Пустынник Петр говорил в верховном совете.
Он предложил Готфреда в вожди.
Скончал пустынник речь... Небесно вдохновенье! Не скрыто от тебя сердечное движенье, Ты в старцевы уста глагол вложило сей И сладость оного влило в сердца князей, Ты укротило в них бушующие страсти, Дух буйной вольности, любовь врожденну к власти: Вильгельм и мудрый Гелф, первейший из вождей, Готфреда нарекли вождем самих царей. И плески шумные избранье увенчали! «Ему единому, — все ратники вещали, — Ему единому вести ко славе нас! Законы пусть дает его единый глас; Доселе равные, его послушны воле, Под знаменем святым пойдем на бранно поле, Поганство буйное святыне покорим. Награда небо нам: умрем иль победим!» Узрели воины начальника избранна И властию почли достойно увенчанна. Он плески радостны от войска восприял, Но вид величия спокойного являл. Клялися все его повиноваться воле. Наутро он велел полкам собраться в поле, Чтоб рать под знамена священны притекла И слава царское веленье разнесла. Торжественней в сей день явилось над морями Светило дня, лучи лиющее реками! Христово воинство в порядке потекло И дол обширнейший строями облегло. Развились знамена, и копья заблистали, Скользящие лучи сталь гладку зажигали; Но войско двигнулось: перед вождем течет Тяжела конница и ей пехота вслед. О память светлая! тобою озаренны Протекши времена и подвиги забвенны, О память, мне свои хранилища открой! Чьи ратники сии? Кто славный их герой? Повеждь, да слава их, утраченна веками, Твоими возблестит небренными лучами! Увековечи песнь нетлением своим, И время сокрушит железо перед ним! Явились первые неустрашимы галлы: Их грудь облечена в слиянные металлы, Оружие звенит тяжелое в руках. Гуг, царский брат, сперва был вОждем в сих полках; Он умер, и хоругвь трех лилий благородных Не в длани перешла ее царей природных, Но к мужу, славному по доблести своей: Клотарий избран был в преемники царей. Счастливый Иль-де-Франс, обильный, многоводный, Вождя и ратников страною был природной. Нормандцы грозные текут сим войскам вслед: Роберт их кровный царь, ко брани днесь ведет. На галлов сходствует оружье их и нравы; Как галлы, не щадят себя для царской славы. Вильгельм и Адемар их войски в брань ведут, Народов пастыри за веру кровь лиют. Кадильницу они с булатом сочетали И длинные власы шеломами венчали. Святое рвение! Их меткая рука Умеет поражать врагов издалека. Четыреста мужам, в Орангии рожденным, Вильгельм предшествует со знаменем священным; Но равное число идет из Пуйских стен, И Адемар вождем той рати наречен. Се идет Бодоин с болонцами своими: Покрыты чела их шеломами златыми. Готфреда воины за ними вслед идут, Вождем своим теперь царева брата чтут. Корнутский граф потом, вождь мудрости избранный, Четыреста мужей ведет на подвиг бранный; Но трижды всадников толикое число Под Бодоиновы знамена притекло. Гелф славный возле них покрыл полками поле, Гелф славен счастием, но мудростию боле. Из дома Эстского сей витязь родился, Воспринят Гелфом был и Гелфом назвался; Каринтией теперь богатой обладает И власть на ближние долины простирает, По коим катит Рейн свой сребряный кристалл: Свев дикий искони там в детстве обитал. Между маем и началом августа 1808
‹Отрывок из I песни «Освобожденного Иерусалима»›. Вольный перевод 32—41-й октав первой песни поэмы Тассо. Впервые — «Драматический вестник», 1808, ч. 6, стр. 68—72, вслед за посланием «К Тассу», без заглавия и с примечанием: «Может быть, охотники до стихов с снисхождением прочитают опыт перевода некоторых октав из бессмертной Тассовой поэмы. Если не найдут высоких пиитических мыслей, красоты выражений, плавности стихов, то вина переводчика: подлинник бессмертен» (примечание, конечно, принадлежало самому Батюшкову, так как, если бы его дал издатель, это было бы совершенно бестактным по отношению к автору перевода). В «Опыты» не вошло. Батюшков начал переводить «Освобожденный Иерусалим» во время финляндского похода в 1808 г. по совету В. В. Капниста (см. Соч., т. 1, стр. 74п) и перевел всю первую песню в конце ноября 1809 г. (Соч., т. 3, стр. 62); от этого большого перевода сохранился только один печатаемый отрывок, который, по словам поэта, заключал в себе «трудные места для перевода» (письмо к Гнедичу от 7 августа 1808 г. — Соч., т. 3, стр. 18). Батюшков хотел сначала перевести всю поэму Тассо, но отказался от своего намерения, так как считал, что это не даст ему ни материальной обеспеченности, ни литературной славы (см. его письма к Гнедичу от конца 1809 г. — Соч., т. 3, стр. 62 и 64), и напечатал только данный отрывок — из XVIII песни — и переведенный прозой отрывок из II песни под заглавием «Олинд и Софрония» (ВЕ, 1817, № 17—18, стр. 3—17). Переводы Батюшкова из «Освобожденного Иерусалима» пользовались популярностью. Так, в 1823 г. их читали В. А. Каратыгин и Я. Г. Брянский на одном из литературных вечеров, чем был крайне недоволен противник школы Батюшкова и Жуковского, поэт и драматург П. А. Катенин (см.: «Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину». СПб., 1911, стр. 36). Друзья Батюшкова сетовали на то, что он не осуществил свой замысел перевести «Освобожденный Иерусалим» полностью. В 1817 г. Капнист писал в послании, обращенном к Батюшкову:
И тщетно ждем мы: лира Тасса И звука уж не издает. Ср. слова Гнедича из его письма к Батюшкову, от 2 сентября 1810 г.: «Все, кто читал перевод твой, ругают тебя достойно за то, что ты хочешь кинуть» (ПД). В «Отрывке из I песни „Освобожденного Иерусалима“» изображено войско крестоносцев и избрание в вожди Готфрида Бульонского. Батюшков сохраняет разделение поэмы на восьмистишия, но отказывается от формы октавы, так как он вообще не любил этой формы и в статье «Ариост и Тасс» даже называл ее «теснейшими узами стихотворства» (Соч., т. 2, стр. 151).
Повеждь — поведай, расскажи.
Галлы — в данном случае: французы.
Хоругвь трех лилий — знамя французской королевской фамилии с изображением лилий.
Иль-де-Франс — старинная французская провинция, буквально: «остров Франции»; его образуют несколько французских рек (Сена, Марна и др.).
Орангия — Оранж, княжество во Франции; с XI в. по XVI в. имело своих князей.
Пуйские стены — Апулийские стены (Апулия — область Италии).
Из дома Эстского — из рода феррарских герцогов Эсте; к нему принадлежал Альфонс II, придворным поэтом которого был Тассо.
Каринтия — древнее герцогство, находившееся на территории будущей Австрийской империи.
Свев — швед.
<Отрывок из XVIII песни "Освобожденного Иерусалима">
("Се час божественный Авроры золотой...")
Адские духи царствуют в очарованном лесе; Ринальд по повелению
Готфреда шествует туда, дабы истребить чары Исменовы.
Се час божественный Авроры золотой: Со светом утренним слиялся мрак ночной, Восток румяными огнями весь пылает, И утрення звезда во блесках потухает. Оставя по траве, росой обмытой, след, К горе Оливовой Ринальд уже течет. Он в шествии своем светилы зрит небренны, Руками вышнего на небесах возженны, Зрит светлый свод небес, раскинут как шатер, И в мыслях говорит: «Колико ты простер, Царь вечный и благий, сияния над нами! В день солнце, образ твой, течет под небесами, В ночь тихую луна и сонм бессчетных звезд Лиют утешный луч с лазури горних мест. Но мы, несчастные, страстями упоенны, Мы слепы для чудес: красавиц взор влюбленный, Улыбка страстная и вредные мечты Приятнее для нас нетленной красоты». На твердые скалы в сих мыслях востекает И там чело свое к лицу земли склоняет. Но духом к вечному на небеса парит. К востоку обратясь, в восторге говорит: «Отец и царь благий, прости мне ослепленье, Кипящей юности невольно заблужденье, Прости и на меня излей своей рукой Источник разума и благости святой!» Скончал молитву он. Уж первый луч Авроры Блистает сквозь туман на отдаленны горы; От пурпурных лучей героев шлем горит. Зефир, спорхнув с цветов, по воздуху парит И грозное чело Ринальда лобызает; Ниспадшею росой оружие блистает, Щит крепкий, копие, железная броня Как золото горят от солнечна огня. Так роза блеклая, в час утра оживая, Красуется, слезой Аврориной блистая; Так, чешуей гордясь, весною лютый змей Вьет кольца по песку излучистой струей. Ринальд, блистанием оружья удивленный, Стопами смелыми — и свыше вдохновенный — Течет в сей мрачный лес, самих героев страх, Но ужасов не зрит: в прохладе и тенях Там нега с тишиной, обнявшись, засыпают, Зефиры горлицей меж тростников вздыхают, И с томной сладостью журчит в кустах ручей. Там лебедь песнь поет, с ним стонет соловей, И гласы сельских нимф и арфы тихострунной Несутся по лесу как хор единошумный. Не нимф и не сирен, не птиц небесных глас, Не царство сладкое и неги, и зараз Мечтал найти Ринальд, но ад и мрак ужасный, Подземные огни и трески громогласны. Восторжен, удивлен, он шаг умерил свой И путь остановил над светлою рекой. Она между лугов, казалось, засыпала И в зеркальных водах брега образовала, Как цепь чудесная, вкруг леса облегла. Пространство всё ее текуща кристаллА Древа, соплетшися ветвями, осеняли, Питались влагою и берег украшали. На водах мраморных мост дивный, весь златой, Явил через реку герою путь прямой. Ринальд течет по нем, конца уж достигает, Но свод, обрушившись, мост с треском низвергает. Кипящие валы несут его с собой. Не тихая река, не ток сей, что весной, Снегами наводнен, текущими с вершины, Шумит и пенится в излучинах долины, Представился тогда Ринальдовым очам. Герой спешит оттоль к безмолвным сим лесам, В вертепы мрачные, обильны чудесами, Где всюду под его рождалися стопами (О, призрак волшебства и дивные мечты!) Ручьи прохладные и нежные цветы. Влюбленный здесь нарцисс в прозрачный ток глядится, Там роза, цвет любви, на терниях гордится; Повсюду древний лес красуется, цветет, Вид юности кора столетних лип берет, И зелень новая растения венчает. Роса небесная на ветвиях блистает, Из толстыя коры струится светлый мед. Любовь живит весь лес, с пернатыми поет, Вздыхает в тростниках, журчит в ручьях кристальных, Несется песнями, теряясь в рощах дальных, И тихо с ветерком порхает по цветам. Герой велик и мудр, не верит он очам И адским призракам в лесу очарованном. Вдруг видит на лугу душистом и пространном Высокий мирт, как царь, между дерев других. Красуется его чело в ветвях густых, И тень прохладная далеко вкруг ложится. Из дуба ближнего сирена вдруг родится, Волшебством создана. Чудесные мечты Прияли гибкий стан и образ красоты. Одежда у нее, поднятая узлами, Блестит, раскинута над белыми плечами. Сто нимф из ста дерев внезапу родились И все лилейными руками соплелись. На мертвом полотне так — кистию чудесной Изображенный — зрим под тению древесной Лик сельских стройных дев, собрание красот: Играют, резвые, сплетяся в хоровод, Их ризы как туман, и перси обнаженны, Котурны на ногах, власы переплетенны. Так лик чудесных нимф наместо грозных стрел Златыми цитрами и арфами владел. Одежды легкие они с рамен сложили И с пляской, с пением героя окружили. «О ратник юноша, счастлив навеки ты, Любим владычицей любви и красоты! Давно, давно тебя супруга ожидала, Отчаянна, одна, скиталась и стенала. Явился — и с тобой расцвел сей дикий лес, Чертог уныния, отчаянья и слез». Еще нежнейший глас из мирта издается И в душу ратника, как нектар сладкий, льется. В древнейши, баснями обильные века, Когда и низкий куст, и малая река Дриаду юную иль нимфу заключали, Столь дивных прелестей внезапу не рождали. Но мирт раскрыл себя... О призрак, о мечты! Ринальд Армиды зрит стан, образ и черты, К нему любовница взор страстный обращает, Улыбка на устах, в очах слеза блистает, Все чувства борются в пылающей груди, Вздыхая, говорит: «Друг верный мой, приди, Отри рукой своей сих слез горячих реки, Отри и сердце мне свое отдай навеки! Вещай, зачем притек? Блаженство ль хочешь пить, Утешить сирую и слезы осушить, Или вражду принес? Ты взоры отвращаешь, Меня, любовницу, оружием стращаешь... И ты мне будешь враг!.. Ужели для вражды Воздвигла дивный мост, посеяла цветы, Ручьями скрасила вертеп и лес дремучий И на пути твоем сокрыла терн колючий? Ах, сбрось сей грозный шлем, чело дай зреть очам, Прижмись к груди моей и к пламенным устам, Умри на них, супруг!.. Сгораю вся тобою — Хоть грозною меня не отклони рукою!» Сказала. Слез ручей блестит в ее очах, И розы нежные бледнеют на щеках. Томится грудь ее и тягостно вздыхает; Печаль красавице приятства умножает, Из сердца каменна потек бы слез ручей — Чувствителен, но тверд герой в душе своей. Меч острый обнажил, чтоб мирт сразить ударом; Тут, древо защитив, рекла Армида с жаром: «Убежище мое, о варвар, ты разишь! Нет, нет, скорее грудь несчастныя пронзишь, Упьешься кровию твоей супруги страстной...» Ринальд разит его... И призрак вдруг ужасный, Гигант, чудовище явилося пред ним, Армиды прелести исчезнули, как дым. Сторукий исполин, покрытый чешуею, Небес касается неистовой главою. Горит оружие, звенит на нем броня, Исполнена гортань и дыма, и огня. Все нимфы вкруг его циклопов вид прияли, Щитами, копьями ужасно застучали. Бесстрашен и велик средь ужасов герой! Стократ волшебный мирт разит своей рукой: Он вздрогнул под мечом и стоны испускает. Пылает мрачный лес, гром трижды ударяет, Исчадья адские явились на земле, И серны молнии взвились в ужасной мгле. Ни ветр, ни огнь, ни гром не ужаснул героя... Упал волшебный мирт, и бездны ад закроя, Ветр бурный усмирил и бурю в облаках, И прежняя лазурь явилась в небесах. Между августом 1808 и первой половиной 1809
‹Отрывок из XVIII песни «Освобожденного Иерусалима»›. Перевод 12—34 октав XVIII песни поэмы Тассо. Впервые — «Цветник», 1809, № 6, стр. 342—356, с ошибочным заглавием «Отрывок из X песни...». В «Опыты» не вошло. В отрывке изображено сражение рыцаря Ринальда с великаном в очарованном лесу волшебницы Армиды, стремящейся погубить крестоносцев. В переводе Батюшков не только отказывается от всякого строфического деления, но и, далеко отходя от подлинника, значительно усиливает любовно-эротические мотивы, в частности самостоятельно создает яркий портрет прекрасной волшебницы Армиды.
Гора Оливова — гора Елеон в Иерусалиме.
Вертепы — см. стр. 269.
Котурны — обувь античных трагических актеров на толстой подошве и высоких каблуках.
Цитра — струнный инструмент.
Рамена — плечи.
Воспоминание
("Мечты! — повсюду вы меня сопровождали...")
Мечты! — повсюду вы меня сопровождали И мрачный жизни путь цветами устилали! Как сладко я мечтал на Гейльсбергских полях, Когда весь стан дремал в покое И ратник, опершись на копие стальное, Смотрел в туманну даль! Луна на небесах Во всем величии блистала И низкий мой шалаш сквозь ветви освещала; Аль светлый чуть струю ленивую катил И в зеркальных водах являл весь стан и рощи; Едва дымился огнь в часы туманной нощи Близ кущи ратника, который сном почил. О Гейльсбергски поля! О холмы возвышенны! Где столько раз в ночи, луною освещенный, Я, в думу погружен, о родине мечтал; О Гейльсбергски поля! В то время я не знал, Что трупы ратников устелют ваши нивы, Что медной челюстью гром грянет с сих холмов, Что я, мечтатель ваш счастливый, На смерть летя против врагов, Рукой закрыв тяжелу рану, Едва ли на заре сей жизни не увяну... — И буря дней моих исчезла как мечта!.. Осталось мрачно вспоминанье... Между протекшего есть вечная черта: Нас сближит с ним одно мечтанье. Да оживлю теперь я в памяти своей Сию ужасную минуту, Когда, болезнь вкушая люту И видя сто смертей, Боялся умереть не в родине моей! Но небо, вняв моим молениям усердным, Взглянуло оком милосердым: Я, Неман переплыв, узрел желанный край, И, землю лобызав с слезами, Сказал: «Блажен стократ, кто с сельскими богами, Спокойный домосед, земной вкушает рай И, шага не ступя за хижину убогу, К себе богиню быстроногу В молитвах не зовет! Не слеп ко славе он любовью, Не жертвует своим спокойствием и кровью: Могилу зрит свою и тихо смерти ждет». Между июлем 1807 и ноябрем 1809
Воспоминание. Впервые — ВЕ, 1809, № 21, стр. 28—31, под заглавием «Воспоминания 1807 года» (88 стихов). С изменениями и прибавлением нового текста — «Собрание русских стихотворений», ч. 5. М., 1811, стр. 272—275 (101 стих), и ПРП, ч. 1, стр. 225—230 (103 стиха). Печ. по «Опытам», стр. 27—29, где даны первые 43 стиха по тексту двух предыдущих публикаций, но опущена вся остальная часть стихотворения, посвященная любви поэта к дочери купца Мюгеля Эмилии (см. примеч. к стих. «Выздоровление», стр. 267). Приводим эту часть по изд. 1934, где дан текст БТ, состоящий из 102 стихов.
Семейство мирное, ужель тебя забуду И дружбе и любви неблагодарен буду? Ах, мне ли позабыть гостеприимный кров, В сени домашних где богов Усердный эскулап божественной наукой Исторг из-под косы и дивно исцелил Меня, борющегось уже с смертельной мукой! Ужели я тебя, красавица, забыл, Тебя, которую я зрел перед собою Как утешителя, как ангела небес! На ложе горести и слез Ты, Геба юная, лилейною рукою Сосуд мне подала: «Пей здравье и любовь!» Тогда, казалося, сама природа вновь Со мною воскресала И новой зеленью венчала Долины, холмы и леса. Я помню утро то, как слабою рукою, Склонясь на костыли, поддержанный тобою, Я в первый раз узрел цветы и древеса... Какое счастие с весной воспрянуть ясной! (В глазах любви еще прелестнее весна). Я, восхищен природой красной, Сказал Эмилии: «Ты видишь, как она, Расторгнув зимний мрак, с весною оживает, С ручьем шумит в лугах и с розой расцветает; Что б было без весны?.. Подобно так и я На утре дней моих увял бы без тебя!» Тут, грудь ее кропя горячими слезами, Соединив уста с устами, Всю чашу радости мы выпили до дна. Увы, исчезло всё, как прелесть сладка сна! Куда девалися восторги, лобызанья И вы, таинственны во тьме ночной свиданья, Где, заключа ее в объятиях моих, Я не завидовал судьбе богов самих!.. Теперь я, с нею разлученный, Считаю скукой дни, цепь горестей влачу; Воспоминания, лишь вами окрыленный, К ней мыслию лечу, И в час полуночи туманной, Мечтой очарованный, Я слышу в ветерке, принесшем на крылах Цветов благоуханье, Эмилии дыханье; Я вижу в облаках Ее, текущую воздушною стезею... Раскинуты власы красавицы волною В небесной синеве, Венок из белых роз блистает на главе, И перси дышат под покровом... «Души моей супруг! — Мне шепчет горний дух. — Там в тереме готовом За светлою Двиной Увижуся с тобой!.. Теперь прости...» И я, обманутый мечтой, В восторге сладостном к ней руки простираю, Касаюсь риз ее... и тень лишь обнимаю! Мы не вводим вторую часть стихотворения в основной текст, так как Батюшков опустил ее в «Опытах» по художественным, а не личным соображениям. Предположение о том, что поэт не хотел говорить в печати о своей любви, неосновательно, так как он уже опубликовал продолжение стихотворения до появления «Опытов». Пушкин отметил широкую популярность «Воспоминания», сказав в примечании к своему лицейскому посланию «К Батюшкову» (1814): «Кому неизвестны «Воспоминания на 1807 год»?»
Гейльсбергски поля — местность в Восточной Пруссии, где произошло сражение русских с французами. Во время этого сражения Батюшков был тяжело ранен в ногу.
Аль — река в Восточной Пруссии.
Куща — здесь: палатка.
Стихи г. Семеновой
("Я видел красоту, достойную венца...")
E in si bel corpo più cara venia.
Тасс. V песнь «Освобожденного
Иерусалима»
В прекрасном теле прекраснейшая душа (итал.). — Ред. Я видел красоту, достойную венца, Дочь добродетельну, печальну Антигону, Опору слабую несчастного слепца; Я видел, я внимал ее сердечну стону — И в рубище простом почтенной нищеты Узнал богиню красоты. Я видел, я познал ее в Моине страстной, Средь сонма древних бард, средь копий и мечей, Ее глас сладостный достиг души моей, Ее взор пламенный, всегда с душой согласный, Я видел — и познал небесные черты Богини красоты. О дарование, одно другим венчанно! Я видел Ксению, стенящу предо мной: Любовь и строгий долг владеют вдруг княжной; Боренье всех страстей в ней к ужасу слиянно, Я видел, чувствовал душевной полнотой И счастлив сей мечтой! Я видел и хвалить не смел в восторге страстном; Но ныне, истиной священной вдохновен, Скажу: красот собор в ней явно съединен: Душа небесная во образе прекрасном И сердца доброго все редкие черты, Без коих ничего и прелесть красоты. 6 сентября 1809
Ярославль
О дарование, одно другим венчанно! — Дарование поэта и актрисы.
Стихи г. Семеновой. Впервые — «Цветник», 1809, № 9, стр. 409—412. В «Опыты» не вошло. Эпиграф — из V песни «Освобожденного Иерусалима» Тассо. Батюшков писал о нем Гнедичу: «Италиянский эпиграф очень приличен к Семеновой; это один из лучших стихов Тассовых...» (Соч., т. 3, стр. 44). Место написания, выставленное под стихотворением, не соответствует действительности, так как 6 сентября 1809 г. Батюшков находился не в Ярославле, а в своем имении Хантонове, где он и закончил в этот день письмо к Гнедичу, при котором было послано стихотворение (Соч., т. 3, стр. 41—45).
Семенова Екатерина Семеновна (1786—1849) — знаменитая русская трагическая актриса, с особенным блеском исполнявшая роли в пьесах Озерова. Посылая стихотворение Гнедичу, Батюшков писал о ней: «Если она скромна, как Корреджиева дева, то и тут не отказалась бы от этой похвалы... Надеюсь, что Семенова поблагодарит хоть словом своей руки; я тем более на это имею право, что с ней незнаком» (Соч., т. 3, стр. 42).
Антигона — героиня трагедии Озерова «Эдип в Афинах» (1804).
Несчастный слепец — отец Антигоны, царь Эдип.
Моина — героиня трагедии Озерова «Фингал» (1805).
Ксения — героиня трагедии Озерова «Димитрий Донской» (1807).
Видение на берегах Леты
("Вчера, Бобровым утомленный...")
Вчера, Бобровым утомленный, Я спал и видел странный сон! Как будто светлый Аполлон, За что, не знаю, прогневленный, Поэтам нашим смерть изрек; Изрек — и все упали мертвы, Невинны Аполлона жертвы! Иной из них окончил век, Сидя на чердаке высоком В издранном шлафроке широком, Наг, голоден и утомлен Упрямой рифмой к светлу небу. Другой, в Цитеру пренесен, Красу, умильную как Гебу, Хотел для нас насильно... петь И пал без чувств в конце эклоги; Везде, о милосерды боги! Везде пирует алчна смерть, Косою острой быстро машет, Богату ниву аду пашет И губит Фебовых детей, Как ветр осенний злак полей! Меж тем в Элизии священном, Лавровым лесом осененном, Под шумом Касталийских вод, Певцов нечаянный приход Узнал почтенный Ломоносов, Херасков, честь и слава россов, Самолюбивый Фебов сын, Насмешник, грозный бич пороков, Замысловатый Сумароков И, Мельпомены друг, Княжнин. И ты сидел в толпе избранной, Стыдливой грацией венчанный, Певец прелестныя мечты, Между Психеи легкокрылой И бога нежной красоты; И ты там был, наездник хилый Строптива девственниц седла, Трудолюбивый, как пчела, Отец стихов «Тилемахиды», И ты, что сотворил обиды Венере девственной, Барков! И ты, о мой певец незлобный, Хемницер, в баснях бесподобный! — Все, словом, коих бог певцов Венчал бессмертия лучами, Сидели там олив в тени, Обнявшись с прежними врагами; Но спорили еще они О том, о сем — и не без шума (И в рае, думаю, у нас У всякого своя есть дума, Рассудок свой, и вкус, и глаз). Садились все за пир богатый, Как вдруг Майинин сын крылатый, Ниссланный вышним божеством, Сказал сидящим за столом: «Сюда, на берег тихой Леты, Бредут покойные поэты; Они в реке сей погрузят Себя и вместе юных чад. Здесь опыт будет правосудный: Стихи и проза безрассудны Потонут вмиг: так Феб судил!» — Сказал Эрмий — и силой крыл От ада к небу воспарил. «Ага! — Фонвизин молвил братьям, — Здесь будет встреча не по платьям, Но по заслугам и уму». — «Да много ли, — в ответ ему Кричал, смеяся, Сумароков, — Певцов найдется без пороков? Поглотит Леты всех струя, Поглотит всех, иль я не я!» — «Посмотрим, — продолжал вполгласа Поэт, проклятый от Парнаса, — Егда прийдут..» Но вот они, Подобно как в осенни дни Поблеклы листия древесны, Что буря в долах разнесла, — Так теням сим не весть числа! Идут толпой в ущелья тесны, К реке забвения стихов, Идут под бременем трудов; Безгласны, бледны, приступают, Любезных детищей купают... И более не зрят в волнах! Но тут Минос, певцам на страх, Старик угрюмый и курносый, Чинит расправу и вопросы: «Кто ты, вещай?» — «Я тот поэт, По счастью очень плодовитый (Был тени маленькой ответ), Я тот, венками роз увитый Поэт-философ-педагог, Который задушил Вергилья, Окоротил Алкею крылья. Я здесь! Сего бо хощет бог И долг священныя природы...» — «Кто ж ты, болтун?» — «Я... Верзляков!» — «Ступай и окунися в воды!» — «Иду... во мне вся мерзнет кровь... Душа... всего... душа природы, Спаси... спаси меня, любовь! Авось...» — «Нет, нет, болтун несчастный, Довольно я с тобою выл!» — Сказал ему Эрот прекрасный, Который тут с Психеей был. «Ступай!» — Пошел, — и нет педанта. «Кто ты?» — спросил допросчик тень, Несущу связку фолианта? «Увы, я целу ночь и день Писал, пишу и вечно буду Писать... всё прозой, без еров. Невинен я. На эту груду Смотри, здесь тысячи листов, Священной пылию покрытых, Печатью мелкою убитых И нет ера ни одного. Да, я!..» — «Скорей купать его!» Но тут явились лица новы Из белокаменной Москвы. Какие странные обновы! От самых ног до головы Обшиты платья их листами, Где прозой детской и стихами Иной кладбище, мавзолей, Другой журнал души своей, Другой Меланию, Зюльмису, Луну, Веспера, голубков, Глафиру, Хлою, Милитрису, Баранов, кошек и котов Воспел в стихах своих унылых На всякий лад для женщин милых (О, век железный!..). А оне Не только въяве, но во сне Поэтов не видали бедных. Из этих лиц уныло-бледных Один, причесанный в тупей, Поэт присяжный, князь вралей, На суд явил творенья новы. «Кто ты?» — «Увы, я пастушок, Вздыхатель, завсегда готовый; Вот мой венок и посошок, Вот мой букет цветов тафтяных, Вот список всех красот упрямых, Которыми дышал и жил, Которым я насильно мил. Вот мой баран, моя Аглая», — Сказал и, тягостно зевая, Спросонья в Лету поскользнул! «Уф! я устал, подайте стул, Позвольте мне, я очень славен. Бессмертен я, пока забавен». — «Кто ж ты?» — «Я Русский и поэт. Бегом бегу, лечу за славой, Мне враг чужой рассудок здравый. Для Русских прав мой толк кривой, И в том клянусь моей сумой». — «Да кто же ты? — «Жан-Жак я Русский, Расин и Юнг, и Локк я Русский, Три драмы Русских сочинил Для Русских; нет уж боле сил Писать для Русских драмы слезны; Труды мои все бесполезны! Вина тому — разврат умов», — Сказал — в реку! и был таков! Тут Сафы русские печальны, Как бабки наши повивальны, Несли расплаканных детей. Одна — прости бог эту даму! — Несла уродливую драму, Позор для ада и мужей, У коих сочиняют жены. «Вот мой Густав, герой влюбленный...» — «Ага! — судья певице сей, — Названья этого довольно: Сударыня! мне очень больно, Что вы, забыв последний стыд, Убили драмою Густава. В реку, в реку!» О, жалкий вид! О, тщетная поэтов слава! Исчезла Сафо наших дней С печальной драмою своей; Потом и две другие дамы, На дам живые эпиграммы, Нырнули в глубь туманных вод. «Кто ты?» — «Я — виноносный гений. Поэмы три да сотню од, Где всюду ночь, где всюду тени, Где роща ржуща ружий ржот, Писал с заказу Глазунова Всегда на срок... Что вижу я? Здесь реет между вод ладья, А там, в разрывах черна крова, Урания — душа сих сфер И все титаны ледовиты, Прозрачной мантией покрыты, Слезят!» — Иссякнул изувер От взора пламенной Эгиды. Один отец «Тилемахиды» Слова сии умел понять. На том брегу реки забвенья Стояли тени в изумленьи От речи сей: «Изволь купать Себя и всех своих уродов», — Сказал, не слушая довОдов, Угрюмый ада судия. «Да всех поглотит вас струя!..» Но вдруг на адский берег дикий Призра́к чудесный и великий В обширном дедовском возке Тихонько тянется к реке. Наместо клячей запряженны, Там люди в хомуты вложенны И тянут кое-как, гужом! За ним, как в осень трутни праздны, Крылатым в воздухе полком Летят толпою тени разны И там и сям. По слову: «Стой!» Кивнула бледна тень главой И вышла с кашлем из повозки. «Кто ты? — спросил ее Минос, — И кто сии?» — на сей вопрос: «Мы все с Невы поэты росски», — Сказала тень. — «Но кто сии Несчастны, в клячей превращенны?» — «Сочлены юные мои, Любовью к славе вдохновенны, Они Пожарского поют И топят старца Гермогена; Их мысль на небеса вперенна, Слова ж из Библии берут; Стихи их хоть немного жестки, Но истинно варяго-росски». — «Да кто ты сам?» — «Я также член; Кургановым писать учен; Известен стал не пустяками, Терпеньем, потом и трудами; Аз есмь зело славенофил», —Сказал и пролог растворил. При слове сем в блаженной сени Поэтов приподнялись тени; Певец любовныя езды Осклабил взор усмешкой блудной И рек: «О муж, умом не скудный! Обретший редки красоты И смысл в моей «Деидамии», Се ты! се ты!..» — «Слова пустые», — Угрюмый судия сказал И в Лету путь им показал. К реке подвинулись толпою, Ныряли всячески в водах; Тот книжку потопил в струях, Тот целу книжищу с собою. Один, один славенофил, И то повыбившись из сил, За всю трудов своих громаду, За твердый ум и за дела Вкусил бессмертия награду. Тут тень к Миносу подошла Неряхой и в наряде странном, В широком шлафроке издранном, В пуху, с косматой головой, С салфеткой, с книгой под рукой. «Меня врасплох, — она сказала, — В обед нарочно смерть застала, Но с вами я опять готов Еще хоть сызнова отведать Вина и адских пирогов: Теперь же час, друзья, обедать, Я — вам знакомый, я — Крылов!» «Крылов, Крылов», — в одно вскричало Собранье шумное духо́в, И эхо глухо повторяло Под сводом адским: «Здесь Крылов!» «Садись сюда, приятель милый! Здоров ли ты?» — «И так и сяк». — «Ну, что ж ты делал?» — «Всё пустяк — Тянул тихонько век унылый, Пил, сладко ел, а боле спал. Ну, вот, Минос, мои творенья, С собой я очень мало взял: Комедии, стихотворенья Да басни, — всё купай, купай!» О, чудо! — всплыли все, и вскоре Крылов, забыв житейско горе, Пошел обедать прямо в рай. Еще продлилось сновиденье, Но ваше длится ли терпенье Дослушать до конца его? Болтать, друзья, неосторожно — Другого и обидеть можно. А боже упаси того! 1809
Между Психеи легкокрылой — Психею — душу или мечту — древние изображали в виде бабочки или крылатой девы, обнявшейся с Купидоном.
Что буря в долах разнесла, — Смотри VI песнь «Энеиды».
И долг священныя природы...» — Смотри «Тень Кука».
Баранов, кошек и котов — Это всё, даже и кошки, воспеты в Москве — ссылаюсь на журналы.
Где роща ржуща ружий ржот — Этот стих взят из сочинений Боброва, я ничего не хочу присваивать.
Я — вам знакомый, я — Крылов!» — Крылов познакомился с духами через «Почту».
Видение на берегах Леты. Впервые — сборник «Русская беседа», т. 1, СПб., 1841, стр. 1—10 (особ. нумер.), со следующим примечанием его издателей: «Шуточное это произведение принадлежит ко времени юности знаменитого поэта. Список его сохранился у одного из литераторов, и мы решились напечатать его: оно любопытно, как по отношениям, так и по неподдельному юмору. Русские музы редко шутят, хотя по старинному присловию: «смеяться не грешно над всем, что кажется смешно». Надобно только, чтоб шутка была безгрешна». Сочиненное не позднее октября 1809 г., «Видение» вскоре стало распространяться в большом количестве списков в Петербурге, а потом в Москве, так как Гнедич, которому Батюшков послал стихотворение в Петербург, уже в ноябре 1809 г. не только прочитал его А. Н. Оленину, но и разрешил последнему снять с него копию (Соч., т. 3, стр. 58 и 59). «Здесь оно из рук в руки ходит, а всё из Питера, ибо я никому не дал», — писал Батюшков Гнедичу из Москвы 1 апреля 1810 г. (Соч., т. 3, стр. 86). Письмо Батюшкова к Гнедичу от 3 января 1810 г. показывает, что он сам желал, чтобы его друг ознакомил с «Видением» петербургские литературные круги (см.: «Отчет Публичной библиотеки за 1895 г.». СПб., 1898, Приложение, стр. 12). В 1814 г. или в начале 1815 г. «Видение» было внесено в БТ, по тексту которой напечатано в изд. 1934, стр. 173—181; этот текст дается и в нашем издании. В списке «Видения», принадлежавшем К. Я. Гроту (ПД), стихи 63—65 имеют выразительный зачеркнутый вариант:
Подземны воды справедливы — Дурное мигом поглотят, А для прямых Парнаса чад Созреют вечности оливы. В некоторых списках «Видения» есть эпиграф, представляющий собой несколько переиначенные стихи из IX сатиры Буало: «Ma muse sage et discrète sait de l’homme d’honneur distinguer le poète» ‹«Моя муза, благоразумная и скромная, умеет отделять поэта от порядочного человека»›. Батюшков старательно исправлял и дополнял «Видение» (Соч., т. 3, стр. 59 и 61) и даже «нарочно» сжег все черновики, «чтоб после прочитать на свежий ум и переправить» (Соч., т. 3, стр. 70). В письмах к Гнедичу Батюшков сначала довольно пренебрежительно отзывался о своем произведении: «Этакие стихи слишком легко писать, и чести большой не приносят» (Соч., т. 3, стр. 55), но затем стал подчеркивать оригинальность «Видения» и утверждать, что оно дойдет до потомства — в отличие от произведений писателей-шишковистов. «Произведение довольно оригинальное, ибо ни на что не похоже», — писал он Гнедичу (Соч., т. 3, стр. 61), а в другом письме к нему замечал, говоря о своей «Лете»: «Я скажу тебе мое мнение: она останется; переживет «Петриаду» Сладковского и «лирики» Шихматова, не так, как какая-нибудь вещь совершенная, но как творение оригинальное и забавное, как творение, в котором человек, не смотря ни на какие личности, отдал справедливость таланту и вздору» (Соч., т. 3, стр. 86). Признавая, что в «Видении» «иным больно досталось» (Соч., т. 3, стр. 35), Батюшков все же относил его скорее к области юмора, чем сатиры. «Я мог бы написать все гораздо злее, в роде Шаховского. Но убоялся, ибо тогда не было бы смешно», — говорил он в письме к Гнедичу (Соч., т. 3, стр. 61). Батюшков заявлял (вероятно, не очень серьезно) о своем желании издать «Видение» с иллюстрациями. «Желал бы очень напечатать в лицах это все маранье: для рисовщика карикатур — пространное поле», — писал он А. Н. Оленину (Соч., т. 3, стр. 59). Но вместе с тем, опасаясь литературного скандала, он начал упрекать Гнедича в том, что тот рассказал А. Н. Оленину, кто автор «Видения», с тревогой спрашивал друга, бранят ли его в Петербурге, и справлялся о том, не читал ли «Видение» Шишков (Соч., т. 3, стр. 60, 61 и 62). Шишковисты действительно были оскорблены «Видением» и крайне рассержены на его автора. Это дошло до Батюшкова и произвело на него тягостное впечатление. «У вас на меня гроза», — писал Батюшков Гнедичу из Москвы в Петербург 23 марта 1810 г., сообщая, что на него, по слухам, «более еще вооружится» Державин и что он, «убитый духом и обстоятельствами», «решился оставить все и уехать в чужие краи» (Соч., т. 3, стр. 82). В другом письме к Гнедичу, от 1 апреля 1810 г., Батюшков признавался: «Даже до того дошло, что несколько ночей не спал, размышляя, что-де я наделал» (Соч., т. 3, стр. 85). В 1817 г. Гнедич предложил Батюшкову напечатать «Видение» в «Опытах», очевидно надеясь на то, что это повысит интерес к изданию и принесет автору материальные выгоды, но Батюшков категорически отказался от этого, заявляя, что он не хочет обидеть некоторых осмеянных в «Видении» литераторов: «„Лету“ ни за миллион не напечатаю; в этом стою неколебимо, пока у меня будет совесть, рассудок и сердце. Глинка умирает с голоду; Мерзляков мне приятель или то, что мы зовем приятелем; Шаликов в нужде; Языков питается пылью, а ты хочешь, чтобы я их дурачил перед светом. Нет, лучше умереть! Лишняя тысяча меня не обогатит» (Соч., т. 3, стр. 389). Образы «Видения» были широко использованы арзамасцами. Так, Д. П. Северин в шуточной речи советовал вступающему в общество М. Ф. Орлову не трогать мертвых «халдеев» (то есть шишковистов) и говорил о живых: «Но есть другие, которых купать вам предоставляется. Будьте для них неумолимою Летою» («„Арзамас“ и арзамасские протоколы». Л., 1933, стр. 213). См. также о приготовленной для «Арзамаса» речи Н. И. Тургенева, где отразились образы «Видения», во вступ. статье, стр. 39. Пушкин знал и любил «Видение» еще в юности и внес его в свою лицейскую тетрадь с потаенными стихами. В послании «Городок» (1815) Пушкин писал о Батюшкове и его «Видении», занявшем почетное место в этой тетради:
И ты, насмешник смелый, В ней место получил, Чей в аде стих веселый Поэтов раздражил, Как в юношески леты В волнах туманной Леты Их гуртом потопил... Бобров — см. примеч. к «Посланию к стихам моим», стр. 263—264. В списке «Видения», опубликованном в «Русской беседе», Бобров назван Бобрисом, то есть Бибрисом, как и в ряде других произведений Батюшкова; см. примеч. к эпиграмме «Как трудно Бибрису со славою ужиться!», стр. 325.
Шлафрок — халат.
Фебовы дети — поэты.
Херасков Михаил Матвеевич (1733—1807) — поэт, видный представитель классицизма, автор героической поэмы «Россияда» (вышла в 1779 г.). Хотя Батюшков в «Видении» хвалебно отзывался об этом поэте, в неопубликованной записной книжке он утверждал, что Хераскова «читать трудно» (ПД), в письме называл его «водяным Гомером» (Соч., т. 3, стр. 150), а о «Россияде» говорил: «Я не знаю скучнее и холоднее поэмы» (Соч., т. 2, стр. 312).
Сумароков Александр Петрович (1718—1777) — поэт и драматург классицистической школы, которого Батюшков ценил не только как сатирика, но и как одного из родоначальников так называемой «легкой поэзии» в России (Соч., т. 2, стр. 241).
Княжнин Яков Борисович (1742—1791) — драматург, представитель классицизма. Батюшков высоко ценил его вольнолюбивую трагедию «Вадим Новгородский», изданную в 1793 г. и сожженную по решению Сената (Соч., т. 2, стр. 204).
Певец прелестныя мечты — Богданович Ипполит Федорович (1743—1803), автор поэмы «Душенька», в которой он использовал древнегреческий миф об Амуре и Психее; Батюшков очень любил эту поэму.
Отец стихов «Тилемахиды» — Тредиаковский Василий Кириллович (1703—1769), поэт классицистической школы, автор поэмы «Тилемахида» (1766). Хотя Батюшков в «Видении» ввел Тредиаковского в число певцов, увенчанных «бессмертия лучами», это была не более чем ирония. Подобно многим современникам, Батюшков считал Тредиаковского совершенно бездарным писателем и в «Певце в Беседе любителей русского слова» изобразил его как предшественника шишковистов. В том же «Видении» (ст. 77) он назвал его поэтом, «проклятым от Парнаса» (в некоторых списках «Видения» к этому определению было сделано примечание: «Тредиаковский»).
Барков Иван Семенович или Степанович (1732—1768) — автор непристойных, порнографических произведений.
Хемницер Иван Иванович (1745—1784) — русский баснописец.
Что буря в долах разнесла. Ссылка в примеч. к этому стиху на «Энеиду» связана с тем, что в шестой песне поэмы Вергилия герой, спустившийся в ад, видит на берегах подземной реки толпу встревоженных теней.
Верзляков — Мерзляков А. Ф. (см. примеч. к «Посланию к Н. И. Гнедичу», стр. 266); Батюшков называет его «маленькой тенью», имея в виду низкий рост Мерзлякова, а в дальнейшем приводит цитату из его стихотворения «Тень Кукова на острове Овги-ги» (1805), о чем говорится в примечании к ст. 100. В строках об Эроте Батюшков осмеивает поэму Мерзлякова «Амур в первые минуты его разлуки с Душенькою» (ВЕ, 1809, № 17). В примечании к некоторым спискам «Видения», относящимся к этим строкам, о Мерзлякове говорится: «Амур в стихах его на сорока страницах плачет». Как видно из письма Батюшкова к Гнедичу от 1 апреля 1810 г., Мерзляков не обиделся на то, что Батюшков в «Видении» нарисовал на него карикатуру, и тон его в разговорах с последним «нимало не переменился» (Соч., т. 3, стр. 86).
Фолиант — том.
Писать... всё прозой, без еров. Речь идет о писателе Дмитрии Ивановиче Языкове (1773—1845), отказавшемся от употребления твердых знаков.
Но тут явились лица новы Из белокаменной Москвы и т. д. Здесь говорится об эпигонах Карамзина, издававших в Москве журналы сентиментального направления, на страницах которых появлялись такие произведения, как «Мавзолей моего сердца», «Журнал моих идей» и т. п.
Воспел в стихах... для женщин милых... «Милым женщинам» посвящали и адресовали многие свои произведения поэты-сентименталисты.
Тупей — прическа со взбитым хохлом.
Поэт присяжный, князь вралей — князь Петр Иванович Шаликов (1768—1852), поэт, эпигон Карамзина; см. примеч. к стихотворению «Князю П. И. Шаликову», стр. 316.
Я русский и поэт — Глинка Сергей Николаевич (1775—1847), драматург и журналист, издатель «Русского вестника», в котором Батюшков впоследствии печатался. Батюшков иронически сравнивает Глинку с французским писателем и философом Жан-Жаком Руссо (1712—1778), имея в виду его любовь к творчеству последнего, с французским драматургом Расином (1639—1699), имея в виду трагедии Глинки, с английским поэтом Юнгом (1681—1765), имея в виду его перевод «Ночей» этого автора, с английским философом Локком (1632—1704), имея в виду его статью, где говорилось о воспитании в духе идей Локка. Батюшков утверждал, что в «Видении» Глинка «списан с натуры» (Соч., т. 3, стр. 59). В письме к Гнедичу от 1 ноября 1809 г. он снова осмеял аффектированность патриотизма Глинки, повторяющего в «Видении» слово «русский» семь раз: «Глинка называет «Вестник» свой «Русским», как будто пишет в Китае для миссионеров или пекинского архимандрита» (Соч., т. 3, стр. 58).
Сафо — см. стр. 263. В письме к А. Н. Оленину от 23 ноября 1809 г. (Соч., т. 3, стр. 59) Батюшков объяснял, что здесь речь идет об Елизавете Ивановне Титовой (1770—1846), авторе драмы «Густав Ваза, или Торжествующая невинность», поэтессе Анне Петровне Буниной (1774—1828), произведения которой нравились шишковистам, и Марии Евграфовне Извековой (1794—1830), писавшей посредственные романы и стихотворения. Батюшков тут же рассказывал, что «падение в реку» этих писательниц его самого «до слез» насмешило. Бунина иронически сравнивалась с древнегреческой поэтессой и в «Мадригале новой Сафе», который был сочинен Батюшковым как раз в пору работы над «Видением».
Виноносный гений — сильно пивший поэт С. С. Бобров. Далее Батюшков дает блестящую пародию на высокий стиль Боброва, отличавшийся обилием мифологических и космических образов. Об этом эпизоде «Видения» Батюшков писал Гнедичу: «Бобров, верно, тебя рассмешит» (Соч., т. 3, стр. 55).
Глазунов — см. стр. 264.
Они Пожарского поют. Здесь имеется в виду поэт-шишковист Сергей Александрович Ширинский-Шихматов (1783—1837), напечатавший в 1807 г. драму «Пожарский, Минин, Гермоген, или Спасенная Россия»; ср. примеч. к эпиграмме «Совет эпическому стихотворцу», стр. 327.
Курганов Николай Гаврилович (1726—1796) — автор известного «Письмовника», где была дана грамматика русского языка и словарь, в котором предлагалось заменять иностранные слова русскими. Батюшков в этом месте «Видения» подчеркивает, что позиции Курганова в «Письмовнике» повлияли на Шишкова, давшего в своем «Рассуждении о старом и новом слоге российского языка» словарь с подобными заменами.
Зело — весьма, очень.
Славенофил — А. С. Шишков; см. о нем примеч. к «Посланию к стихам моим», стр. 264. В одном из списков «Видения» Шишков не спасался от вод Леты, а только «Отсрочку получил в награду» как бы для своего исправления (вариант ст. 261). А в некоторых списках «Видения» между ст. 261 и 262 был еще один: «Поставлен с Тредьяковским к ряду». Таким образом, «спасение» Шишкова по существу аннулировалось (см. изд. 1934, стр. 537).
Певец любовныя езды — Тредиаковский, издавший в 1730 г. перевод романа французского писателя Поля Тальмана (1642—1712) «Езда в остров Любви», появившегося в 1663 г. «
Деидамия» — трагедия Тредиаковского (1750).
Я — вам знакомый, я — Крылов. В примечании к этому стиху Батюшков говорит о сатирическом журнале И. А. Крылова «Почта духов», издававшемся в 1789 г. в форме переписки духов с арабским волшебником Маликульмульком. Крылов интересовал Батюшкова и как сложный, оригинальный человек. 1 ноября 1809 г. Батюшков писал Гнедичу: «Крылов родился чудаком. Но этот человек загадка, и великая!..» (Соч., т. 3, стр. 53). Именно как «чудак» Крылов и был изображен в «Видении», законченном незадолго до отправления этого письма; ср. характеристику Крылова в «Послании к А. И. Тургеневу», стр. 235.
<О Бенитцком>
("Пусть мигом догорит...")
Пусть мигом догорит Его блестящая лампада; В последний час его бессмертье озарит: Бессмертье — пылких душ надежда и награда! Конец октября 1809
О Бенитцком›. Впервые — PC, 1871, т. 3, № 2, стр. 226. Входит в письмо Батюшкова к Гнедичу, конченное и посланное 1 ноября 1809 г. (так как стихи находятся в середине письма, они, по-видимому, сочинены в последних числах октября).
Бенитцкий (Беницкий) Александр Петрович (1780—1809) — поэт, прозаик, критик и журналист, член «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств», рано умерший от чахотки. В 1809 г. вместе с А. Е. Измайловым издавал журнал «Цветник», в котором печатался Батюшков. Четверостишие Батюшкова сочинено за месяц до смерти Бенитцкого, последовавшей 30 ноября 1809 г.; в письме оно следует за словами: «Продлите ему, боги, веку! Но он уже успел написать много хорошего...» Батюшков высоко ценил остросатирическое дарование и «редкий, светлый ум» Бенитцкого (Соч., т. 3, стр. 43 и 87). В некоторых стихах Бенитцкого звучала тема наслаждения радостями жизни, роднящая их с поэзией Батюшкова («Песнь Вакху», 1805; «Возвращение Бахуса из Индии», 1809, и др.).
Тибуллова элегия III
("Напрасно осыпал я жертвенник цветами...")
Напрасно осыпал я жертвенник цветами, Напрасно фимиам курил пред алтарями; Напрасно: Делии еще с Тибуллом нет. Бессмертны! Слышали вы скромный мой обет! Молил ли вас когда о почестях и злате? Желал ли обитать во мраморной палате? К чему мне пажитей обширная земля, Златыми класами венчанные поля И стадо кобылиц, рабами охраненно? О бедности молил, с тобою разделенной! Молил, чтоб смерть меня застала при тебе, Хоть нища, но с тобой!.. К чему желать себе Богатства Азии или волов дебелых? Ужели более мы дней сочтем веселых В садах и в храминах, где дивный ряд столбов Иссечен хитростью наемных пришлецов; Где всё один порфир Тенера и Кариста, Помосты мраморны и урны злата чиста; Луга пространные, где силою трудов Легла священна тень от кедровых лесов? К чему эритрские жемчужины бесценны И руны тирские, багрянцем напоенны? В богатстве ль счастие? В нем призрак, тщетный вид! Мудрец от лар своих за златом не бежит, Колен пред случаем вовек не преклоняет, И в хижине своей с фортуной обитает! И бедность, Делия, мне радостна с тобой! Тот кров соломенный Тибуллу золотой, Под коим, сопряжен любовию с тобою, Стократ благословен!.. Но если предо мною Бессмертные весов судьбы не преклонят, Утешит ли тогда сей Рим, сей пышный град? Ах! нет! И золото блестящего Пактола, И громкой славы шум, и самый блеск престола Без Делии ничто, а с ней и куща — храм, Безвестность, нищета завидны небесам! О дочь Сатурнова! услышь мое моленье! И ты, любови мать! Когда же парк сужденье, Когда суровых сестр противно вретено И Делией владеть Тибуллу не дано, — Пускай теперь сойду во области Плутона, Где блата топкие и воды Ахерона Широкой цепию вкруг ада облежат, Где беспробудным сном печальны тени спят. Между сентябрем и декабрем 1809
Тибуллова элегия III. Вольный перевод элегии «Quid, prodest coelum votis implesse, Neaera...» (из кн. III). Впервые — BE, 1809, № 23, стр. 198—199. Печ. по «Опытам», стр. 43—45, с учетом правки стихов 22, 27, 28 и 32, сделанной Батюшковым при подготовке нового издания книги. Исправив элегию, Батюшков затем вовсе исключил ее из плана этого издания. Ст. 22 в ВЕ: «И волны Тирские, багрянцем напоенны». Ст. 28 имел след. вид: «Тот кров соломенный под крышей золотой», а ст. 32: «Утешит ли тогда Тибулла пышный град?» Элегия, переведенная Батюшковым, на самом деле только приписывалась римскому поэту Тибуллу (ок. 50—19 до н. э.), как и вся кн. III, но выдержана в духе его творчества и, вероятно, была написана каким-то поэтом, входившим в его литературное окружение. Батюшков недостаточно знал латинский язык, поэтому, переводя Тибулла, он пользовался не только подлинником, но и французскими переводами элегий римского поэта. Батюшков заинтересовался творчеством Тибулла, по-видимому, в 1809 г.: «Я теперь перевожу от скуки Тибулла в стихи...» — писал он Гнедичу 19 сентября 1809 г. (см. Соч., т. 3, стр. 48). Иногда Батюшков прямо сближал свое творчество с лирикой римского поэта, называя себя «маленьким Тибуллом» (Соч., т. 3, стр. 260). В печатаемую элегию псевдо-Тибулла Батюшков ввел целый ряд образов из элегий, действительно принадлежащих Тибуллу, и расширил и углубил в ней намеченный в подлиннике мотив силы любовного чувства.
