Помоги проекту - поделись книгой:
Голова все-таки болела. Славка поискал пирамидон, вздохнул, лег на диван и решил, что завтрашний разговор с «Баядерой» он начнет с недавно прочитанной статьи. Статья была о машинном реферировании. (То, чем меня заставляют заниматься второй год, сейчас великолепно делают машины.)
«…Высочайший эмоциональный взлет духовных сил, обусловленный глубоким чувством к любимой женщине, как объекту, олицетворяющему высшую гармонию мира, в том виде, как она представлялась художникам тех времен, дали нам множество воистину прекрасных произведений искусства… Данте и Лаура. Феерический взлет пожилого Гете в результате любви к молодой девушке. Платоническая любовь Бальзака…»
Все было правильно. Страница 175 книги В. Д. Авдехина «Процесс психотворчества в художественной литературе» положительно рекомендовала состояние влюбленности как стимул литературного творчества. Веня мечтательно закрыл книгу.
Это произошло случайно. В тот самый раз, когда он старательно вживался в образ Семена Семеновича Крапотникова, Веня вдруг понял, что прошляпил единственного достойного внимания человека.
Двухдневная гонка «по следу» привела Веню в норковый питомник. Приземистая вольера и домик конторы стояли в узком каменистом распадке. Веня шел, спотыкаясь о камни, и чертыхался.
Дверь в контору была открыта. Веня поднялся на крыльцо, растерянно прикидывая, как объяснить свой визит, и нос к носу столкнулся с девушкой. В одной руке она несла лоток с мусором, а в другой держала веник.
— Ой!
— Изви… — начал было Веня, но поперхнулся.
Ее звали по-русски Соня. Но у нее было второе, местное имя — Каткаль, что в переводе значит «подснежная вода».
Кроме того, Крапотников прозвал ее в шутку Тамерланом. По его мнению, целые улицы, поселения и города мужских сердец должны были разбиваться вдребезги при одном ее появлении. И он не так уж преувеличивал.
Она унаследовала от матери хрупкую стройность таежных женщин, женщин древнего охотничьего племени. Отец ее был потомком бородатых мужиков, остановившихся покурить на берегу Тихого океана. Соня-Каткаль-Тамерлан.
Половины этого было достаточно, чтобы беспощадный меч Тамерлана опустился на забитую поисками экзотики Бенину голову.
Утром Славка шел в институт, чувствуя, что за ночь его голова многозначительно опустела. На ученый совет он все-таки опоздал. В темном коридоре стоял реставрированный бюст питекантропа. Пахло пылью и сигаретами. Из-за стеклянной двери доносился голос его бывшего однокурсника Тольки Чернышева. Делового парнишки.
«…Концентрация данного вида вопреки экстенсивности распространения отдельных его разновидностей…»
Речь шла об озерных блохах, их Толька Чернышев решил двинуть на корм карпам.
Светловолосый, круглолицый тихоня, Толька до конца курса прошел непонятым человеком. Он все молчал и все ходил на разные кружки, когда остальные просто с ума сходили по баскетболу. Потом стал председателем СНО, потом нашел идею о водяных блошках. Попав в этот биологический институт, Толька быстро оперился.
В лаборатории Славка стал прибирать свой стол. Выписки, списки, рефераты, папки с ярлычками и ярлычки с пометками разноцветной тушью. «Баядерская нумерация». Его руководителя доцента Мироненко прозвали «Баядерой» за умение хорошо, соблазнительно говорить.
В коридоре возник сдержанный гул голосов. Чья-то голова ошалело заглянула в дверь и моментально исчезла. Вошел Чернышев. Он вытирал платком испачканные мелом пальцы…
Славка молча поманил его к себе. От удивления Чернышев приоткрыл рот и остановился.
Славка вынул из кармана мятую записку.
— Твоя работа?
— Ты о чем? — почему-то шепотом сказал Чернышев.
— Я про записку. Бризы там, тайфуны. Калиостро в тапочках.
— В тапочках?
— Можешь идти.
— Слушай, — сказал Чернышев, — я вроде понял.
— И что же тебя осенило?
— Ты вчера в библиотеку отписан был? Все правильно. Прихожу я утром к директору. Ну, надо было. Секретарша сидит позевывает. Говорит, занят. «Кто?» — говорю. Ну, знаешь, вдруг из китов кто. Иногда полезно подождать. «А!» — говорит она и машет рукой. Я раз — в кабинет. А там сцена, смеха не хватит. Директор за столом красный весь. Пилит по горлу ладошкой. Отказывает. А напротив какой-то чудак. Видно, что от сибирских руд, и тоже себя по горлу ладошкой, надо что-то ему позарез. И спокойно сидит твой «Баядера» и крутит пальчиками.
«Мы же не отраслевой институт!» — колотит себя по груди шеф.
«Был в отраслевом», — отвечает тот, маленький.
«Нет у нас таких специалистов! Ну скажите хоть вы, Мироненко!»
А Мироненко этот твой этак улыбается и шутит тонко: «Агрессия через головы ветеринаров, Вениамин Петрович».
Тут директора допекло: он сел и говорит так устало: «Решайте сами…» Это «Баядере»! «Ваш, — говорит, — отдел». А тот говорит: «Не могу решать, у меня сейчас из сотрудников только один Беклемишев». Тот сразу же карандашик, ага, Беклемишев. «Ну, спасибо, — говорит, — знал, что поможете». Шляпу в руки и — с приветом. Те ему вслед: «Куда же вы?» А его уже нет. Это страшный человек, Славка. Поверь опыту.
— Ну, страшного ничего нет, — на всякий случай сказал Славка. Теперь он совсем перестал что-либо понимать.
Гул голосов в коридоре затих. За стеной Миха Ступарь меланхолично напевал танго «О светоч грез моих». У него — дело, не то что выполнять работу автомата в библиотеке.
Дверь открылась.
В комнату вошел незнакомый человек.
— Здравствуйте, — сказал он и снял шляпу.
Мудрые, чуть грустноватые глаза старого лешего были у этого человека. Оттопыренные уши и ехидных размеров нос составляли его лицо.
— Здравствуйте, — сглотнув от волнения слюну, сказал Славка.
Шляпа качнулась и опустилась, закрыв голый, как коленка, выпуклый череп мудреца.
— Здравствуйте, — повторил он. — Вы Беклемишев?
— Ага, — опять почему-то сглотнув, сказал Славка. — Вы это по интуиции или по информации?
Человек хитро улыбнулся. Сумасшедшая веселинка скакнула в его глазах.
— Крапотников, — представился он. — Директор норкового питомника. В местах отдаленных…
Славкина мысль обежала кругозор событий. Цепь фактов с лязгом сомкнулась. Странный человек широко улыбнулся. Славка улыбнулся еще шире.
— Мне рекомендовали вас как лучшего специалиста по норкам, — вкрадчиво сказал незнакомец.
— Без меня меня женили, — осторожно отпарировал Славка. — Я узкий специалист по грызунам.
— Давайте напрямик.
— Идет.
— У меня умирают маленькие коричневые звери, — серьезно сказал странный человек. — Каждый день я кидаю на свалку золотые рубли международной валюты. Мне нужен толковый специалист. Я не упрашивал бы вас, как мальчишка, если бы вы не были последней надеждой.
— Ваша последняя надежда видела норок три раза в жизни. Два — на экскурсиях в музей и один раз — на препараторском столе.
— Готова койка с видом на океан.
— Океаны принимаю только по распоряжению начальства, — сказал Славка. — А какой океан?
— Тихий.
— Черт возьми! И все-таки идите к начальству.
— Ваше согласие — и я через пять минут принесу вам подписанное командировочное удостоверение.
— Вы действительно страшный человек, — усмехнулся Славка. — Теперь я все понял. У вас, не обижайтесь, паранойя. Идефикс по-научному. С такими, как вы, невозможно бороться.
— А может, поговорим по-хорошему? Не боитесь поговорить по душам с параноиком? — человек сказал это тихо, почти грустно.
— Идет!
Они встали. За стеной Миха Ступарь в темпе «форте» насвистывал румбу. Видно, идет работа, решил Славка. Бюст питекантропа смотрел в темноту коридора слепым взглядом. Из-за стеклянных дверей доносился голос очередного докладчика.
Их встретила зеленая трава аэродрома. (Скажи, пожалуйста: здесь растет трава.) И ветер донес знакомый по мальчишеским снам соленый запах. (Это пахнет Тихий океан. Почему его не видно?) Навстречу им двинулся жердеобразный человек в длинном, до пяток, плаще. Человек стеснительно пожал Славке руку и сказал басом:
— Згуриди.
— Грек, — скороговоркой прокомментировал Крапотников. — Единственный грек на все побережье. Единственный закройщик плюшевых жакетов на сто тысяч квадратных километров.
Обшарпанная «Победа» крутила их по узким деревянным улицам. Шофер был в ковбойке и почему-то в зимней шапке.
Машина остановилась у деревянного одноэтажного домика. Полная женщина в ситцевом платье открыла им калитку.
— Прошу, — сказал Згуриди.
Низенькая чистая комната была убрана с тщательностью. Беклемишеву нравилась и эта комната, и горшки с фикусами у окон, и даже картина с Иваном-царевичем и девицей на сером волке. Полная женщина с церемонными извинениями накрывала стол. Згуриди принес откуда-то цветной графинчик.
— За знакомство, — сказал он, наливая в рюмки.
Только Крапотникову не сиделось на месте. Он рассказывал Славке о вольерах, холодильнике, каком-то микроскопе. Было ясно, что ему очень хочется немедленно схватить Беклемишева за руку и потащить в питомник к норкам. Полная женщина с улыбкой наблюдала за ним. Видимо, Крапотников был в этом доме свой человек.
— Молодой человек будет спать после дороги, — сказала женщина. — Ваших норок он посмотрит и завтра.
— Я живу здесь седьмой год, — сказал Згуриди. — Два года назад здесь работали геологи. Очень насмешливые молодые люди. Они все удивлялись, почему я грек. «У тебя должна быть фелюга, Згуриди, — говорили они, — какой же ты грек без фелюги?» Я послушал их. Действительно, живу, можно сказать, на берегу Великого океана, а фелюги нет. Я купил себе очень большую шлюпку. На ней есть мотор. «Мотофелюга», — так сказали геологи. Вы можете брать ее когда угодно. Здесь много рыбы. Но редко бывает погода.
Они пили какой-то сладкий ликер. Наверное, от него Славке в самом деле хотелось спать. Казалось, что он сидит в этой комнате сто лет. За тысячи верст отсюда остался город с библиотекой, курилкой, идеями доц. Мироненко и стихами о мирах, написанными карандашом на серой гранитной колонне.
— Фелюга должна быть с парусом, — сказал Славка.
— Не умею шить парус, — усмехнулся Згуриди. — Могу сшить юбку-кринолин, но не знаю, как делать парус. Кроме того, у настоящей фелюги мачта должна быть из дерева кипариса. Его нет здесь.
— Чепуха, — сказал Семен Семенович Крапотников. — Исправный мотор, вот и все кипарисы.
Было обычное утро. Оно принесло туман. Туман пах йодом и рыбой, потому что на берегах Тихого океана туманы всегда пахнут так. Он висел на иголках лиственниц и серебрил стены домов.
В это утро Веня Ступников проснулся без пятнадцати семь. Его разбудил будильник. В сущности, Вене незачем было просыпаться именно в это время.
После визита директора норкового питомника в музей не забрела ни одна живая душа. Но Веня-то твердо знал, что уважающий себя писатель должен начинать день чашкой кофе и сигаретой. И необходимо, чтобы это было пораньше.
Веня пил кофе, курил и мыслил. За окном стояла белая муть. В раскрытую форточку бежала сырость. Это был знаменитый туман Охотского побережья. Жизнь снова оказалась очень сложной. Из-за того, что в каком-то проклятом питомнике дохнут норки, он, Веня Ступников, не имеет ни минуты покоя. Каждый день он как идиот тащится в эту долину. Два дня подряд приходилось доказывать, что он историк и ни черта не понимает в животноводстве. Потом еще два дня по ЕЕ просьбе таскался по всем учреждениям города в поисках помощи. Кажется, он узнал в лицо всех служащих городка. Директор питомника, тот самый злополучный чудак, исчез в неизвестном направлении.
По ночам на память ехидно приходит некий далекий город и… так или иначе приходится заниматься самокритикой. А кому это приятно? Соня-Каткаль-Тамерлан. Она заставила его даже к этим норкам относиться с уважением, хотя он с детства терпеть не мог кошек, ворон и прочую живность. И сама она похожа на норку. Движется быстро, бесшумно, и кажется, что тело ее скручено из какого-го диковинно упругого материала, Черт, на соревнованиях по гимнастике не видел такого! Интересно, а норки ехидные или нет? У нее-то ехидства на пятерых.
Сегодня ночью он нашел идею. Питомник будет спасен. Он напишет громовую газетную статью. Статью, которую будут рвать из рук миллионы. Каждая фраза как бомба.
Например. Он начнет с песни Монтана о Мари, которая носила норковую шубку. Мари гуляла в норковой шубке по Парижу, и все девушки завидовали ей, а парни на улицах шли следом, как лунатики.
А разве наши девушки не имеют права ходить в норковых шубках? Далее можно написать о достоинствах норковых шкурок.
В грустной французской песенке Мари кончила плохо. Она состарилась, и состарилась ее шубка. Мари стала никому не нужна.
Каждая девушка имеет право столько носить норковых шубок, сколько ей угодно. Но для этого нужны норки. А что же творится в нашем питомнике? Далее сплошные разрывы гранат.
Веня кончил пить кофе и закурил еще одну сигарету. Материал о норках складывался прекрасно, Только надо все хорошо обдумать.
С восьми утра Славка Беклемишев был уже в питомнике. Он наблюдал, как кормят норок. Маленькие коричневые зверьки с хрустом уничтожали рыбу. Они были веселы и явно довольны жизнью. Потом Крапотников провел Славку смотреть на больных. Это был полный контраст. Норки лежали у стенок вольер и безучастно смотрели на Беклемишева. В кормушках лежала нетронутая рыба. Один зверек был, по-видимому, мертв. Беклемишев попросил вынуть его. Зверек был невероятно худ. Сквозь шерсть просвечивала синяя, истощенная кожа. Никаких внешних заболеваний не было видно. Беклемишев чувствовал себя отвратительно.
Поделиться книгой: