Искатель. 1970. Выпуск №1

— О нет, господин майор! Я не посвящаю нижних чинов в такие деликатные случаи. Мною лично было отдано распоряжение прицепить вагон к эшелону номер сорок семь.

Фон Зальц внимательно перечитал весь список бронзовых скульптур, значившихся в накладной уполномоченного концерна.

— Где сейчас этот груз? — спросил фон Зальц Кюльмана таким тоном, что у того пробежали по спине мурашки.

— Платформа пять, путь седьмой, — испуганно пробормотал начальник станции.

— Сейчас мы отправимся туда.

* * *

Возле пакгаузов стояли тяжелые, трехосные армейские грузовики. Вперемежку с ними прижимались к дверям складов высокими бортами автомашины венских заводов и фирм, пестревшие яркими фирменными эмблемами. Грузы вручную перетаскивали в пакгаузы истощенные люди в полосатых тюремных одеждах. За их работой наблюдала эсэсовская охрана.

Гестаповский «мерседес» круто развернулся и притормозил около пакгауза, рядом с которым протянулся целый состав зачехленных брезентом железнодорожных платформ. Вдоль состава ходили часовые.

Фон Зальц вместе с начальником станции быстро поднялся по лестнице внутрь серого бетонного здания. Вызванный Кюльманом кладовщик, старый унтер-офицер, торопливо снял тяжелые замки с окованных железом дверей склада и раздвинул их в обе стороны..

Фон Зальцу показалось, будто он попал в подвал музея или в мастерскую скульптора. На бетонном полу причудливо громоздились бронзовые фигуры. На многих были видны царапины и вмятины — следы осколков и пуль. В хаосе опрокинутых, наваленных друг на друга скульптур гестаповец никак не мог отыскать бронзовый бюст человека, имя которого фон Зальц боялся даже произнести.

— Сколько нужно людей, чтобы растащить эти груды? — нетерпеливо спросил фон Зальц. — Вызовите пристанционный наряд жандармерии!

…Когда потные и красные от переноски многопудовых бронзовых скульптур жандармы поставили, наконец, на деревянный ящик бюст Ленина, в пакгаузе воцарилась необычная тишина.

Гитлеровцы молча разглядывали бюст, запечатлевший образ русского человека, который — фашисты этого не забывали — и после своей смерти остался вождем, знаменем большевистской России, мирового пролетариата, всех коммунистов на Земле.

Фашисты знали, какая титанически страшная для них сила заключена в этом русском имени. Его произносили запекшимися кровью губами немецкие коммунисты, сыны партии Тельмана, пройдя сквозь муки гестаповского ада, не сломленные пытками, гордые своей принадлежностью к великой ленинской армии бойцов за счастье трудового люда. Его писали на стенах казематов узники фашизма, уходя на казнь. С этим именем поднимались в атаку солдаты Советской России и бойцы антифашистского Сопротивления.

Имя Ленина прорывало колючую проволоку концентрационных лагерей, врывалось сквозь тюремные решетки в камеры, вселяло в людей мужество, объединяло их, сплачивало, укрепляло силы и веру в победу над фашизмом и капиталистической тиранией.

Фон Зальц смотрел на бюст Ленина, и ему мерещилось, будто вокруг Ленина, взявшись за руки, грудью заслоняя своего вождя, встают подпольщики, антифашисты живые и мертвые, те, кто продолжает сражаться, и те, кто замучен в застенках гестапо, расстрелян, казнен, задушен…

Фон Зальцу хотелось сорвать перчатки и зажать уши: ему слышалось и здесь, в бетонных стенах пакгауза, клятва верности Ленину, антифашистской борьбе, которую повторяли узники гестапо, когда их мучили гитлеровцы и истязали, надеясь заставить коммунистов отречься от ленинского учения, предать партию, изменить своему делу…

Фон Зальц провел ладонью по лицу, прогоняя страшное видение: «Уничтожить! Бросить в огонь! Навеки!» Гестаповец чувствовал, как страх душит его. Сейчас был уже не сорок первый год! На немецкие окопы Восточного фронта пала пугающая тень пережитой сталинградской катастрофы.

— Что здесь написано? — Фон Зальц ткнул пальцем в выгравированные по бронзе строки.

— У нас никто не знает русского языка, господин майор, — робко ответил начальник станции. — Может быть, кто-нибудь из восточных рабочих…

— Не надо! — резко оборвал его фон Зальц.

— Господин майор, разрешите я попробую! — неожиданно обратился к гестаповцу стоявший поодаль унтер-офицер. — Я был в русском плену еще в ту мировую войну…

— Хорошо, — подумав, ответил фон Зальц.

Унтер-офицер вытащил из старенького футляра очки и подошел к бюсту.

Художник, изваявший скульптурный портрет Ленина, запечатлел Ильича задумавшимся, сосредоточенным.

— «Храните единство партии, как хранил его Ленин. Десятому Всеукраинскому съезду КП(б)У от рабочих и служащих Жмеринского узла», — медленно, по слогам, делая паузу после каждого слова, прочел старый унтер-офицер.

Он снял очки и, обратившись к фон Зальцу, добавил:

— На бюсте дата, господин майор. Тринадцатого ноября 1927 года.

— Погрузить немедленно на самое дно вагона! Завалить всем этим хламом, — чтобы не дотянулась ни одна рука! — закричал гестаповец срывающимся голосом.

* * *

…Густав делал вид, что углублен в свои служебные бумаги. Он механически перебирал накладные, делал пометки синим карандашом, подкалывал документы в тяжелые, с металлическими запорами папки. Но мысли юноши блуждали вокруг одних и тех же вопросов: «Что узнало гестапо? Насколько опасен налет полицейских ищеек на Восточный вокзал? Как поступать дальше?»

Внезапно Густав вздрогнул. Хлопнула дверь, он увидел за стеклом промелькнувший плащ охранявшего его гестаповца. В ту же секунду на столе ефрейтора зазвонил телефон. Начальник станции приказал Густаву немедленно подняться в специальную часть.

Не зная, что и предположить, но готовый к худшему, Густав поднялся по винтовой лестнице на второй этаж, миновал таможенный отдел и остановился перед стальной дверью с закрытым маленьким окошком. Рядом на стене вровень с виском ефрейтора чернела кнопка звонка. Она сейчас напоминала Густаву впившуюся в кирпич пулю.

Ефрейтор нажал на кнопку. Прошла минута. За дверью послышались тяжелые шаги. Скрипнули замки, и начальник спецчасти жестом приказал Густаву войти.

Пройдя длинным коридором, Густав вошел в помещение, похожее на огромный стальной сейф. Он и не подозревал, сколько там было железных ящиков, полок, впаянных в стену ручек. И в одном из этих ящиков в пачке с другими «делами» лежало и его собственное, помеченное грифом «Совершенно секретно».

Начальник специальной части молча поставил на стол, за который сел Густав, железную коробочку, похожую на те, в которых хранят печати.

— Давай сюда руку, — приказал Густаву хозяин железного склепа.

Недоумевая, что же задумал этот неприятный тип с лицом, выщербленным оспинами, который буравил ефрейтора маленькими крысиными глазками, Густав протянул левую руку.

— Обе! — приказал гестаповец.

Он раскрыл коробку, схватил большой палец правой руки Густава и с силой прижал его к черной, сочившейся краской подушке. Потом, не выпуская палец, придавил его к листку бумаги.

Взволнованный неожиданным вызовом к гестаповскому чиновнику, Густав не сразу увидел на столе заранее приготовленный формуляр, Теперь же ему все стало ясно. С него взяли отпечатки пальцев.

* * *

— Эй, Вок!.. Пойдем прополощем горло!

Густав вздрогнул. Он и не заметил, как вышел из здания станционного управления.

Рядом с ним оказался унтер-офицер, начальник соседнего пакгауза. Алоис Фегль давно уже с симпатией относился к молодому новобранцу, которого по состоянию здоровья — Густав страдал врожденным плоскостопием — армейские врачи зачислили на нестроевую службу в тыловых частях вермахта. Фегль частенько заглядывал в дежурку Густава, чтобы «поболтать об умных вещах», как он, смеясь, говорил ефрейтору, и послушать его рассказы о людях, изобретающих машины. Густав действительно был великолепным рассказчиком, в особенности когда речь заходила об истории техники, великих ученых, изобретателях.

— Неприятности? Какая-нибудь зазноба подвела? — шутливо толкнув в бок ефрейтора, засмеялся Фегль. — Давай выпьем по крюгелю швехатского. Я приглашаю!

Густаву было неудобно отказаться: Фегль был старшим по званию, и это обязывало Густава выпить с ним по кружке пива.

В небольшом пристанционном гастхаузе «Дер гольдене лам» собрались на обеденный перерыв знакомые Густаву железнодорожники. Они разложили на столах завтраки, принесенные из дому, и запивали бутерброды с колбасой добрым швехатским пивом.

— Ты знаешь, Густав, мне сегодня снова пришлось вспомнить о далеких годах, когда я был вот таким же, как ты, бравым молодым солдатом.

Унтер-офицер Фегль пододвинул к Густаву высокую граненую кружку с пенившейся янтарной жидкостью.

— Красивые, я тебе скажу, в России девчата! Ведь я чуть было не остался там после плена. Заколдовала одна черноокая. Под Полтавой это было, в восемнадцатом…

Густав молча слушал, стараясь не выдавать охватившего его волнения. Он поставил на стол кружку и вынул из портфеля бутерброд, аккуратно завернутый в целлофан.

— А какие там галушки! Горилка!..

Густав никогда не слышал, чтобы Фегль говорил по-русски или по-украински. «Почему он вспомнил Россию, да еще так прочувствованно?» — мелькнула тревожная мысль.

— Ты, наверное, ломаешь голову, с чего это вдруг старый болтун ударился в воспоминания, да еще о Советской России…

— Мое дело солдатское: слушать то, что говорят старшие, и не морочить себе голову глупыми вопросами, господин унтер-офицер.

— Ну да ладно, меня, старика, не проведешь…

Фегль сдунул пену и отхлебнул пиво из полного до краев крюгеля.

— Видел я сегодня тут, у нас, одного человека, — навалившись на стол, зашептал Фегль. — Он-то и заставил меня вспомнить о русском плене… Гестапо у тебя было?

— Да, с час назад или поболее, — быстро ответил ефрейтор.

— У меня тоже. Ленина искали. Бюст. С эшелона, который так и не докатился до Вены…

Густав почувствовал, как у него перехватило дыхание. Но он боялся вызвать подозрения унтер-офицера излишним интересом к его рассказу. Кто мог поручиться, что Фегля не обработало гестапо? Хотя интуитивно Густав почувствовал: унтер-офицер не из числа нацистских холуев.

— Грузы с того, сорок седьмого, привезли к нам на грузовиках под утро, — все так же шепотом продолжал Фегль. — Краном свалили ко мне в пакгауз штук тридцать бронзовых памятников. Так и лежали они горой до прихода гестапо. Я и не знал, за кем они охотятся. Главный их начальник — как его, фон Зальц? — злой такой, пригнал жандармов. Они растащили памятники, нашли бюст Ленина. Долго рассматривали. И все молчком, словно языки проглотили, — с неожиданной для Густава ненавистью заговорил старый унтер-офицер. — Фон Зальц хотел узнать, что было выгравировано на бюсте. Я и вызвался прочесть. Трудновато было, столько лет уже минуло. Позабыл я русский-то. Но все же разобрался… Не простой это памятник!

Фегль с неожиданной для Густава проницательностью взглянул ему в глаза и, чуть прищурившись, добавил:

— В тысяча девятьсот двадцать седьмом году сделали этот бюст рабочие и служащие в подарок съезду большевиков Украины… Вот, должно быть, почему гестапо так заинтересовалось этим бюстом., Фон Зальц лично проконтролировал, чтобы на бюст сверху, когда памятники снова грузили в вагон, навалили побольше самых тяжелых. Боится, должно быть, как бы кому в голову не пришло взять бюст Ленина…

Густава поразили и то, как откровенно говорил унтер-офицер, и нескрываемая враждебность Фегля к гестапо, и в особенности его намек на то, что, мол, можно было бы и спасти бюст Ленина. «А вдруг все это тонко подстроенная гестаповская ловушка? — обожгло Густава возникшее подозрение. — Быть может, никакого бюста нет и в помине? И все, что здесь мне наговорил унтер-офицер, подсказано тем гестаповским офицером?»

Густав лихорадочно перебирал в памяти все железнодорожные квитанции, которые прошли через его руки за последние, дни, в особенности те, где значились грузы товарного состава № 47. Нигде и упоминания не было о бронзовых памятниках. Как же гестапо могло узнать о бюсте Ленина?

Унтер-офицер Фегль задумчиво и грустно смотрел на ефрейтора. Он понимал, в каком смятении находится сейчас молодой человек. Но больше того, что сообщил он Густаву, унтер-офицер Фегль сказать не мог. Он никогда не был ни коммунистом, ни социалистом, ни членом какой бы то ни было партии. Всю жизнь он трудился вот на этой товарной станции. Но Фегль был настоящим пролетарием. Только путь своей борьбы он избрал иной — одиночную борьбу. Фегль глубоко верил, что, действуя в одиночку, сможет подольше наносить вред фашизму, гарантируя себя от предательства и провала. Унтер-офицер проставлял неправильные данные в железнодорожных накладных, задерживал вагоны с военными грузами в пути, посылая дальней, кружной дорогой… Только сегодня, стоя перед бюстом Ленина, он понял, что ошибся в главном: надо было бороться вместе с товарищами, сообща! Вот почему Фегль впервые теперь решил рискнуть, приоткрыться Густаву, о котором он знал: сын его старого знакомого машиниста Вока не подведет. Унтер-офицер Фегль догадывался об антифашистских настроениях многих железнодорожников, в том числе и Густава. Но слишком долго он хоронился, замыкался в себе, чтобы вот так сразу взять и разорвать панцирь своей собственной замкнутости.

— Этот бюст погонят на переплавку? — нарочито грубо и как бы безразлично спросил Густав.

— На заводы Геринга, — сразу посуровев, ответил Фегль. — Ну, мы с тобой тут, кажется, засиделись. Прощай…

Унтер-офицер бросил на стол мелочь и вышел из гастхауза.

Густав вдруг понял, что неправильно повел себя с Феглем.

Но он не имел права верить ему на слово, а унтер-офицер почему-то не высказался до конца… Это Густав почувствовал очень хорошо. Разве мог он знать, какие барьеры пришлось преодолеть Феглю, чтобы довериться Воку, и сколько еще барьеров преграждали в душе унтер-офицера дорогу к товарищам, антифашистам, подпольщикам?

«Если бы мне удалось прочесть накладную, по которой оформлены эти бронзовые памятники, быть может, я бы узнал точно о бюсте Ленина, — подумал Густав. — Но как это сделать? Вся документация у начальника станции. Должно быть, оформление бронзового груза прошло мимо меня. Досье с документами уже заперто в спецчасти. Нет, туда совать нос опасно, безрассудно! Что же делать?»

Вдруг до его слуха донесся чей-то шепот:

— Я собственными руками поднял краном бюст Ленина! Не веришь? Да его прожекторы так осветили, словно наводили под жерла зенитных пушек!

Густав обернулся и увидел машиниста железнодорожного крана и знакомого проводника. Они сидели за соседним столиком. Машинист пришел в гастхауз уже после ухода Фегля. Оба, видимо, заметили или почувствовали, что Густав прислушивается к разговору. Машинист поднял кружку пива и нарочито громко заговорил о другом.

Густав больше не слушал. Он выскочил из гастхауза и бросился к телефонной будке. Надо было немедленно поставить в известность руководство подпольной организации о бюсте Ленина.

Условившись о встрече, Густав позвонил своей невесте и попросил ее подождать его у него дома, чтобы потом провести вечер в кафе «Аида». Это была хорошая идея: пойти на встречу со связной вместе с Эльзой! Лишь бы его невеста согласилась зайти в самое фешенебельное кафе Вены, всегда полное немецких офицеров!

ПОБЕГ

Перед большим окном в кабинете директора шахты стоял офицер в черной форме СС. В руке он держал длинный стакан с узким дном, в каком обычно размешивают коктейль.

Рядом с эсэсовцем почтительно наклонил голову грузный директор шахты. Округлый, точно бочонок, живот мешал дипломированному инженеру Зауэру принять еще более подобострастную позу. И он старался компенсировать эту погрешность лакейской улыбкой. Она не сходила с его красной физиономии с той самой минуты, когда в его кабинет без стука вошел штурмбаннфюрер Вольт — помощник «по особым делам» бригаденфюрера Бухманна.

Бухманн нагрянул в провинциальный уголок «гау» Остмарка как снег на голову. Уполномоченный рейхсмаршала Геринга прилетел из Берлина, чтобы лично разобраться в причинах участившихся катастроф на шахте концерна. Но директор Зауэр терялся в догадках: и раньше на его предприятии случались обвалы, взрывы газа, но Берлин на эти «обычные» происшествия не реагировал столь нервно. Правда, из-за катастроф временно снижалась добыча угля. Но дирекция каждый раз повышала нормы выработки, загоняла под землю новые партии «восточных рабов» и под угрозой жестоких репрессий подхлестывала и без того изнурительный темп в забоях, на откатке и погрузке угля.

Приезд берлинского уполномоченного «самого рейхсмаршала» был в самом деле из ряда вон выходящим случаем. Он ошеломил и напугал всю администрацию шахты.

От взгляда холодных белесых глаз эсэсовца по спине директора пробегали мурашки. Он торопливо и сбивчиво отвечал на вопросы Вольта, но тот, как все же быстро сообразил директор, еще до прихода к нему в кабинет установил «технические причины» всех тех случаев, когда на шахте резко падала добыча угля, а на горняцком кладбище появлялись новые могильные холмы.

«Проклятые акты экспертизы! — в сердцах чертыхнулся про себя герр Зауэр. — Вольт, конечно, докопался до этих бумажек. Ревизорам-то что: зафиксировали то-то и то-то — и руки умыли. Их дело — сторона! А прятать акты «в долгий ящик» пришлось мне…»

— Меня удивляет, господин директор, — неожиданно тонким, визгливым фальцетом заговорил штурмбаннфюрер, обращаясь к инженеру Зауэру. — От вас в Берлин не поступило ни одного рапорта, где бы значились фамилии подлинных виновников катастроф!

Директор почувствовал, как холодный пот выступил на его жирном затылке. Он вынул, платок и старательно вытер шею, выигрывая время для ответа. Дипломированный инженер и без актов экспертизы великолепно знал, почему в штольнях подламывалось гнилое крепление, засорялась вентиляция, прорывалась вода… Деньги от «экономии» на технике безопасности в шахте, и немалые суммы, шли в сейф концерна, в карман самому рейхсмаршалу. Но об этом и заикнуться рискованно! Правда, и сам директор «грел руки» на подрядах, по которым в шахту шел крепежный лес. «Неужели пронюхали?» — испуганно подумал Зауэр. Он тупо уставился в физиономию эсэсовца.

Вольт раскрыл рот и высыпал из пакетика на язык порошок с каким-то лекарством, запил его содовой водой. Он по-прежнему сжимал коктейльный бокал своими костистыми пальцами с неестественно длинными желтоватыми ногтями.

— Здесь, на шахте, господин Зауэр, ежедневно работают десятки кацетников, — не дожидаясь ответа, продолжал штурмбаннфюрер. — Все ваши катастрофы — это акты саботажа, организованного кацетниками. Вы понимаете меня, господин директор?

— Яволь,[5] герр штурмбаннфюрер!

О, господин Зауэр хорошо понял намек! Эсэсовец ухватился за несчастные случаи и аварии на шахте, в которых была повинна дирекция, как за повод для репрессий против заключенных и тех, кого гестапо подозревало в антифашистской деятельности.

«Сразу двух зайцев хочет убить эта ловкая бестия», — не без зависти прикинул инженер Зауэр.

— Тогда не позднее сегодняшнего вечера составьте точный список кацетников, работавших на шахте в те дни, когда у вас случались производственные неприятности, — приказал Вольт. — И, кроме того, познакомьте меня со всеми немецкими рабочими. Сперва, конечно, по вашим кадровым делам.

* * *

Еще издали у ворот шахты рядом с обычным постовым из местной жандармерии Крафт заметил силуэт второго часового. Он стоял с автоматом, широко расставив ноги.

«Черное воронье», — с неприязнью подумал Крафт, направляясь к проходной с группой шахтеров своей смены. Австрийский вахтер брал пропуска из рук подходивших шахтеров, придирчиво сверял их с длинным списком, приколотым на стене. Очередь продвигалась медленно, и шахтеры, не скрывая раздражения, переругивались с постовым.