Черный занавес

– Я тоже достал такой же, уже здесь, сегодня.

«О смерти Ирины он мог узнать еще позавчера, – подумал Андрей Иванович. – Мог ли я, находясь под впечатлением известия о гибели любимого человека, спокойно гоняться за книгой.

– Вам нравится детективная литература?

– Я собрал, пожалуй, все, что выходило у нас в стране на русском языке, – несколько хвастливо сказал Михаил Сергеевич. – Есть кое-что и на английском. Я неплохо знаю этот язык.

– Значит, у вас есть и кое-какие навыки криминалиста, – улыбнулся Андрей Иванович. – Не скажете ли мне в таком случае, какие наблюдения, факты, может быть, нечто замеченное вами в поведении Ирины Вагай, словом, что вынуждает вас подозревать в этой истории преступление?

– Ну что вы, какой из меня криминалист!.. А тут даже и повода вроде нет, чтобы такое предположить. Я, знаете ли, исхожу из метода исключения. Ирина – прекрасный пловец, не могла она утонуть в этой луже. Она страстно любила жизнь, во всех ее проявлениях, и не способна была лишить себя жизни. Да и причин для того не было никаких. Мне хочется думать, что она, как и я, пошла бы ради нашей любви на все, но… Я взрослый человек, инженер, конструктор, всю жизнь имеющий, дела с точными расчетами, и отдаю себе отчет в том, что Ирина не бросилась бы ради меня куда угодно очерти голову.

– И все-таки, – спросил Гуков, – что заставляет вас предполагать убийство?

– Интуиция, наверно… Я не могу объяснить, почему пришла мне в голову подобная мысль. Правда, перед отъездом я замечал в Ирине некое беспокойство, будто она ждала неприятной вести или боялась чего… Я даже сказал ей об этом. Она беззаботно рассмеялась, мне показался искусственным этот смех, но мы оба только что пережили то самое объяснение, понятное дело, нервы у обоих были не в порядке. Потом я уехал.

– Мы подумаем и над вашим предположением, Михаил Сергеевич. А теперь расскажите о народном театре, ведь вы были там на главных ролях. Мне хотелось бы узнать о ближайшем окружении вашего режиссера.

Их беседа продолжалась еще около часа и закончилась просьбой Гукова не рассказывать никому об этой встрече.

Едва Муратов ушел, зазвонил телефон. Гуков подумал, что звонят директору, и трубку поднимать не стал. Телефон позвонил-позвонил и угомонился. Андрей Иванович ждал, когда придет Королев, но того все не было. Вдруг щелкнуло в динамике селекторной связи, и голос Королева недовольно проворчал:

– Ты, Андрей Иванович, что же трубку-то не берешь? Жду тебя в парткоме, этажом ниже. Заходи.

Гуков спустился к Королеву.

– Ну, – спросил Вадим Николаевич, – как тебе пришелся инженер Муратов?

– Он производит впечатление искреннего человека, – сказал Андрей Иванович. – Но все это ничего не значит. Мне показалось, что о любви своей к Ирине Вагай он говорил, как профессиональный актер.

– Это и понятно, – отозвался Королев. – Ведь он был одним из лучших исполнителей в народном театре.

– Меня смущают его упорные заявления о том, что Ирину Вагай убили. Если он причастен к этому делу, то зачем ему так усиленно подводить нас к мысли о совершенном преступлении? Не логично, Вадим.

– А не уловка ли это, Андрей? Понимаешь, иногда преступник нарочито поступает так просто, что следователю и в голову не приходит разгадка, он не допускает мысли о такой простоте поведения подозреваемого. Следователь ищет глубже, уходит в стороны, разрабатывает десятки версий, одну сложнее другой… А оказывается, нужно было протянуть руку и взять то, что находилось на поверхности, перед его глазами.

– А вот это логично, – заметил Гуков.

– Слушай дальше, не перебивай, а то ускользнет мысль. Если Муратов тот, кого мы ищем, то он может быть причастен к гибели Ирины Вагай, хотя и не был в это время в Рубежанске. И Муратов может допускать мысль о том, что нам известно о насильственной смерти режиссера. Тогда нет смысла туманить нам головы несчастным случаем. Ничего у тебя не возникло подспудного при разговоре с инженером?

– Да нет вроде… Впрочем, я записал наш разговор на пленку, и в отделе ты можешь послушать его.

– Хорошо. А я побывал в лаборатории. Беседовал с Горшковым, интересовался режимом сохранения секретности. Все у них по инструкции, безмятежность полная. Горшков внешне абсолютно спокоен, таким может быть человек, который и не подозревает о случившемся.

– А чего ему тревожиться, если не сам завлаб передал материалы.

– Ты уверен?

– Я ни в чем не бываю уверен, пока не держу в руках факты.

– Следовательно, мы имеем двух человек, имевших доступ к секретам инженера Кравченко. Горшков и Муратов.

– А может быть, надо искать третьего? – сказал Гуков.

Андрей Иванович встал и посмотрел в окно.

– Иди-ка сюда! Быстро! – вскричал он вдруг. – Муратов…

Они увидели, как Михаил Сергеевич быстрыми шагами, едва ли не бегом, выйдя из проходной комбината, пересек площадь, рванул на себя дверцу вишневого «Жигули». Автомобиль резко взял с места и, набирая скорость, исчез за поворотом.

– Звони Горшкову, – сказал Андрей Иванович.

– Александр Васильевич? – спросил Королев. – Это опять я вас побеспокоил. Не могли бы вы пригласить к телефону инженера Муратова. Да? А где же он? – Королев опустил на рычаг трубку: – Михаил Сергеевич отпросился с работы. Сказал, что ему надо срочно отлучиться часа на два. Заведующий лабораторией «Сигма» добавил, что инженер Муратов был при этом встревожен.

«СИМПОЗИУМ» НА ПОДМОСКОВНОЙ ДАЧЕ

Залитый солнцем Казанский вокзал, казалось, снялся с насиженного места и перенесся в одну из далеких южных республик, поезда из которых он принимал уже несколько десятков лет. Его просторные залы и перроны заполняли смуглые люди в халатах и тюбетейках. Экспрессы высыпали из металлического нутра толпы пассажиров. Человеческое месиво галдело на разных языках, суетилось, мельтешило у подножия высоченных стен оригинального творения архитектора Щусева, а сверху нещадно палило совсем не московское жаркое солнце. И только там, откуда отходили электрички, было поспокойнее. Еще не наступил час пик, и москвичи не ринулись из раскаленных каменных джунглей под спасительную сень зеленого пригородного кольца.

Двое молодых людей, лет по двадцати пяти, едва успели на электричку. Двери с шипением захлопнулись за их спинами.

– Пойдем в вагон, Валя?

– Нет, Костик, мест достаточно, а народу мало. Насидеться успеем на даче, а так и покурим еще.

Электричка плавно отошла от перрона.

Валентин достал из кармана пачку сигарет «Кэмел» и протянул приятелю.

– Ого, – сказал Костя, – изволите курить американские?

– А что, – отозвался Валентин, – чай, мы в столице живем! Общаемся, так сказать, с загнивающим Западом в рамках принципов мирного сосуществования. Это не в твоем Павлограде…

– Павлодаре, – поправил Костя.

– Это один черт. Я б от такого «дара» отказался безоговорочно и бесповоротно, а ты вот…

– А что я? Теперь тоже в Москве. Отработал три года и вернулся. Или я не москвич!

– Ты, Костя, хаммер! Так и надо!

– Как ты меня назвал?

– Хаммер. Молоток то есть по-английски. Это у нас новое словечко появилось такое… Означает оно, что молодец ты, Костя! Понял там, у себя в провинции, что пуп вселенной приходится на сей стольный град? Где будешь работать?

– Пока не решил, – уклончиво ответил Константин. – Есть несколько вариантов. Надо подумать.

– Можешь рассчитывать на меня. Правда, сам еще пока числюсь по народному театру во Дворце культуры завода. Но уже имею дело в телевидении, в документалке снял три сюжета, к «Мосфильму» подбираюсь. Кое-какие связи и в театрах есть.

– Да ты, Валя, молодец! – воскликнул Константин. – Или этот, как его, хаммер…

Приятели рассмеялись и пошли вовнутрь – посидеть в вагоне и поболтать «за жизнь». За три года разлуки у обоих накопилось много всяких впечатлений.

Встретились они случайно около двух часов назад. Валентина Вигрдорчика, своего однокашника и приятеля но институту культуры, Костя Колотов увидел на станции метро «Площадь Революции». После восторженных восклицаний и крепких объятий Валентин привел Колотова в летний павильон «Метрополя», заказал коньяк, боржом и фрукты, а когда выпили по рюмке, предложил Косте отправиться с ним вместе в Удельную, к Сонечке Ромовой.

– Там, старичок, собирается небольшой «симпозиум». Будут и наши, и кое-кто из крупных киношников. Хотя режиссер Ромов и почил в бозе, его дача в Удельной стараниями Варвары Иосифовны не захирела. Также там собираются общества, я тебе дам! Но мамы сегодня не будет, она кости греет в Пицунде. Однокашница Соха проходит за хозяйку. Значит, как ты понимаешь, детский крик на лужайке обеспечен. Едем, не пожалеешь, дедуля! Надеюсь, ты не забыл нашу славную Соху?

Костя помнил Сонечку Ромову, миловидную и бездарную дочь действительно талантливого кинорежиссера. Он не забыл ее серые глубокие глаза, которые, что греха таить, не давали ему покоя целых два, а то и три курса. Вспомнил он и еще кое о чем и для вида поколебался. Неудобно, мол, не приглашен. Но Валя Вигрдорчик был напорист и стоек. Наконец Костя согласился. Тогда они допили коньяк и отправились на Казанский вокзал.

– Кто будет из наших? – спросил Костя на платформе, когда они сели в электричку.

– Из наших? – переспросил Вигрдорчик. – Соня будет, ты будешь. Ну и ваш покорный слуга… Хватит?

– Не густо, – сказал Колотов.

– А ты хотел весь курс созвать?

– Весь не весь… Послушай, Валя, а ты ничего не слыхал о Васе Рахлееве?

– Вася в Сибирь умотал, работает там режиссером музыкально-драматического, поставил современную оперетту. Недавно «Совкулътура» его хвалила.

– А про Ирину Вагай ничего не слышно?

– Кажется, она тоже в Сибири. Сибирь теперича, друг мой запечный, оченно модная штука стала. В народном театре Ирина. С нею Соха Ромова вроде бы переписывается. У нее и спросишь.

– В Москве-то много наших?

– Кто был с пропиской, все остались сразу, либо в первый же год прикатили обратно. На радио есть наши ребята. Кто в телевидение залез, кто самодеятельностью руководит… Пристроились неплохо, подхалтуривают на стороне, обрастают связями – в Москве без них труба дело. Ты, дед, на меня опирайся, я тебя пристрою, все будет оки-доки, не дрейфь. Да и у Сони через помершего папу есть связишки. Опять же Варвара Иосифовна к тебе благоволила, хотя и не дала карт-бланш на союз с дщерью, искала кого пофартовее…

– Я и не добивался этого! – недовольным тоном перебил его Костя. – И вообще эти пристраивания не но мне.

– Узнаю Василия Грязнова! – вскричал Вигрдорчик и хлопнул товарища по плечу. – Ты все тот же, рыцарь печального образа. А все же на Соху виды ты имел, не отпирайся, сохнул ты по Сохе, сохнул, это факт!

Довольный каламбуром, он рассмеялся.

– Раздалась она, твоя бывшая пассия… Кушать больно любит. Только вот ума, способностей не прибавилось. Воткнули ее на студию Горького вторым режиссером… Ведь организатор она неплохой и папино имя умеет использовать по делу. Кентов у нее половина Москвы, во всех сферах. Впрочем, сам увидишь. Уже Малаховка?.. Ну вот и нам скоро выходить.

– Театр! Не говорите мне за театр, у меня от того слова несварение желудка. Слушайте сюда!

– Этот пижон – с одесской студии. Он привез свою картину про моряков на конкурс, – шепнул Валентин Косте и подлил ему в длинный узкий стакан из бутылки с виски «баллантайн». – Работает под биндюжника, а вообще, серая личность.

– Что такое театр в наши дни? – продолжал тем временем киношник из Одессы. – Это тень отца Гамлета, не больше и не меньше. Она существует лишь для того, чтоб напомнить о том, старом добром времени, давно канувшем в Лету. Но эта бледная тень-таки не имеет никакого влияния на события современности и на саму, те сезеть, действительность. Собственно говоря, театр в том виде, в каком мы его помним, был всегда кушаньем для узкого круга ценителей.

– А театр Эллады? – подбросил вопрос Вигрдорчик.

– Ха! – сказал одессит. – Вы вспомнили за такую древность… Но этот ваш коррэктив только подтверждает мою мысль, ибо опять же свободные грэки, – он так и произносил это слово, резко нажимая на оборотное «э», – эти самые афинские и прочие грэки-таки принадлежали к избранному слою. Как мне помнится, рабов на трагэдии Эсхила не приглашали. И в Риме был такой же порядок…

– А народный театр Ренессанса? – опять вклинился Валентин. – Карнавалы, ярмарочные представления, величественные действа, принятые на вооружение католической церковью?

– Так то же балаган! Я ж имею сказать, юноша, за театр в его классическом обличье, про тот, что начинается с вешалки. Время театра прошло, поскольку исчез его зритель. Толпе или, те сезеть, народу нужно хлеба и зрэлищ. Старая, как мир, истина. Ну, хлебом занимаются другие, а вот по части зрэлищ – это, будьте ласковы, ко мне. Кино, кино и еще раз кино! Вот что нужно толпе. Дайте мне голливудскую смету и не ставьте рэдакторских рогаток, и я переверну мир!

– А он и так неплох, мир наш, – проговорил Костя. – Зачем же ставить его вверх ногами?

– А вы, простите, шо цэ такэ? Звидкиля будете? – прищурившись, спросил одессит.

– Режиссер, – ответил Костя.

– И что вы поставили, режиссер? «Носорога»? «Сталеваров»? «Премию» Гельмана? А может быть, «Человека со стороны»?

– Этих пьес я не ставил.

– А что вы ставили?

– «Вишневый сад», «Сирано де Бержерак», «Десять дней, которые потрясли мир».

– Ха! А откуда вы изволите быть? С Малой Бронной? Из «Современника»? С Театра на Таганке? Или, может быть, с театра на Лубянке?

– Костик учился с нами, – вмешалась в разговор Сонечка, – потом работал в Молодежном театре, в этом, как его… На целинных землях, в общем.

– Понятно, энтузиаст и землепроходец, значит, – успокаиваясь, проговорил одессит. – В провинции оно, конечно, все по-другому смотрится… Теперь и Одесса-мама совсем окраина России.

– Костя перебирается в Москву, здесь будет работать, – добавила Сонечка.

– Ну вот и ответ на все вопросы. Собственно, и спорить было не из чего. Риба ищет где глубже, а человек – где риба! Так у меня в моей фильме один герой, капитан траулера, изъясняется – здоровая у него философия.

– А у вас она, философия эта, тоже здоровая? – спросил Костя.

– Послушайте, салага, не надо со мной заводиться… Дядя Гоша этого совсем не любит. С дядей Гошей надо ладить. И ша!

– Мальчики! Мальчики! – вскричала Сонечка Ромова. – Перестаньте спорить. Валя, налей мужчинам виски!

Режиссер повернулся к Сонечке:

– Выпить – оно, конечно, творческому человеку трэба. И знаете шо? Вот ваш папа, простите меня, дорогая хозяюшка, он знал, что толпе трэба. Он дюже хорошо разумел за массовость искусства, добрэ усекал по части наших кинских дел.

Резкий автомобильный сигнал заставил всех вздрогнуть.

– Это Кэйт! – воскликнула Сонечка. – А ведь говорил, что не сможет заехать, такой противный…

Сквозь металлические прутья ворот виднелся поставленный у обочины «вольво» бежевого цвета.

– Хау ду ю ду! – крикнула Сонечка гостю. – Гутен таг, дорогой Кэйт!

– Наше вам с кисточкой! – отозвался Кэйт, приветливо улыбаясь Соне, пожимая ей обе руки сразу и внимательно взглянув на Костю.

– Знакомьтесь. Это Костя, мой однокашник, а это Кэйт. Наш общий друг.

– Вы часто ели вместе одну и ту же кашу? – спросил Кэйт.