Тревожная служба. Сборник рассказов

Кандидат на должность таможенного инспектора Гёц настолько погрузился в свои мысли, что не сразу услышал, когда назвали его фамилию. Потом медленно поднялся с места. Председатель суда укоризненно посмотрел на него. Гёц с готовностью отвечал на вопросы. Ему разрешили сесть. Он сел и опять стал смотреть в окно.

Они знали о нем все. Пока он находился в заключении, они раскопали все его прошлое. Так чего же ему молчать? Молчание и запирательство не улучшат его положения. В первые дни после ареста его допрашивали люди в штатском. Маленький, на вид тщедушный следователь поразил его тем, что знал о нем такие вещи, о которых Гёц давно забыл. И он решил говорить правду. Во второй раз следователь детально расспрашивал его о специальных курсах, которые Гёц кончил в Таунусе[5]. Следователь завел разговор об одном из фильмов о супершпионе Джеймсе Бонде. Но все, что показывали в фильме, было невинным развлечением по сравнению с трюками, которым обучали слушателей на специальных курсах.

«Для скрытой войны нужны мужчины, а не кисейные барышни!» — так говорил фельдфебель Пройслер, их инструктор. За десять недель на курсах в одном из отдаленных военных лагерей у подножия Таунуса Гёцу не раз казалось, что силы его на исходе. Но он выдержал и успешно прошел обучение.

В программе подготовки некоторые пункты курсанты не понимали, но когда они спрашивали об этом инструкторов, те отвечали уклончиво или многозначительно ухмылялись. Однако пришло время — и все разъяснилось. В последнюю неделю обучения их вдруг перевели в Обер-Урзель. Здесь, вдали от оживленных дорог, находился лагерь американской армии по подготовке специалистов по Востоку.

Курсантов вывели на большой полигон. Затем они пробрались через густые заросли сосняка и достигли блиндажа, через узкие смотровые щели которого хорошо просматривалась близлежащая местность. Последовала команда:

— Ну-ка, покажите, чему вы научились!

На полигоне была построена точная копия одного из участков пограничной заградительной системы противника. Задача, которую поставили перед курсантами, заключалась в следующем: за двадцать четыре часа скрытно преодолеть заграждения и не дать обнаружить себя усиленным дозорам, патрулировавшим по ту сторону контрольно-следовой полосы.

Им строго-настрого приказали:

— Не оставлять ни малейших следов!

Задержание в непосредственной близости от заграждения означало невыполнение поставленной задачи. Неудачникам грозила жесточайшая муштра: им предстояло повторять попытку прорваться на ту сторону до тех пор, пока им это не удастся.

— Кто даст себя схватить, будет повторять упражнение! Понятно?

Вот так это и началось. И часто повторялось. Очень часто. Иногда удавалось выполнить задание. Наконец в деле Гёца появилась запись: «Закончил специальный курс». Да, так это и началось. А кончилось залом суда.

— Обвиняемый, узнаете ли вы свидетеля ефрейтора пограничных войск ГДР Хеншеля?

Гёц повернул голову и увидел стройного солдата с большими спокойными глазами. Да, он узнал его. В памяти мгновенно вспыхнула картина. Это он схватился с Гёцем в то утро. Он и еще офицер. Это он выбил у него из рук оружие, а потом сидел напротив него в автомашине и внимательно смотрел на Гёца, как бы изучая. Гёц вдруг почувствовал, как его охватила ярость, как тогда, у реки. Не повезло ему в то утро...

— Да, — выдавил Гёц сквозь плотно сжатые губы.

По мере того как ефрейтор Хеншель давал показания, напряжение в зале возрастало. Гёц тоже прислушался к его спокойному, ровному голосу. Показания солдата вернули его в прошлое. Но сейчас ему казалось, что все это было совсем недавно. Как случилось, что он, солдат бундесвера, поступил в таможенно-пограничную службу?..

— Вы, дорогой, как раз тот человек, какой нам нужен, — без обиняков начал в казарме разговор с ним таможенный советник Хюбнер. — Идите к нам. Мы приступили к реорганизации погранично-таможенной службы. Нам нужны парни со специальными знаниями, такие, как вы.

В тот же день, после беседы с Хюбнером, Гёц, подписал контракт. В мае он приступил к занятиям в школе погранично-таможенной службы в Бад-Гандерсгейме, которая находилась в ведении Высшей финансовой дирекции во Франкфурте-на-Майне.

Скоро объявился и таможенный советник Хюбнер.

— Все в порядке? Сменили мундир? — весело приветствовал он Гёца. — У меня есть кое-что для вас.

Через несколько дней они поехали на американский военный аэродром в Фульде. Там их уже ждали. Каждый день с аэродрома поднимались вертолеты «Белл ГУ-1», чтобы совершать разведывательные полеты вдоль границы ГДР. Хюбнер и Гёц заняли места в неуклюжем туловище воздушного шпиона. Их сопровождал лейтенант из американского 15-го танкового полка. Они летели на небольшой высоте над сильно пересеченной местностью. Но вот пилот сделал крутой вираж, и они увидели под собой границу: узкие черные полосы вспаханной земли, заграждения из светло-серых бетонных столбов. В долине, по которой извивалась река, возвышались башни города, расположенного прямо у границы. Таможенный советник Хюбнер сунул Гёцу записку: «Изучите внимательно местность, особенно участок границы возле города. Вы закончили обучение в школе. С сегодняшнего дня вы направляетесь в распоряжение пограничного пункта Филиппсталь».

Да, Гёц был счастлив тогда, счастлив и горд, потому что его досрочно выпустили из школы и направили в погранично-таможенную службу. Он гордился и тем, что таможенный советник Хюбнер приблизил его к себе и часто брал с собой на контрольные обходы границы.

— Вы должны знать наш участок границы как свои пять пальцев, — говорил Хюбнер Гёцу. — И особенно организацию охраны границы у фопос[6]. Не скрою, Гёц, на вас я возлагаю большие надежды...

Через несколько дней таможенный советник Хюбнер вызвал Гёца и сказал:

— Мы получили информацию о том, что среди пограничных частей противника в районе Тюрингии ширится деморализация. Эта информация нуждается в подтверждении. Я подумал о вас. По-моему, вы лучше всех сможете выполнить это задание, ведь вы окончили в армии специальные курсы. Что нужно выяснить? В первую очередь боеготовность и настроения солдат противника. Нам нужна точная информация, чтобы окончательно перепроверить имеющиеся у нас другие разведывательные данные...

Гёц хорошо помнил: он не сразу дал ответ. В нем шевельнулись сомнения, и он спросил:

— А какие гарантии вы мне даете?

Таможенный советник Хюбнер воскликнул:

— О чем речь, коллега Гёц! Вы пойдете на ту сторону хорошо вооруженным. Возьмете автомат и достаточно боеприпасов, столько, сколько нужно, чтобы нагнать страху на трусливых зайцев на той стороне. Вот увидите, они сразу дадут стрекача, как только начнется этот маленький фейерверк! — Хюбнер протянул ему портсигар и продолжал: — Не сомневайтесь! Подумайте о своей карьере, мой боевой друг Гёц! Вам предоставляется возможность отличиться. А если, допустим, не все получится, как задумано, так я со своими людьми буду поблизости и мы придем вам на помощь.

И Гёц дал согласие. Каким простым показалось ему задание! Подумаешь, фопос! Он разделается с ними. И что для него стоит преодолеть заграждение? Разве он этому не обучался на курсах? «Конечно, нельзя сказать, что проникнуть в зону — это совсем безопасно, — думал он тогда. — Риск есть! Но это-то и привлекательно. Зато другим докажу: несмотря на заграждение, можно скрытно пробраться через границу. А если столкнусь с пограничниками воны, то перехитрю их».

Операцию таможенный советник Хюбнер назначил в один из октябрьских дней на предрассветный час. Накануне вечером Гёц приятно провел время, получив увольнительную вместе с несколькими сослуживцами. Они пили, говорили друг другу колкости, ехидничали и снова пили. Но Гёц вел себя сдержанно и еще до полуночи расстался с «друзьями». Вернувшись к себе, он сразу лег спать. Гёц хорошо отдохнул и рано утром прибыл на пограничный пункт. Он набил карманы патронами, взял автомат и не спеша направился к своему автомобилю. Решительно сел за руль. Лента шоссе плясала перед глазами в свете фар. Из темноты вынырнули первые дома. Вот и Филиппсталь, поворот к реке. И вдруг он въехал в полосу такого густого тумана, что совершенно потерял видимость. Гёц резко затормозил, машину занесло. Визг тормозов, грохот сильного удара, звон осколков стекла. И затем — тишина. Его оглушило, но сознание он не потерял. Осторожно ощупал себя. Все цело. «Хорошо, что так обошлось, — подумал он. — Операцию все равно нельзя откладывать. От того, что я тут пошумел немного, она не станет более опасной. Конечно, фопос могут подумать, что кто-то собирается перейти на их сторону. Но ведь задание в том и состоит, чтобы проверить их боеготовность, быстроту реакции...»

Гёц взял автомат и почувствовал себя увереннее. Правда, когда над лугом взлетела осветительная ракета, ему стало немного не по себе, но потом по ту сторону заграждения донесся шум мотора. «Это прибыли Хюбнер и его люди, они прикроют меня огнем», — сказал себе Гёц и успокоился. В это время взметнулась вторая ракета, и он подумал, что, может, все-таки лучше убираться отсюда. Собственно, задание он уже выполнил: фопос ничего не предприняли, кроме того, что запустили пару ракет, хотя он и проник в их систему заграждений. И это несмотря на то, что из-за проклятого тумана он случайно наделал шума и заранее выдал им свои намерения. Уязвимость их границы, таким образом, уже доказана, и таможенный советник Хюбнер будет доволен.

Однако, когда Гёц повернул назад, раздались выстрелы. Стреляли в него, пули ложились совсем рядом. Он бросился на землю, твердо решив, отстреливаясь, проложить себе дорогу обратно. Или он или они! Так он думал там, на лугу, в то памятное утро. Однако в итоге он оказался в зале суда, и теперь кандидат на должность таможенного инспектора Гёц держал ответ в качестве обвиняемого.

Хайнц Хеншель сел. Он хорошо видел лицо обвиняемого. Бледное, вокруг глаз залегли глубокие морщины. Закушенные губы нарушителя подергивались, — видимо, он сильно волновался. Когда Гёц посмотрел на него, Хайнц почувствовал в его взгляде жгучую ненависть. Да, этот западногерманский таможенник ненавидел его. В чем же причина? «Он ненавидит меня потому, что я задержал его, — подумал ефрейтор Хеншель. — Но неужели он не понимает, что ведь я, можно сказать, помешал ему стать убийцей?..»

Хеншель посмотрел на своих боевых товарищей, на лейтенанта Вальтера, который подбодрил его, дружески подмигнув. «А ведь Вальтера, — подумал Хеншель, — нарушитель хотел застрелить. И застрелил бы, негодяй, если б я не выбил из его рук оружие». И в душе Хайнца поднялась волна негодования, святой ненависти к нарушителю и его покровителям, о преступных замыслах которых говорилось здесь, в зале суда...

Новое утро куталось в пелену тумана. Ефрейтор Хеншель поднес бинокль к глазам. Чудесное мирное утро. Город просыпался, и пятичасовой поезд увозил шахтеров калийных рудников на работу. Вдоль шоссе на той стороне протянулись длинные щупальца автомобильных фар. Приближался джип Федеральной пограничной службы. Каждое утро он подъезжал вплотную к шлагбауму.

«Здесь пролегла граница двух миров», — подумал ефрейтор Хеншель.

Бернд Фидлер

РЕШЕНИЕ

— Товарищ Ян, школа попросила прислать докладчика, и я предложил вас, — так сказал мой командир взвода, и это было начало всей истории.

Я встретил внимательных слушателей в лице ребят из шестого класса. Радостное волнение охватило меня, когда я после годичного перерыва вновь очутился перед школьниками у классной доски. А они, эти мальчишки и девчонки из шестого, хотели знать все: как мы несем службу на границе, как часто дают нам отпуск, понравилось ли мне в школе и многое другое.

Мне не все сразу удалось рассмотреть, но, конечно, новое здание школы в Н., где я учительствовал до армии. выглядело совсем иначе.

Правда, маленькая белобрысая девчонка, сидевшая за первой партой, сообщила мне, что они скоро будут учиться в новом здании. «Значит, пограничные деревни тоже не забывают», — подумал я.

Прозвенел звонок. Ребята в Н. всегда старались сразу обратить мое внимание на то, что урок кончился. Здесь же все сидели тихо, пока я не договорил до конца.

— Эти цветы для вас, — сказала белобрысая девчонка от имени всего класса, — и приходите к нам еще.

Фрейлейн Шуберт, молодая учительница, принялась что-то отмечать в классном журнале. И только теперь я смог спокойно рассмотреть ее. «Выглядите вы очень хорошо, фрейлейн учительница, — подумал я, — вероятно, вам что-нибудь около двадцати».

— Еще раз большое спасибо, товарищ Ян. Мы очень рады, что вы посетили нас.

«Голос, правда, не совсем соответствует ее внешности, — констатировал я. — Немного грубоват. Но глаза хороши... А теперь надо завязать разговор, товарищ Ян», — подбодрил я себя.

Я узнал, что она два года назад окончила учительский институт в Потсдаме; здесь она преподавала родной язык и историю.

Ну как тут не найти общих интересов? Я сообщил ей, что тоже учитель, а значит, ее коллега.

— Преподавал родной и английский языки, — сказал я. — До призыва в армию полтора года работал в школе.

Контакт установить удалось, но перемена между уроками была слишком короткой. Когда учительница провожала меня к выходу, я подумал, что она не сочтет неуместным мой вопрос о новинках литературы по нашей специальности. И точно.

— Если вас интересуют последние номера журнала «Немецкий язык», заходите. Я живу на Хауптштрассе, рядом с «Консумом»[7].

Разве это не приглашение?

На обратном пути я тихо насвистывал про себя и громче обычного здоровался с встречными в деревне. И причиной тому был не только свежий майский воздух.

Служить в пограничной роте — это совсем не то, что работать в школе. В ближайшие четыре дня нечего было и думать об увольнении. В субботу же я, к счастью, попал в первую половину личного состава, получившего увольнительные.

«Растштетте», деревенское кафе, было ярко освещено. Я пришел туда с товарищами не без тайной надежды, что некая особа тоже появится здесь, чтобы приятно отдохнуть. Играл молодежный оркестр. И я обрадовался этому: мне не по себе, когда современные мелодии играют для молодых людей старики.

Зал был просторным и светлым. Правда, в нем все еще висели украшения от прошлого карнавала, но они не портили настроения. Мы нашли уютный столик. Я сел лицом к входу.

В кафе заходило много посетителей, и среди них было немало привлекательных девушек. Однако я все ждал свою новую знакомую. «Наверное, у нее не оказалось свободного времени, или, может, она куда-нибудь уехала», — утешал я себя. Это, конечно, было слабым утешением, особенно для влюбленного. «А что, если пойти прямо к ней домой и попросить последний номер журнала? — подумал я. — Конечно, в такой прекрасный майский вечер этот предлог наверняка покажется надуманным». И я решил применить другую тактику. «Внезапно и скрытно! — сказал я себе. — Так будет лучше. Ты встретишь ее по дороге от квартиры к кафе — разумеется, случайно, — а дальше будешь действовать по обстановке».

Я извинился перед товарищами — хочу, мол, немного подышать свежим воздухом — и вышел из кафе. Я ошибся, полагая, что ждать на улице легче, чем в кафе. Ее все равно не было. Незаметно для себя я очутился перед «Консумом». Рядом находилась ее квартира. Два окна во втором этаже светились. Я забыл о маскировке: ведь цель была совсем рядом. И позвонил в дверь.

— Фрейлейн Шуберт? — переспросила пожилая дама, окинув меня внимательным взглядом квартирохозяйки, тем взглядом, который мне хорошо был знаком еще со студенческих времен. — Фрейлейн Шуберт пошла к подруге в соседнюю деревню.

Она старалась определить, какое впечатление произвели на меня ее слова, во всяком случае, мне так показалось. И добавила уже дружелюбнее:

— Кажется, они собирались вернуться в наше кафе на танцы.

Я сказал «большое спасибо» и «добрый вечер» и, вернувшись в «Растштетте», занял старое место, которое товарищи держали для меня. Оглядев зал, я стал наблюдать за входной дверью.

Ждать пришлось почти до девяти часов. Наконец она вошла вместе с подругой, но меня не заметила. Многие присутствующие деревенские жители приветливо здоровались с ней. Значит, мою фрейлейн учительницу здесь любили и уважали. И это было мне приятно, да я этого и не скрывал.

С нетерпением ждал я следующего танца и при первых же тактах музыки стремглав устремился к ней. Мой командир взвода, увидев меня в этот момент, наверняка бы удивился: обычно я не отличался резвостью в беге по пересеченной местности. Мой бросок был вознагражден: я опередил других конкурентов и танцевал так, как не танцевал еще никогда. Кроме того, танцуя, я гениально начал разговор о сцене в лодке из пьесы «Флажок семерых отважных»: у меня сегодня было достаточно времени, чтобы заранее обдумать, с чего начать. Легко танцуя, она поддерживала разговор. Но тут оркестр заиграл быстрый танец, и беседу пришлось прервать.

В этот вечер я не раз стартовал таким образом и неизменно приходил первым. Таким образом мы смогли обсудить с ней почти весь учебный план преподавания родного языка в школе. Потом я проводил девушек домой, ее и подругу, очень привлекательную, симпатичную девушку, которая не чинила мне никаких помех. Я никогда не спешу в таких вещах, да и моя фрейлейн учительница тоже была не из тех, с которыми можно позволить себе спешить.

На следующее утро я встал рано, раньше всех товарищей по казарме. Любовь окрыляет — что правда, то правда. Но зато я уделил гораздо больше времени бритью.

Мы, конечно, договорились с ней о следующем свидании, и, конечно, только для того, чтобы продолжить беседу на наши профессиональные учительские темы. Инге — разрешение обращаться к ней по имени мне все же удалось получить в первый вечер — предстояло много поработать в летние экзамены, и я решил, как специалист в резерве, помочь ей.

Так мы узнали друг друга и по совместной работе, что в наши дни случается довольно редко. Она все больше нравилась мне. Правда, иногда Инге казалась немного суховатой, слишком самоуверенной и слишком категоричной в своих суждениях. Так, двум школьникам, убежавшим с урока физкультуры, она записала в дневник выговор, мотивировав это тем, что они подвели класс. И сделала это, не поговорив предварительно с ребятами, не выяснив причины их поведения. Мне показалось, что она поступила слишком строго, однако она не стала обсуждать со мной этот случай. В конечном счете мне даже несколько импонировала эта черта ее характера. Инге казалась мне не упрямой, а более последовательной и настойчивой, чем я сам.

По вечерам мы гуляли, чинно и целомудренно, а кругом буйствовал май. И мне день ото дня становилось все труднее быть благовоспитанным и чинным. Я чувствовал, что и ей тоже. Ведь она уже давно не была пятнадцатилетней девочкой, да и я по крайней мере лет десять как вышел из мальчишечьего возраста. И жители деревни уже не бросали на нас скептические взгляды, а смотрели сочувственно-дружелюбно. Они заметили то, что Инге уже знала: у меня серьезные намерения. Я был влюблен, влюблен сильно. А между тем май прошел и наступал июнь.

С каждым днем мы все больше увлекались литературой и наконец добрались до лирической поэзии. Я даже сочинил, находясь в дозоре, стихотворение, само собой разумеется, не в ущерб служебным обязанностям. А когда я получал увольнительную, мы совершали продолжительные прогулки и уходили все дальше от деревни. А мох в лесу был мягок, как правильно пишут поэты...

Однажды вечером Инге пришла на свидание печальной.

— Нам придется скоро расстаться, — сказала она.

Я подумал, что она имеет в виду каникулы: Инге хотела поехать на море, а я не смог получить отпуска. Но в этом не было ничего трагического. Пару недель я бы как-нибудь выдержал. Я сказал ей об этом и поцеловал, а она спросила:

— Когда ты был последний раз в Берлине?

— Осенью позапрошлого года, — вспомнил я.

— Я люблю Берлин. Прекрасный город! — вздохнула она.

Кто мог бы возразить ей? Ясно как день, что наш Берлин — один из самых лучших городов в мире. Я сказал ей об этом, а она ответила:

— Нужно устроить так, чтобы мы могли жить в Берлине.

— Э нет, — возразил я, — по-моему, и здесь неплохо.

— Да, но Берлин...

Я не придал тогда серьезного значения этому разговору и хвалебным гимнам в честь Берлина.

Наконец наступили летние каникулы. Дети радовались предстоящему отдыху, а Инге — поездке на море. Я, конечно, не испытывал таких восторгов по поводу своей службы, но служба есть служба, и ее нужно нести исправно.

В последний день школьных занятий я получил увольнительную. И попал в самый разгар прощания Инге с детьми. Они любили ее. Со всех сторон ей желали хорошего отдыха, отовсюду слышалось: «До скорого свидания в нашей школе!»

Потом мы пошли с ней на прогулку в наш любимый лесок. Я заметил, что Инге очень уж переживала расставание с детьми.

— Всего лишь несколько недель! — попытался я утешить се. — На море время пролетит незаметно!

В общем, мне пришлось долго успокаивать ее, хотя ей бы стоило утешать меня: ведь это я не получил отпуска.

Путь Инге на остров Рюген лежал через Берлин. Провожая ее на вокзале, я пошутил:

— Не очень-то общайся там с островитянами-отпускниками. Они людоеды, и больше всего им нравятся одинокие путешествующие девушки!

Она рассмеялась и последние минуты перед расставанием не казалась печальной.

Через четыре дня я получил первую весточку — почтовую открытку: «Доехала благополучно. Много солнца. Мне не хватает тебя. Твоя Инге». И в тот же день, когда пришло первое письмо, я случайно встретил Бергера, директора школы, где работала Инге. Тут-то и выяснилось, что она совсем ушла из школы.

Бергер, увидев меня на улице, спросил, как обстоит дело с переводом Инге в другую школу. У меня, наверное, было глупейшее выражение лица, потому что Бергер извинился и сказал:

— Я думал, вы знаете... Фрейлейн Шуберт подала заявление о переводе в Берлин... Мы очень сожалеем. Детям будет ее не хватать.

Мне не сразу удалось придать своему лицу нормальное выражение. «Когда ты был последний раз в Берлине?» — прозвучал в ушах ее вопрос, и только теперь я понял, почему она так тяжело переживала расставание с детьми. Она скрыла от меня, что приняла такое решение. Но почему? Боялась, что я не соглашусь с ней? А может, ее переезд вызван чем-то другим?..

В последующие дни я чувствовал себя прескверно. Ведь любовь не так-то легко вырвать из сердца, не так ли? И разочарование не успокоишь шуткой. Я, во всяком случае, не мог. «Она бросила меня на произвол судьбы» — эта мысль не давала мне покоя. Больше того, она бросила свой класс, хотя знала, как нужна детям, которые очень любили ее. Ну а я? Ведь и мне она нужна тоже! Так я размышлял, ожидая письма, и оно пришло и выглядело совсем безобидным.

«Мой милый Вернер! — писала Инге. — Все устроилось. Теперь я могу тебе об этом сказать. Я не хотела волновать тебя, пока вопрос был не решен. С первого сентября я буду работать в Берлине. Очень рада. Когда ты закончишь в октябре службу в армии, здесь можно найти для тебя работу. Я уже сообщила директору школы о том, что устроилась. Попытайся получить отпуск и навестить меня в Берлине. Надеюсь, ты тоже рад моему переезду, как и я. До скорой встречи. Твоя верная Инге».

А чего мне было радоваться? Из всего письма мне понравилась лишь одна фраза — последняя, но она так мало значила в сравнении с тем, что произошло. Она значила так мало еще и потому, что звучала слишком эгоистично. Какая же это верность, если Инге оставила меня на долгое время? Ну хорошо, пусть она так поступила со мной. А как же школа? Как же ее класс, ее ученики? И все же я любил ее, эту Инге, с ее тоской по большому городу, с ее поспешными эгоистичными решениями. Что в том, если ты заметил некоторые недостатки своей любимой? С ними легко смириться.

Я попросил отпуск, а наш командир взвода хорошо понимал душу солдата.

— По-моему, отпуск вам действительно необходим, — сказал он. — Что, беспокоитесь о невесте?

— Есть немного, — ответил я.