Помоги проекту - поделись книгой:
Секунду мы молчали, потом я спросил:
— Что это за бредятина про заговор старичья?
Мамуля ответила не сразу, а когда ответила, ответ ее показался мне неуместно легкомысленным. Как будто она была под кайфом.
— Не заморачивайся на этом, — сказала она. — Поднимайся наверх и ложись баиньки. Договорились?
На этом разговор был окончен.
Бросив трубку на стол, я двинулся к лифту. Потом вспомнил, что хотел попросить администратора разбудить меня, но мне почему-то расхотелось это делать. Я поднялся к себе, запер дверь изнутри, вошел в спальню и протянул руку к выключателю. Рука замерла на полпути. На моей кровати кто-то сидел. Экран на окне спальни до сих пор был опущен и в ней царила почти полная тьма. И все же можно было разглядеть массивную фигуру.
— Не зажигайте верхний свет, — произнес низкий, лишенный интонаций женский голос.
Массивная фигура на кровати сделала движение и спальня озарилась розовым светом ночника. Передо мной сидела старуха снизу, живехонька-здоровехонька.
— Не ожидали снова увидеть меня? — Мне показалось, в ее голосе прозвучала ирония. Скорее всего, действительно показалось. — А вы быстро отделались от этих сопляков. Молодчина.
— Как вы это проделали? — спросил я.
— Что именно?
Я кивнул в сторону кухни.
— А-а, это. Ничего особенного. Искусный муляж и пол-литра свежей свиной крови. С этим на острове никаких проблем.
— Но зачем? — изумился я.
— Разве не понятно? Чтобы сбить со следа. Слишком много внимания в последнее время к моей персоне. Еще вопросы?
Я кивнул.
— Где вы прятались? В бельевом шкафу? Под кроватью? — Я прекрасно знал, что при ее габаритах было невозможно ни первое, ни второе.
Она осклабилась, явно довольная моим недоумением.
— Не ломайте над этим голову, — посоветовала она. — У каждого свои маленькие хитрости. Лучше скажите, вы поверили тому, что говорили вам эти юные конспираторы? Я имею в виду заговор старичья.
— А следовало бы? — с вызовом спросил я.
Она опять осклабилась, еще шире прежнего.
— Ну, это как посмотреть…
— То есть, — обалдело проговорил я, — вы хотите сказать, что все это может быть правдой?
Она ничего не сказала. Неожиданно легко поднялась с кровати и в два широких шага приблизилась ко мне. В ней было сантиметров сто девяносто, и с высоты своего немалого роста она заглянула мне в лицо. Глаза у нее были холодные, цвета запотевшего стакана. Неотрывно и гипнотически глядя мне в лицо, она подняла руку к голове, ухватила себя за пышные бледно-фиолетовые волосы и сняла их. Бросила парик на кровать. Голова у нее оказалась лысая и блестящая, словно полированная. Потом она начала яростно сдирать с себя кожу. Сначала с шеи и плеч, потом с предплечий и грудины — всю эту морщинистую, обгорелую на солнце, веснушчатую кожу. Она отслаивалась, как если бы это был слой моментального клея. Наконец, старуха подцепила торчащие на горле кожные лоскуты и одним взмахом сорвала с себя лицо. Через минуту передо мной стояла Мамуля. Собственной персоной.
— Ну, чего вылупился? — спросила она. — Не ожидал?
— Но как же? — только и проговорил я. И вдруг меня словно стукнуло: — Я ведь мог вас убить! Вы же сами приказали!
— Но ведь не убил же, — просто сказала она. А пожалуй, и не сумел бы, подумалось мне. Однажды я видел, как Мамуля занимается акробатическими упражнениями, и знал, что физически она подготовлена не хуже бойца спецназа. — И хватит об этом. Докладывай обстановку.
Я послушно доложил. Собственно, и докладывать-то было ничего. Не описывать же свой марш-бросок к Соленому озеру. И без того я чувствовал себя полным идиотом. Мамуля выслушала меня внимательно.
— Ты все сделал правильно, — сказала она, когда я закончил.
— Что я сделал правильно? — уныло спросил я. — Я в полном неведении, тычусь, как слепой щенок. Что, в конце концов, происходит?
Вместо ответа она достала из-за лямки зеленого купальника крошечный серебряный портсигар, вынула из него сигаретку и мундштучок и закурила. Потянуло удушливо-сладким. Табак явно был с примесью дури.
— Разуй глаза, оглянись вокруг, — посоветовала она. — Что ты видишь?
— Комнату, — сказал я.
Она преувеличенно вздохнула и безнадежно закатила глаза. Я, кажется, понял, что она имела в виду.
— Ну, что мы видим, — начал я, как ученик на уроке. — Мы видим вступление в силу нового закона о пожилых людях. Согласно этому новому закону, каждому пожилому человеку, кажется, начиная с семидесяти… или шестидесяти… в общем, неважно… предоставляется бесплатно участок земли за городом и жилье. Видимо, для того, чтобы они могли спокойно доживать свои дни на лоне природы. Так?
— Так, — кивнула Мамуля. — А если копнуть глубже?
— Если копнуть глубже, то некоторые считают, что это чуть ли не резервации для стариков. Мол, вы свое отжили — пора освободить место молодым.
— Отлично, — похвалила Мамуля. — Ну, а если поднапрячься и копнуть еще глубже? Представь себе, всех стариков выпрут из городов… из душных, грязных, пыльных городов, и в радиусе десяти-двадцати километров останется одна молодежь…
— И что? — я все еще не понимал, к чему она клонит.
— А то, дурачок. Не кажется ли тебе, что идея насчет резерваций очень верная? Только дело обстоит с точностью наоборот. Не молодежь, уставшая от засилья старичья, устраивает резервации для стариков, а старики руками молодых устраивают в городах резервации для молодежи. Понимаешь?
— Если честно, — признался я, — не очень. Это же бред полный. Резервации для стариков, резервации для молодежи… Какой в этом смысл?
— Вот это мы и должны понять. Ладно, не заморачивайся, — повторила она вдруг, гася сигаретку и пряча мундштучок. — Я пойду, а ты и вправду ложись-ка баиньки. День у тебя был трудный, а завтра ты нужен мне свежим и без мыслей в голове.
Перед тем как лечь, я выволок из-под кровати чемодан и проверил, на месте ли пластит. Взрывчатка была на месте. Килограммовый брикет, обернутый коричневой парафинированной бумагой. Идеальное средство разрушения. Странно, но в ту ночь я спал, как младенец.
Катаклизмос
За ночь странное сооружение на пляже обрело окончательные формы. Оно походило на инопланетное оружие из дорогого фантастического боевика. Было в нем что-то неприятное и пугающее. Какая-то скрытая угроза.
Администратор за стойкой протянул мне цветной буклет — на черном фоне красным надпись в одно слово: «Катаклизмос». Я совсем забыл о нем, и теперь был неприятно поражен неожиданным напоминанием. В буклетике сообщалось, что городской праздник «Катаклизмос» начинается сегодня вечером на Пальмовой аллее, и открывает его Большой Молодежный Парад.
На Пальмовой аллее стояла вереница туристических автобусов, перед ними колыхалась черная стариковская толпа. Наверное, тут были все оставшиеся в Ларнаке старики. Последние старики города. Плакали дети. Полицейские отделяли их от стариков и сажали в отдельный полицейский автобус. Гаммельнский крысолов наоборот.
Сорокалетняя девушка из «Пафоса» сидела в белом пластмассовом креслице. С моря дул свежий ветер, и она зябко куталась в легкую косынку. Небо из синего сделалось черным, я и не подозревал, что в этом райском уголке может быть такое небо. Я молча протянул девушке зажигалку, и мы закурили.
— Пойдемте ко мне, — жалобно предложила она. В ее голосе было столько отчаяния и мольбы, что отказать было невозможно.
Мари жила на десятом этаже, откуда открывался неплохой вид на море. Нам хватило пяти минут, чтобы удовлетворить друг друга. Мы были слишком напряжены и напуганы для долгих прелюдий. Потом мы стояли на балконе и снова курили. Фантастическое сооружение на пляже было видно отсюда как на ладони.
Она заметила, что я разглядываю его, и вдруг сказала:
— А я знаю, что это за штука.
Я повернулся и внимательно поглядел на нее. Она не шутила. Как и мне, ей было не до шуток. Я не задавал вопросов — просто ждал, когда она продолжит.
— Правда, знаю, — повторила она, будто оправдываясь. — Мне один местный мальчик сказал. Он был со мной вчера вечером. — Она глядела на меня с вызовом. — Да, был. И потом рассказал про эту штуку. Ты, наверно, думаешь, это аттракцион? А это никакой не аттракцион. Это экспериментальный излучатель. Стоит его запустить — и все старичье в радиусе ста метров исчезнет. Все, кому за шестьдесят. Раз — и никого нет. Здорово придумано? Этот мальчик, наверно, думал, что мне двадцать…
Я ошарашенно молчал.
Внизу, на Пальмовой аллее, стартовали набитые стариками автобусы, оставляя после себя разбитые стариковские чемоданы, рассыпанное стариковское белье… Нет, оно понятно… Что может быть отвратительнее, чем тайная геронтократия? И не в какой-нибудь там первобытно-общинной Океании, а здесь, в цивилизованной Европе. В руководстве гимназии — старики, в руководстве города — старики, в руководстве страны — старики… Давно лишенные иллюзий и идеалов молодости, снедаемые старческими болячками и страстишками, впавшие в маразм и паранойю…
Я представил себе мир без стариков. Вот прямо сейчас я закрою глаза, а когда открою их, стариков уже не будет.
Кругом одни молодые, здоровые, полные энергии и сил. И — глупые, наивно-глупые. Люди, лишенные опыта, лишенные прошлого… Может быть, поэтому они так легко дают себя обмануть? А их обманули. Тупо подставили. Потому что никакой это не излучатель против стариков. Помилуйте, какие старики? Последние старики — вот они, спешно покидают город. Через пятнадцать минут в Ларнаке останется одна молодежь. И сегодня она — весело и радостно, под самодовольный рев труб и оптимистичную барабанную дробь — промарширует по Пальмовой аллее в светлое небытие…
Катаклизмос.
Какой красивый, должно быть, этот парад. Светящиеся в темноте палатки с игрушками, сластями, воздушными шариками… тележки с мороженым, попкорном и жареными кукурузными початками… кафешки под открытым звездным небом… И мимо всего этого великолепия — по Пальмовой аллее — стройными рядами с флагами и штандартами в руках… юные барабанщики в белых перчатках… юные морячки в черных фуражках… юные полицейские с полосатыми шнурками вместо галстуков… парни и девушки в народных костюмах… старательно вскидывая голенастые ноги… высоко взмахивая правой рукой… с каждым шагом приближаясь к непонятному, уродливому, тихонько урчащему в темноте устройству… чтобы исчезнуть, раствориться, перестать быть…
Хотел бы я знать, кто придумал эту дьявольскую штуку.
Мы твои послушные птенцы, Мамуля, и мы не задумываясь берем конвертики от неизвестных нам благодетелей. Жизнь давно выбила из нас глупые принципы, и мы многим готовы поступиться. Только вот как научиться подавлять позывы к рвоте, когда становится совсем уж тошно. Вот как сейчас…
Откуда-то издалека ветерок донес короткую барабанную дробь. Последняя репетиция перед парадом. Она вывела меня из оцепенения. Я знал, что делать. Кто бы ни затеял эту грязную игру, я не хочу в ней участвовать. Килограммовый брикет пластита… этого должно хватить… А конвертики… бог с ними, с конвертиками. Остановите такси, Славик, я выхожу.
Ольга Артамонова
Гадкий Барби
Рассказ
«А теперь быстрее крутите пленку, Монтэг! Быстрее! Клик! Пик! Флинк!…»
В ожидании рассвета Максимилиан Барби Кен сидел перед раскрытой коробкой, снятой с платяного шкафа. В коробке среди разного хлама, и поздравительных открыток с чувствительными надписями «Дорогому сыночку от любящих родителей», «С наилучшими пожеланиями от коллег», «Поздравления от внуков ко дню юбилея», лежал большой сверток, завернутый в обложки от старых журналов. Максимилиан развернул его и достал несколько больших тетрадей. На одной, с изображением порхающих сердечек с крылышками, детским неровным почерком было выведено:
Васьмое синтибря.
Здраствуй, дарагой боженька! Абращается к тебе маленький барби Макси каторого ты наверно помниш. Я абращался к тебе два дня назад. Када меня дразнили мальчишки в школе зато што я очень худой и малинького роста. Они абзывали меня глистой и худышкой каратышкой. Надеюсь ты вспомнил меня! Типерь я хочу расказать тебе о том што случилось сиводня днем. Када мои папа мама и старшая сестра Сиси сматрели теливизор. Они очень любят сматреть разные передачи. Папа любит сматреть передачу Сто бландинок. Маме нравится Тубабуба 3. Сиси абажает Малинькие хитрости для бальших девочек. А мой брат Вили Кен бес ума от Ужастных монстров. Боженька в школе ругают меня и ставят плахие аценки зато што я пишу с ашипками. Я надеюсь што ты миня простиш за это. Сиводня мы сматрели перидачу Барби криминал. Пра то как адни барби делают очень плохо другим барби. Мне не нравится эта передача и када я сматрю вмести с ними я очень растраиваюсь. Мой друк Пуфлес Кен из перваво А тоже смотрит эту перидачу и гаварит што это прикольно! Но я не панимаю чево ему нравится. Сиводня в передаче показывали как адин плахой барби пабил харошую тетю и у ее стало некросивое лицо. Мне стало очень страшно што у ее такое лицо и я заплакал. А мама с папой сказали штобы я перистал реветь патому што я уже бальшой мальчик. И што Сиси и мой брат Вили Кен уже сматрели эту передачу в маем возрасте. Но я никак не мог успакоится и плакал все сильнее. Тогда они начали смиятся и говорить как смешно какой смешной глупый мальчик! Плачет как маленький! Мне стало абидно и я пачуствовал себя очень адиноким. Боженька я часто чуствую себя очень адиноким и мне нескем подилится кроме тибя! Все говорят што я страный и што это прайдет с возрастом. Я очень надеюсь. Патаму што это очень плохо када тибя никто не панимает и ты адин! Я даже иногда думаю, а вдруг я не барби? Вдруг я ктото другой ну пупс или Roller Girls? Они живут далеко, в других Раенах. Про них инагда паказывают передачи по теливизору! Я сказал это маме. Я спросил аткуда мы биремся и кто апридиляет што мы барби? Мама сказала што я плохой мальчишка и позвала папу. Папа сказал што у ево ко мне есть мужской разгавор. Он атвел миня в комнату сестры и стал рассказывать как мы рождаемся. Он долго гаварил мне пра цветы у каторых есть пестик и тычинка. Но я ничево не понял. И еще он гаварил што есть призноки па каторым можно апредилить кто ты! Мы Барби Кены папа Вили и я носим сиреневый с блеской костюм. На шее под беласнежным варатничком у нас всигда завязан галстук бабочка. А ис синий черные волосы пакрыты блистящим лаком. Барби Фей это моя сестра и мама. Они носят розовые платья усыпаные пирламутровыми блесками и бусинами. У их соломеные волосы и галубые глаза. Есть еще Барби Принц. У их голубые с блесками платья и коричневые или черные волосы. Это очень красиво канешно. У нас у всех очень хорошее и прапарцианальное слажение. А у пупсов непрапарцианальное. У их бальшие головы кароткие ноги и голые ступни. Их образ жизни атвратитилин и ужасин. Попадись папе в руки хоть какойнибудь пупсик он бы разарвал его на части. Мой папа главный барбишис нашего Раена. Он просто нинавидит кто ни барби. И еще он сказал штобы он больше ни слышал от миня таких слов. Я канешно барби! Настаящий Барби Кен! И када я вырасту я стану дастойным его приемникам. А пака я должен хорошо виста себя и молится нашему дарагому богу каторый тоже канешно барби! Господь Барби Бог! Он создал самых первых барби Адика и Евелитку. Они народили барби Авлика барби Каишку и барби Сафика. Боженька после разгавора с папой мне стало очень хорошо. Я ришил быть примерным барби и выкинуть из галавы все дурацкие мысли. Я очень хачу папрасить тибя о том штобы ты не обижался на миня. Када я штото делаю ни правельно. Я знаю што ты хочеш штобы я был харошим барби. Как папа и мама. Я абещаю тибе што буду очень старатся. Спакойной ночи, боженька!
Первае опреля
Дорогой боженька, я уже немного падрос и скоро закончу первый клас. Я уже делаю меньше ошипок. Но у меня никак ни получается стать савсем хорошим! Хотя я и очень стараюсь! Севодня мы были на главной площади. Патаму што севодня большой празник. Празник независимасти нашего Раена! Там было много красиво адетых барби и все посдравляли друг друга. Папа с мамой паказали мне страшного лахматого старика в грязном сиренивом костюме и савсем бес бабочки. Он седел рядом с бальшим красивым домом. У каторого было много башинок и бальшие надувные шары на крыше. Папа сказал што это Барби-молельня. Старик все время штото гаворил себе пад нос. Рядом с им были разложины старые вещи. Там была бальшая доска в клетачку, и на ей стояли черные и белые фигурки. Мне очень панравились лошадки, и я хотел их патрогать. Но мама запритила потомушто они старые и грязные. Она сказала што старик это Гадкий Барби. Што он заберает маленьких плахих барби и ест их. Если я буду плохо сибя вести, они атдадут меня ему. Канешно я в это ни поверил. Я ведь уже савсем большой. Но мне всеравно стало страшно. Асобено я испугался ево глаз. Они были черные как пуговки на платьи Сиси. Они сматрели на меня. А патом один глаз закрылся и аткрылся. И Гадкий Барби падмигнул мне. Я спрятался за папу. Все взрослые засмиялись. Када мы отошли от Гадкого Барби я спросил почиму он барби? Разви бывают такии барби? И папа прикратил смиятся и стал очень серйозным. Он сказал што Гадкий Барби атребье и пазор всем барби. Што если бы была ево воля он бы с им живо расправился, и што он бы ево… Но мама ни дала папе сказать што бы он ево. Она сказала што хватит и бес ево разбирутся. И што он всюду лезет как затычка в бочку. А от этого только сплашные неприятнасти. А папа сказал што иза таких как она наш Раен полон всякой нечисти. И што они с барбишисами даберутся до ево. Мама взяла меня заруку и мы пошли домой. Дома папа с мамой громко кричали друг надруга и абзывались плохими словами. Но я ни периживаю они часто сорятся. Я все думаю об этом Гадком Барби. Пачему он такой страшный и гадкий? А вдруг он и вправду забирет меня? Я ведь пака еще ни очень хороший барби! Боженька ни дай иму это сделать!
Третие синтября
Здраствуй мой дарагой боженька! Это снова я Макси! Как ты поживаеш? Надеюсь што хорошо! Я поправился вырас и вытянулся за лето, так говорят все взрослые. Спасибо тебе боженька, я думаю што теперь меня больше ни будут дразнить «худышкой-каратышкой». Но я хочу расказать тебе о том што со мной случилось! Я видел море!!! Сиси и мой брат Вили давно гаварили мне што мы поедем на море. Патамушто наш папа участвовал в перидаче «Крутые барби» и выграл. Я был очень горд за папу, што он самый крутой! Сначала мы ехали на желтой такси по нашему Раену, штобы доехать до аткрытого подземнаго хода. Такси очень сильно рычала тряслась, и все время астанавливалась, патамуш-то глохла. Патом мы спустились внис, и было савсем ничево не видно, и мне стало страшно. А патом мы вышли из хода и пришли на кзал. И долго ехали на бальшом поезде. Было очинь тесно и жарко, и я очинь устал и плакал. Дарагой боженька я ведь ни знал тада што такое море и поэтаму капризничал. Канешно я видел море па теливизору, но я ни притствлял и ни думал што оно такое! Ласковое, празрачное, теплое и нежное как руки мамы, када она гладит па голове, или поет песенку. Море это как колыбельная песенка на ночь! А еще оно похоже на мяхкую и теплую пастельку в нашей с братом комнате. А када папа отнес меня в море на руках, я всетаки немного испугался. Такое оно было большое и живое. Море стало весело играть со мной. Качать, бросать и падхватывать меня, словно мой лучьший друг. А ведь у меня нет лучьшего друга, кроме тебя конешно и теперь… моря. Боженька я надеюсь, ты ни обидится на меня за это!
Мы были на море целый день. Родители взяли ссобой еду. Но мне совсем ни хотелось есть, а только быть вместе с моим другом морем. Када наступил вечер, небо стало розовым, а потом сиренивым. Море тоже стало розовым и сиренивым, а в небе за облаком я увидил блистящий месяц. Это было так красиво, как нарисовано у меня на картинке в журнале Милый барби. Только я никода ни думал што так может быть понастоящему. Патом включили очень громкую музыку и мне стало нипосебе. Патаму што музыка мишала морю. У моря тоже была музыка, но только очень тихая и нежная. Я сказал што музыка мишает морю, но все только засмиялись. Патом мама стала ругать меня што я ничего ни ем. А я ни мог есть, потому што море было очень красивое. Папа сказал штобы я бросил свои глупости, ни придуривался, и был как все! Мама сказала што я ничего ни ел целый день. Она стала насильно меня кормить, но меня сташнило. И тогда все закричали што я гадкий мальчишка и испортил красиваю скатерть. Они сказали што больше ни возьмут меня на море. Потому што я ничего ни понимаю и все порчу. Милый, боженька я ни хочу все портить. Я ни хочу огорчать папу и маму. Я хочу быть как все. Но у меня ни получается. Пачему, пачему я нитакой как все? Как мне быть? Памаги мне пожалуйста!..
За окном сгущалась ночь, в ее чернильной глубине дул невидимый ветер, заставляя шелестеть деревья и таинственно мерцать звезды. И в ответ на его порывы пламя керосиновой лампы начало колебаться и чадить, отбрасывая фантастические тени на стене. Максимилиан отложил в сторону дневник, поправил фитиль, пламя еще немного поколебалось, выбрасывая черную струйку дыма, затем успокоилось, и принялось гореть ярко и ровно…
27 синтября
Севодня мне стукнуло двенадцать лет, и я больше не верю в Господа Барби Бога! Ни в Санта-Клауса ни в прочую муру! Это сказки для маленьких, а я уже взрослый барби! На мое деньрождение мне подарили новый сиренивый кастюм и улетную бабочку в красный горошек. Мой брат Вили подарил мне свой быушный мобильник, он хрипит и ни фига ни слышно, но все равно круто. А в барби-сюрпризе мне наконец попался Крюгермен Бешеный Перец, и Сиси пристала ка мне как жеваная жвачка, потому што ей не хватает ево для ее калекции. А мне то што с тово? В замен она предлагает Губку Чпопа Пожирателя, а мне он на фиг не нужен! Я сказал, што я поменяюсь с братом Вили, у него в калекции есть пара прикольных Супермауса. Сиси риально надулась и обозвала меня дураком, но мне это по барабану, она сама полная дура и дастала меня уже! Пусть меняется своим Пожирателем с мамашей или теткой Изабелиткой.
А вобще то, мы славно повесилились! Ели корм с шипучим лайтом и колбасились под «Барби зажигает». У меня были все мои приятили из класса Пуфлес Кен, Тими Кен, Жанеска Фей, Макена Фей и Ванесса Принц. Ванесса это моя девчонка, и все знают об этом, а Пуфлес полез к ей. Ну, я здорово врезал ему, правда и он мне. Потому што я хоть и вытянулся, но все равно худой. А Пуфлес здоровый, как надувная свинья. Взрослые с трудом растащили нас, и начали ругать меня, што я устроил драку на свое деньрождение. Но мой папаша Стенли Кен был доволен. Он хлопнул меня по спине, и сказал: «Ты отличный кен, Макси!». Вобщем было прикольно, но под конец вечеринки, родичи завели шраманку, о том кем я хочу стать. Потому што в следующем году я закончу пять классов, и выйду ис школы. Это конечно клево, но только я щас не знаю што буду делать. Моя мамаша работает розисткой на ндитерской фабрике, она выдавливает кремовые розочки для тортов. Старший брат Вили работает в парикмакерс дизайниром ногтя большого пальца. Это очень крутая профия! Сиси офицантка, но хочит стать шоуменкой. Но это у ее ни хрена ни получится! Для этого есть спецальные барбишоу, а мы же относимся к барби обычным. Я еще не врубился кем быть. Может закончу медицинские телеобучалки и стану медбарби, я в детстве обожал играть в доктор-набор. Но папаша сильно против, он считает што я и так слишком много учился. А нам настоящим кенам это на фиг ни нужно. И лучше всего мне стать, как он этикеточником на паковочной фабрике. Мне чесно говоря по фиг все ихнии советы. Потому што все взрослые дураки и ничего ни понимают в жизни!
30 синтября
Вчера мы с Пуфлесом, Тими и Бади пошли на главную площадь, чтобы прикалоться над Гадким Барби! Говорят, он снова объявился в нашем Раене. Когда мы пришли то сразу увидели ево, он стоял возле Барби-молельни. Перед им лежали всякие штуки, типа старый дырявый ковер, большая доска с буквами, на которые клево давить, картинка с голыми толстыми тетками под синими деревьями, и фигурка лысого мужика, в жилетке с поднятой в верх рукой. Старик опять бубнил себе под нос. Мне стало смешно и даже грусно, и ево я так испугался в детстве! Да это всего лишь грязный старьовщик, и похоже с придурью! Бади сказал, што он бы купил голых теток, для прикола. Пуфлес и Тими начали громко ржать и свистеть, а потом начали кидать в старика агрызки от яблок и помидоры. Один помидор разбился и заляпал и бес того грязный кастюм старика. Темно красное рваное пятно расплылось по сиренивому… У меня закружилась голова и стало плохо в животе. Я сказал штобы они прекратили! Но они не слушали меня, и продолжали кидать в ево, чем попало, и кричали: «Гад-кий Бар-би! Гад-кий Бар-би!». Старик никак ни защищался, но только молча смотрел. Мне показалось как в детстве, што он смотрит прямо на меня.
Я выскочил вперед перед стариком и заорал, што если они ни прекратят, я буду драться. Тогда Пуфлес и все остальные остановились, и сказали, што я псих ненормальный, испортил им всю тусню, а потом ушли. Я здорово расстроился, ну на фиг я полез, ну пусть бы они себе кидались, мне то чево! Теперь они растрепят об этом в школе, и все будут тыкать в меня пальцем, и называть слюнявым придурком!
Старик же, как ни в чем ни бывало, вытер пятно и смахнул агрызки. Потом он снова начал бормотать. Я не хотел возвращаться домой и стал слушать, чево он там бубнит себе под нос. Это были разные слова, расставленные в какой-то порядок, и их было приятно слушать. Я спросил старика, чево это такое? Старик сказал, што это называется
И еще…
Больше я не запомнил, там было слишком много непонятных слов. Ночью у меня в голове, все время крутились эти слова, а потом я услышал какой-то ритм, как мелодия, а под эту мелодию сами сабой стали появляться слова. Другие, мои слова… много слов, они были прямо у меня в голове, из них получались строчки. Со мной так раньше никогда не было, это было…не знаю как сказать… клево! Очень клево! Зашибись! Я вскочил с кровати и стал записывать эти слова, а когда они кончились, я чуть не заорал от радости. Я читал их снова и снова, и даже начал говорить вслух, но Вили заворочался во сне, и я испугался разбудить ево…
Поделиться книгой: