, чтобы штаб оставили работать на прежних условиях, Сталин же написал на телеграмме: «Не принимать во внимание». Такие у них были взаимоотношения. Единственное, чего смог добиться наркомвоен, так это освобождения с баржи своего протеже Носовича, которого пришлось отпустить, поскольку доказательств его участия в заговоре на тот момент не было. Освобожденный Носович не замедлил перебежать к белым.
Однако на свободе еще оставалась значительная часть заговорщиков во главе с инженером Алексеевым, присланным в качестве «спеца-организатора по транспортированию нефти с Кавказа». Они собирались поднять восстание и захватить город, чтобы помочь наступающим войскам Краснова. Конечно-конечно, никакого заговора на самом деле не было, это злобная «чрезвычайка» похватала кого попало и выколотила из них признания. Вот только одна незадача: эту историю рассказал в своих мемуарах сам Носович, которому нет никакого смысла врать.
«К большому сожалению, прибывший из Москвы глава этой организации инженер Алексеев и два его сына были малознакомы с настоящей обстановкой, и благодаря неправильно составленному плану, основанному на привлечении в ряды активно выступающих сербского батальона, бывшего на службе у большевиков при чрезвычайке, организация оказалась раскрытой. Резолюция Сталина была короткой: «Расстрелять». Инженер Алексеев, два его сына, а вместе с ними значительное количество офицеров, которые частью состояли в организации, а частью лишь по подозрению в соучастии в ней, были схвачены чрезвычайкой и немедленно, без всякого суда, расстреляны»[61]. А что еще прикажете с ними делать в военное время в условиях осажденного города?
Но это была чрезвычайная мера при чрезвычайных обстоятельствах. А вообще-то, в отличие не только от Троцкого, но и от других большевиков, Сталин отнюдь не увлекался арестами, чему служит доказательством история с солдатскими комитетами. Примерно в то же время в некоторых частях бойцы стали требовать создания солдатских комитетов для контроля за командирами, по поводу чего на станции Ремонтная было созвано совещание. Протекало оно горячо, подогретые бузотерами солдаты не стеснялись в выражениях. В пылу спора Буденный, принимавший участие в совещании, предложил арестовать зачинщиков этой истории и отправить их в Царицын. Сталин выступал, по своему обыкновению, в конце. «Говорил он спокойно, неторопливо, — вспоминает Буденный, — с заметным кавказским акцентом, но очень четко и доходчиво. Подчеркнув роль, которую сыграли солдатские комитеты в старой армии. Сталин затем полностью поддержал меня в том, что в Красной армии создавать такие комитеты не нужно — это может посеять недоверие к командирам и расшатать дисциплину в частях. Предложение арестовать инициаторов этого совещания Сталин отверг. Он сказал, что если поднимется какой-нибудь вопрос, то его надо обсуждать, хорошее принять, плохое отклонить»[62].
Любопытное свидетельство оставил М. И. Потапов из команды бронепоезда «Брянский». Ему пришлось по делу отправиться к Сталину. «Показав в штабе свой документ, захожу в приемную — там ни души. Потихоньку открываю дверь, заглядываю в кабинет. Вижу, ходит в глубоком раздумье небольшого роста человек. На нем внакидку простая солдатская шинель и обыкновенные сапоги. Приняв его за дежурного, я вышел в коридор и в ожидании закурил. Через некоторое время человек в шинели внакидку вышел из кабинета и прошел в смежную комнату. Возвращаясь, он взглянул на меня и осведомился, кого я ожидаю. Отвечаю, что хочу встретиться с товарищем Сталиным по важному вопросу. Он ответил:
— Я Сталин, заходите».
Кстати, косвенно из этого отрывка видно, что скромность в поведении была тогдашним начальникам вовсе не свойственна, иначе не приняли бы наркома за дежурного. Троцкого не приняли бы, это уж точно…
А отношения с наркомвоеном все обострялись. У Сталина и Ворошилова не сложились отношения с командующим Южным фронтом Сытиным, и они попросили РВС снять Сытина и назначить вместо него Ворошилова. В ответ 3 октября была получена телеграмма: «Приказываю тов. Сталину, Минину немедленно образовать Революционный совет Южного фронта на основании невмешательства комиссаров в оперативные дела. Штаб поместить в Козлове. Неисполнение в течение 24 часов этого предписания заставит меня предпринять суровые меры».
Письмо было откровенно хамским. Сталин был равен Троцкому по положению, и тот не имел права обращаться с ним как с подчиненным. В ответ из Царицына полетела сердитая телеграмма Ленину. «Мы считаем, что приказ этот, писанный человеком, не имеющим представления о Южном фронте, грозит отдать все дела фронта и революции на Юге в руки генерала Сытина, человека не только не нужного на фронте, но и не заслуживающего доверия и потому вредного. Губить фронт ради одного ненадежного генерала мы, конечно, не согласны. Троцкий может прикрываться фразой о дисциплине, но всякий поймет, что Троцкий не Военный Революционный совет Республики и приказ Троцкого не приказ реввоенсовета республики». Неприкрытое раздражение, уже не в первый раз прорывающееся в адрес Троцкого, лучше всяких рассуждений показывает, какие между ними были к тому времени отношения. И в дальнейшем они не улучшились, отнюдь, просто пока Ленин был здоров и работал, он их мирил, это было одним из его основных занятий — мирить своих вечно конфликтующих между собой подчиненных…
О плохих отношениях между Сталиным и Шаумяном слухи ходят давно. Кстати, при чем тут Тифлис? Они некоторое время вместе работали в Баку, пока сначала один, а потом другой не были арестованы. Впервые о будто бы существовавшем конфликте между ними поведала в 1930 году грузинская эмигрантская газета «Эхо борьбы», издававшаяся известным меньшевиком Ноем Жорданией. В ней рассказали, что членом ЦК партии должен был стать не Сталин, а Шаумян, но Сталин различными не очень чистыми методами убрал Шаумяна из руководства. Та же газета обвинила его в том, что он выдал Шаумяна охранке.
Поделиться книгой: